Настоящая жизнь

Дата публикации: 28 Сен, 2009
Название: Настоящая жизнь
Автор(ы): Chandani Shinigami
Бета-ридеры(ы): Okami
Жанр: AU, angst, dark, мистика
Фэндом: Naruto
Пейринг: Саске/Итачи
Рейтинг: R
Дисклеймер: "Наруто" придумал Кисимото-сан
Предупреждение: яой, OOC всех и вся. AU. Саске - семе!
Размещение: только с моего божественного дозволения. Смайл.
Описание: четырнадцать дней из жизни братьев

* * *

День 1. Суббота
***
Саске кричит, исступленно царапая ногтями паркет. Одеяло обвилось вокруг щиколоток, футболка задралась, открывая бледную кожу живота, взлохмаченные волосы зацепились за гвоздь, торчащий из пола. Комната погружена во тьму, свет от единственной лампы под темным абажуром жидкой лужицей растекается по столу. За окном то и дело проносятся машины, сверкая фарами по стенам и освещая зажмуренные глаза, напряженно сжатые губы, судорожно вздымающуюся под футболкой грудь Саске.
Дверь в комнату открывается, резко ударившись о стену. Юноша, все еще тяжело дыша, вскакивает и испуганно оглядывается. Лампа на столе, оставленная включенной, исправно светит только на раскрытую тетрадь, оставляя стены грязно-коричневыми. Саске, с трудом поднимаясь на ноги, садится на кровать, с которой упал во сне, и ловит брошенный братом ком одеяла.
- Кошмар? – голос у Итачи чуть недовольный и сонный, будто он на самом деле спал.
- Вроде как. Играешь роль хорошего старшего брата?
- Не груби старшим, - Итачи чуть толкает брата, вынуждая лечь, и укрывает. – Немудрено, что тебе приснился плохой сон. Нечего спать на полу.
- Я не сплю на полу!
- Значит, хватит падать с кровати. Я ушел.
Саске недовольно трет щеку, к которой прикоснулся брат. Глаза блестят в тусклом свете, осматривая комнату. Взгляд выхватывает тонкую прядку, лежащую на полу, руки сами тянутся к затылку: проверить, нет ли крови. Прикосновение приносит боль, но Саске терпеливо ищет маленькую ранку, оставленную вырванными волосами. Крови почти нет, есть только боль и странное тянущее ощущение, будто кожу под волосами дергают, снимая скальп. Передернувшись, Саске делает над собой усилие и отнимает пальцы, разминающие пострадавшее место.
***
Итачи наливает младшему брату чай, привычно напоминая, что тот опоздает, если будет продолжать так медленно есть. Саске задумчиво жует поджаренный хлебец, запивая его зеленым чаем из кружки, и на напоминание не реагирует. Кое-как съев кусочек хлеба, он залпом допивает горячий чай, закашливается, подхватывает портфель и выбегает из дома, почти не хлопнув дверью. Через час Итачи достает из шкафчика таблетку, запивает ее стаканом холодной воды из-под крана и тоже уходит, старательно поскрипев ключом в замке.
Возле дома когда-то был газон, теперь заросший травой и изгаженный соседскими собаками. Итачи брезгливо морщится, взглянув на очередного уродливого пса, и быстрым шагом идет к изрисованной граффити арке. Около здания бывшего детского сада сидят на скамеечках бабушки, выгуливающие кошек на коротких поводках. Итачи привычно проходит мимо них, кивнув соседке со второго этажа. Старушка лучезарно улыбается ему в спину и начинает рассказывать подружкам, какие у нее хорошие соседи. Она бы наверняка не стала так расхваливать Учих, если бы в их квартире не была сделана звукоизоляция. Солнце нехотя освещает заплеванный семечками асфальт и горку окурков у стен домов, бродячая собака обнюхивает кость с островками мяса.
Около двери университета красуется отвратительная лужа блевотины, которую уборщица, громко ругаясь, пытается смахнуть на клумбу с петуниями. С разбегу перепрыгнув через мутные потеки, Итачи вбегает в холл Университета, неизбежно врезавшись в зазевавшегося первокурсника.
***
Саске небрежно бросает портфель на стол, садится на расшатанный стул и опускает голову на заляпанную грязью ткань. Старичок, продающий лекарства, неодобрительно косится на наглого мальчишку, но молчит. Сморщенные руки мнут рецепт, поднося его к лицу, ловко подхватывают из ящиков разноцветные бутылочки, постукивают по крышечкам, проверяя, плотно ли они пригнаны. Саске восхищенным взглядом следит за ловкими движениями аптекаря, с возрастом не потерявшими былой быстроты.
- Держи, - пакетик с таблетками шуршаще приземляется в подставленную ладонь Саске. – Учти, отдаю тебе лекарства только потому, что Итачи позвонил и предупредил. Ты кем ему приходишься?
- Родственником, - чиркает «молния» замка, скрипят по кафелю железные ножки стула. – Я к вам еще две недели ходить буду, потом уеду.
- Хорошо, не придется значит ночью положенные ему дозировки собирать. Будешь же ждать, как сегодня?
- Да, буду. А почему весь пузырек отдать нельзя? Сразу? Ходить далековато…
- Раз так делаем, нельзя значит. Иди уже, мне скоро аптеку открывать. Завтра пораньше приходи. Поговорим.
- Зачем говорить? Я не люблю. До завтра.
Саске мигом перестает нравиться этот неулыбчивый старичок, говорящий рублеными фразами, использующий приказной тон. На улице моросит дождь, тротуары ощетиниваются черными зонтиками, купленными у высыпавших из тепла торговцев. Совсем маленькие дети пытаются ловить капельки руками и возмущенно верещат, когда их затаскивают в укрытие. Саске размеренно шагает по улице, осматриваясь по сторонам, разглядывая выражения лиц идущих навстречу ему людей.
***
В Университете темно: кто-то снял все лампы дневного света, оставив лишь тусклые лампочки на лестничных площадках. В компьютерном классе побили мониторы, так что студенты пишут программы в тетрадях, натужно скрипя ручками. Итачи бегло проглядывает код однокурсника, тыкая пальцем в неопределенную переменную. Однокурсник хлопает себя по лбу, кивает и принимается скрипеть дальше.
Итачи первым сдает листок с ровно выписанными строками и отправляется в коридор, прикручивать на место заляпанные известкой лампы. Мимо него проходит выпившая толпа, оставляющая в спертом воздухе спиртовое зловоние. Электрик витиевато ругается, прячет бутылку дешевого саке под куртку и в очередной раз забирается на стремянку. Говорит, что Итачи – хороший парень, в отличие от некоторых оболтусов, и может оценить значимость Университета в жизни человека. Вспоминает Микото Учиху, маленького мальчика по имени Итачи и его отца, сурового декана факультета Информационных Технологий. «При нем такого не было», - электрик достает заветную бутылку, открывает и делает большой глоток. Итачи отказывается от протянутой склянки и уходит курить на улицу.
***
Саске отбирает у брата сигарету и затягивается, с улыбкой выдыхая дым. Глаза Итачи выражают бессильный упрек, пальцы ловят хрупкое запястье и выворачивают, заставляя руку разжаться. Младший брат хныкает, зачищая пятно от упавшей на ковер сигареты. Итачи поудобнее устраивает голову у него на коленях, протягивая треснувший стакан с янтарной жидкостью. Последний коньяк, оставшийся от родителей, они выпивают быстро, всю бутылку, не оставляя на завтра.
- Знаешь, у каких-то народов принято поздравлять с годовщиной смерти, - Саске играет с волосами старшего брата, заплетая тонкие прядки в косички.
- Что ты делаешь? – Итачи, выпивший большую часть бутылки, не вполне владеет языком. Взгляд у него отсутствующий, задумчивый и нежный. – Нет, не знаю. И знать не хочу.
- А мы напиваемся. И плачем. Иногда.
- Что еще делать? Радоваться? Танцевать?
- Наверное. Я не знаю.
- Не знаешь – молчи, - Итачи садится, снимает помятую рубашку и растягивается на диване. Саске наклоняется над ним и смотрит в устало прикрытые глаза, садится на свободный край. – Ну?
Поцелуй – словно ритуал, необходимый, отрезвляющий, возвращающий к реальности. Влажные губы, отдающие горечью коньяка, широко раскрытые глаза, подернутые мутью опьянения, дрожащие руки, стремящиеся обнять и притянуть родного человека к горячему телу. Пьянящее больше, чем алкоголь, осознание преступности непреодолимых желаний. Меняющий температуру воздух, не желающий остаться безучастным, страстное стремление разгоряченных тел стать ближе, слиться, пусть только прижавшись друг к другу.
Итачи приходит в себя, лишь когда Саске начинает кусаться, и обнимает брата, прижимая его к себе. Медленно приходя в себя, успокаивая бухающее в груди сердце, они лежат на узком диване. Еще один поцелуй, долгий, ленивый, спокойный – и Саске встает на холодный пол босыми ступнями, достает из шкафа одеяло, укрывает Итачи.
В темной комнате по-прежнему горит лампа, отбрасывающая тень на открытую тетрадь. На чистой раньше странице красным карандашом нарисована черта, перечеркивающая первую строку.

День 2. Воскресенье
***
Утро в городке выдается на редкость солнечным, тяжелые тучи наконец расходятся, открывая приторно-голубое небо. Свет лампы растворяется в лучах солнца, становясь ненужным, но Саске не выключает ее, когда идет на кухню. На полу в коридоре смятым комом лежит одежда, отложенная для стирки, в раковине на кухне стоит под струей воды сковородка. Пахнет чем-то горелым, сигаретным дымом и отцовским одеколоном. За столом сидит Итачи, задумчиво наблюдающий за вялыми потугами покалеченной мухи взлететь. Маленькие крылышки аккуратно уложены на край стола, и кажется, что муха ползет именно к ним, надеясь на чудесное исцеление. Саске сметает насекомое на пол.
- Что ты делаешь, идиот? – голос у Итачи спокойный, но в глазах появляются знакомые сумасшедшие искорки, а пальцы, держащие сигарету, нервно дрожат.
- Ты выпил таблетки?
- Нет, черт тебя побери! И не буду! – стол возмущенно трещит под ударом, Саске отскакивает в сторону, открывает шкаф и бросает брату флакончик.
- Выпей. Пожалуйста. И иди спать.
Итачи подчиняется, как это бывает всегда. Обнимает младшего брата за талию, прижимает к себе и несколько минут сидит так, всхлипывая. Он лучше, чем Саске, помнит изувеченные трупы и собственные окровавленные руки. Он помнит, как полицейские, обнаружившие в зловонной квартире полумертвого от отравления мальчишку, не заподозрили его ни в чем. Он помнит, как пожилой психолог мягко расспрашивала его об убийце, а он упорно молчал, чтобы после слов утешения сорваться. Помнит слащавые речи психиатра, уверявшего, что все хорошо, что он нормален. Помнит, как год спустя в психбольницу явился Саске, растрепанный, похудевший, весь в синяках. И то, как долго и нудно разговаривал с ними адвокат. Саске же помнит только неприятный запах, от которого слезились глаза, и темнеющие на глазах лица родителей. Итачи оттаскивал его от трупов, закрывал дверь в гостиную, в которой лежали на ковре безжизненные тела, и обнимал, не позволяя вырваться. Тогда они и научились целоваться, прижимаясь друг к другу, засыпать и просыпаться вместе.
Итачи устраивается на диване и притягивает к себе младшего брата. Привычный поцелуй приносит знакомое ощущение расслабленности и единения. Саске чувствует горький лекарственный привкус во рту, соленость крови, выступившей из потревоженной ранки, интимное касание горячего тела под ним. Ему кажется, что нет сейчас разделения на него и Итачи, что оторваться от поцелуя нет никакой возможности, что стоит только отодвинуться – и брат исчезнет, оставив после себя только неуютные складки на одеяле.
***
Итачи просыпается только ближе к вечеру, когда Саске заканчивает стирать и готовить ужин. Будит его звон разбившейся тарелки, выскользнувшей из намыленных рук, и короткий вскрик. Вынимая из поврежденной ступни брата осколок, Итачи благодушно ругается, улыбаясь, с улыбкой же забинтовывает глубокую царапину. Саске морщится от боли, но смеется тому, как заботливо касаются кожи ловкие нежные руки.
- Не дергайся ты, криво забинтую – сам виноват будешь.
- Неа, ты ни в жизнь не сделаешь что-то плохо. Тем более то, что умеешь.
- А вот возьму – и сделаю. Назло, - Итачи насмешливо щурится, наблюдая за тем, как брат ковыряет облупившийся лак на дощатом полу. – Жаль, что мы только две недели можем жить с тобой… так.
- Как – так? – Саске отдирает от доски щепочку и вертит ее в руках, будто размышляя, как у него это получилось.
- Как братья. Как живые люди. Вдвоем…
- Не мели чушь. У нас остались сигареты, правда? – последний виток бинта Итачи закрепляет булавкой, проводит кончиками пальцев по ткани.
- Бросай эту грязь, пошли в гостиную. Зачем пол портишь?
***
Сквозь мягкие перекаты музыки прорывается преступно громкий перезвон часов, отбивая восемь. Саске лежит поперек разложенного дивана, используя живот брата как подушку. Итачи рассеянно смотрит на мерцающий экран телевизора и перебирает жесткие черные волосы, зарывается в них ладонями. В комнате темно, телевизор бросает слабый синеватый свет на братьев, делая их кожу мертвенно бледной, за легкой шторой смутно светят уличные фонари. Гостиная съеживается до размеров постели, повисает в пустоте окно и пол перед ним. Саске это забавляет, он пытается найти в темноте очертания знакомой мебели, но выступают вместо нее силуэты людей из иного мира, одетых в причудливые костюмы.
Итачи проводит ладонью по шее брата, расстегивая первую пуговицу ворота, смотрит на него, скупо освещенного призрачным светом, и улыбается. Рука скользит по коже дальше, расстегивая пуговицу за пуговицей, достигая пупка и несмело поглаживая нежную кожу живота над поясом джинсов. Саске целует подставленное плечо, поднимаясь на локтях, и кладет ладонь на теплые пальцы.
- И что ты делаешь? – голос низкий, дразнящий, на губах играет хитрая усмешка. Итачи улыбается в ответ, когда брат нависает над ним, быстро целуя нос, щеки, подбородок, и прижимает к себе.
Вкус поцелуя – сигареты, губительное удовольствие, пагубная привычка. Только наедине – маски сброшены, чувства выпущены на волю, глаза закрыты. Вдвоем, вместе – ощущают прикосновения, стонут, требуют большего. Именно сейчас – свет погашен, музыка медленна, мысли исчерпаны. Язык скользит по шее, сильные пальцы зарываются в длинные волосы, громкий стон вливается в мелодию, заполнившую комнату. Звуки скользят по коже, не отставая от смелых губ, помогают расстегнуть пояс, пробегают по напряженным телам неощутимыми искорками.
Саске выгибается, проталкиваясь глубже в безропотный рот. Закушенная губа, глаза, широко раскрытые, жадно следящие за каждым движением брата. Смятое покрывало неприятно липнет к коже, обволакивает теплота губ, так, словно они – одно целое, соединившееся на время существо. Обжигающая мысль о единстве – и дрожь, стремление быть в нем всегда, жалкие попытки контролировать свое тело. Музыка вторит долгому стону, единение исчезает, изгнанное удовольствием – и наступает тишина, наполненная звоном отзвучавшей ноты.
- Люблю, - выдыхает Итачи, прижимаясь лицом животу брата. Саске смеется в ответ, кивает, кладет потеплевшие пальцы ему на затылок.
- Ты признался. Теперь будешь делать все, как я захочу, да?
- Эй, Саске…
***
В сонной тишине звонит телефон, светящийся экран освещает тумбочку возле двери и островок обоев. Саске что-то бормочет, просыпаясь и толкая Итачи в подвернувшийся под кулак живот. Старший брат возмущенно вопит, придавливает младшего подушкой и пытается выпутаться из покрывала. Мелодия вызова все звучит, наполняя комнату противным дребезжанием, длинный ворс ковра гасит вибрацию, делая ее почти не слышной. Нашарив на полу трубку, Итачи грозит Саске кулаком и отвечает на звонок.
- Итачи, извини, что поздно звоню, но тут такое дело… - голос в трубке дрожащий, униженный, но Итачи может поклясться, что глаза у Кисаме в этот момент жадно-веселые.
- Сейчас очень поздно, - сухой тон заставляет однокурсника хмыкнуть и немного подумать. – Говори, зачем звонишь, и дай мне поспать.
- Выручи, а? Мне завтра курсовую показывать, а еще ничего не готово. Можно, приду к тебе?
- Нет. У меня дела.
- Какие могут быть дела ночью? – Итачи смеется в трубку, показывая Кисаме, что его не воспринимают всерьез, и подмигивает Саске.
- И правда, какие, Кисаме? Если ты занимаешься в это время только учебой, то у меня есть заботы поважнее. Я, конечно, помог тебе вчера исправить одну строку, но это не значит, что я не буду спать всю ночь, делая за тебя программу. До завтра.
Саске обнимает вернувшегося на диван брата и включает тот же музыкальный канал, что и несколько часов назад. На экране появляется блондинка в ярко-оранжевом платье, и комната расцвечивается желтым, наполняясь чуть визгливым голосом.
- Ты сегодня… мягкий. Общительный.
- Это ты – особенный. Ты часть меня, я не могу тебя отталкивать, - Саске тяжело вздыхает, улыбается и кивает, подтверждая, что он все понял.
- Так какие там у тебя дела?
- Сон, Саске. А ты пойдешь в свою комнату и посмотришь, зачеркнута уже строка, или нет. Спокойной ночи.

День 3. Понедельник
***
Саске кричит во сне, с силой сжимая кулаки, и откатывается от холодной стены, с грохотом падая на пол. Липкий воздух с каждым судорожным вдохом все труднее проходит в пересохшее горло, обволакивает влажную от пота кожу морозным коконом. Тусклый свет режет слезящиеся глаза, сбившееся дыхание никак не желает восстанавливаться. Воспоминания, возвращающиеся лишь в кошмарах, не желают отпустить сознание из мира снов, и Саске не понимает, кто врывается в комнату, отталкивает осторожные руки, сверлит озлобленным взглядом обеспокоенные глаза.
Итачи уворачивается от летящего ему в лицо кулака, ловит брата за руки и крепко сжимает запястья. Саске шипит от боли, но приходит в себя, ненавидящий взгляд сменяется растерянным, напряженные ранее мышцы расслабляются. Теплые руки поглаживают влажную от пота спину, осторожно стирают с лица дорожки слез. Моргающая лампа бросает на стены странные тени, а затем гаснет, оставляя братьев в темноте. Саске всхлипывает, прижимаясь к Итачи, и что-то еле слышно бормочет.
- … и не думай, что я слаб. Это просто кошмар, и я хочу побыстрее избавиться от воспоминаний о нем, - голос становится громче, увереннее, но в конце фразы все же срывается.
- Конечно, Саске. И я. Мы только избавляемся от кошмаров, - старший брат прижимает младшего к полу, нависает над ним – и покрывает быстрыми легкими поцелуями запрокинутое лицо.
В тишине звенит будильник, нарушающий наступившее спокойствие, и Саске выворачивается из-под замершего на мгновение Итачи.
***
На улице моросит дождь, и влажная духота аптеки кажется еще более отвратительной. Саске морщится, скидывая на стол мокрую куртку, и садится прямо на нее. Стула здесь больше нет, и непонятно, как старик отдыхает после наплыва покупателей. В комнатке за прилавком светло, а зал, в котором обычно толпятся люди, погружен во тьму, и странными размытыми пятнами скользят мимо аптеки торопящиеся по делам прохожие. Таблетки гремят в пузырьках, когда старик ставит их на стол рядом с Саске, шуршит целлофан, громко тикают старые часы.
- Вы не продаете таблетки поштучно потому, что подозреваете нас в обмане? – сморщенные руки на мгновение замирают, но потом продолжают ловко отвинчивать маленькие крышечки.
- Ты думаешь, что это - действенный способ контроля лечения Итачи?
- Нет. Я не глуп. Но почему?
- Как думаешь, что за лекарства он принимает? – голос аптекаря кажется бесцветным, и Саске вдруг осознает, что сам этот человек – серая тень, ловко играющая с чужими ощущениями.
- Не знаю. Но мне интересно.
- Итачи пьет наркотик, вызывающий быстрое привыкание. Еще он действует на зрение. Как думаешь, что будет, если принять сразу весь пузырек?
- Смерть, - теперь старик – добрый родственник, не иначе, и даже в глазах появляются ласковые искорки.
- Я был знаком с вашими родителями. Они многое для меня сделали. Поэтому я присматриваю за их сыном как могу.
- Вы лжете, правда? – Саске надевает куртку и прячет мешочек в карман, следя за выражением лица аптекаря. Тот снова становится равнодушным и вежливо улыбается.
- Приходи завтра пораньше. Поболтаем.
- Зачем говорить? Я не люблю. До завтра.
На улице пахнет сырой свежестью. Саске вдыхает вязкий воздух и улыбается, переводя взгляд на небо. Из-за посветлевших туч выглядывает тусклое солнце, разгоняя сероватый полумрак, люди несут сложенные зонтики, иногда оглядываются, проверяя, не скрылся ли кто за ними от дождя. Мелкие, едва заметные капельки дробятся в воздухе, касаются кожи влажным дуновением. Влагу приятно ощущать прохладной кожей, и Саске поднимает лицо к небу, прикрывая глаза. Прохожие удивленно оглядываются на него, странного мальчишку, который наслаждается промозглым холодом, но и не забывают осмотреться в поиске открытых зонтов. Им очень хочется спрятаться за тканевой преградой, скрыть лица и чувства, но никто не может первым открыть зонт.
Саске опускает взгляд только тогда, когда ему становится холодно, и принимается разглядывать остановившегося рядом с ним человека. Его лицо кажется смутно знакомым, как и странный знак, в который сами сложились пальцы. Чуть старше Саске, не прячет удивление за маской безразличия, руки подрагивают, силясь расцепиться, но остаются все так же прижатыми друг к другу. «Бывший одноклассник, - всплывает воспоминание. – Неудачная встреча». Оба напряжены, ожидая начала разговора, но молчат. Вдоволь налюбовавшись испугом на припомнившемся лице, Саске идет к дому, презрительно фыркнув.
***
В холле шумно, и не только студенты, но и преподаватели останавливаются для разговора. Лампы больше не моргают, у двери расстелен пластиковый коврик, о который принято счищать грязь, со стены смыта чудовищная надпись, сделанная год назад психопатом-самоубийцей. Университет кажется Итачи чуть светлее, чем раньше, исчезает из коридоров спиртовой дух, сумасшедшие крики и привычная стремянка ремонтника. В аудитории целы все плафоны, доска не исписана ругательствами, а мирно чернеет перед оживленными студентами. Кисаме бросает кислый взгляд на соседа по парте, хмурится, но двигается к окну, позволяя сесть на скамью.
- Слышал новость?
- Ты все-таки сделал программу? – Итачи усмехается, глядя на искаженное лицо однокурсника, и качает головой. – Нет, не слышал.
- Власти решили взяться за наведение порядка в нашем городе. Школы, университет, клубы. Прощай, интересная жизнь.
- Мне все равно.
- А если они возьмутся проверять архивы психбольницы? И наткнутся на отсутствие помешавшегося Учихи Итачи?
- А если они решат упечь за решетку всех наркоторговцев? Что станешь делать без папочки, Кисаме?
«Друг» смеряет Итачи презрительным взглядом и отворачивается к окну. Там промозглая осенняя сырость, которую так любит Саске, стекло запотело, по облупившемуся подоконнику мелкими каплями размазана дождевая влага. Сероватая, давно не стираная штора тяжелеет от сырости и все слабее колышется на сквозняке, облезлые ветки с остатками желтых листьев пытаются пролезть внутрь, чтобы вдоволь насладиться сырым теплом. Их не пускает стекло, а Кисаме заслоняет собой дующий из щелей ветер, скорее по привычке поворачиваясь чуть боком к парте. Защищает. Словно Итачи нужна защита.
***
В квартире темно и тихо, блестит под светом луны полный воды стакан. Рядом, на оторванном клочке бумаги, лежат таблетки, смутно различима размашистая подпись: «Выпей». Саске что-то неясно бормочет во сне, чуть поворачивая голову, когда Итачи касается его открытой шеи. Спутанные черные волосы странно смотрятся на серой обивке, создавая картину из четких линий, выглядывают из-под одеяла кончики пальцев ног, неудобно вывернуто прижатое к щеке запястье.
Итачи находит в шкафу толстое одеяло, расстилает на полу, стягивает с кресла шерстяной плед. Саске приоткрывает глаза, смотрит на брата рассеянным взглядом, улыбается. Ладонь проводит по волосам, забирается под ворот футболки, заставляя вздрогнуть серьезно сжатые губы.
- Извини, занял твой диван.
- Ничего, Саске. Спи.
- Строка зачеркнута, Итачи. Я смотрел.

День 4. Вторник
***
Шикамару задумчиво водит пальцами по парте, чувствуя воспаленной кожей фактуру деревянной столешницы. Аллергия на мел, из-за которой он редко выходит к доске, хотя знает, что писать. Стоило пожать руку учителю, поздравившему его с победой в конкурсе – и начался зуд, с рук слезла сухая пленка, обнажая розоватую кожицу. У Шикамару не хватает силы воли взять в руки карандаш, и он только слушает, пытаясь не думать ни о чем постороннем, но унять скачущие мысли не так просто.
В классе непривычно тихо, слышен только чуть удивленный голос учителя, рассказывающего о культуре древних людей. Между партами летают записки, успешно заменившие перешептывания, вяло моргает лампа дневного света, укрепленная над учительским столом. Шикамару оглядывается, ища хоть что-нибудь интересное, и замечает фотографию в черной рамке, скотчем прикрепленную к стене. На нее падает тень от шкафа, разросшаяся лиана закрывает маленький листок бумаги.
На фотографии – бывший одноклассник, исчезнувший по какой-то загадочной причине. Никто уже и не помнит его имени, в детской памяти намертво отпечатались только кривые усмешки учителей, пытавшихся ничего воспитанникам не объяснять. Возможно, в этом виновата магия, но любопытные обычно дети уже через неделю потеряли интерес к странной истории. Напоминает о том, что в классе когда-то был еще один ученик, только постепенно выцветающая фотография.
На перемене, когда класс отправляется в столовую, Шикамару подкрадывается к фотографии и отводит в сторону тяжелую ветку. Уже неразличимые почти черты лица, пересеченные яркими полосами, на которые не попадал свет, странно смотрятся в окружении четко очерченных волос и все еще насыщенного, серого в зеленую полоску фона. В фотоальбоме, который бережно хранит бабушка Шикамару, есть такое же фото: там он смешной, маленький, сонный. Родители долго возмущались, почему фотограф не выбрал другую ткань для оформления экрана.
- Странное фото, правда? – тихий девичий голос пугает, и от страха Шикамару не сразу узнает Сакуру. У нее серьезное лицо, задумчиво прищурены зеленые глаза, и розовые волосы впервые смотрятся не так ярко. – Лица не различить, а жаль. Он мне нравился.
- А как его зовут – не помнишь? – с лица девушки исчезает появившаяся было улыбка, она хмурится и трет двумя пальцами переносицу.
- Нет. Я через две недели забыла, кто он. Даже в журнал заглядывала, но там его имени не оказалось. Ни единой записи.
- Мне он кажется знакомым. Словно видел где-то недавно.
- Ты бы его не узнал, много лет прошло. Эти фотографии так и вовсе из второго класса, у меня такая же на стене висит. Выцвела совсем, - снова прикосновение ко лбу, словно Сакура борется с болью, и тишина. – Ты правда его видел?
- Не знаю. Чем-то похож, но… я его совсем не помню. Увижу еще раз, рассмотрю получше.
- Скажи мне, если встретишь, - голос у Сакуры дрожит, но она не плачет. Она улыбается, и глаза горят каким-то странным сумасшедшим огнем. – Извини, голова чего-то разболелась. Пойду, умоюсь.
- Ты могла бы и не извиняться.
- Ох, да… странно. Я пойду. 

День 5. Среда
***
Итачи замирает на пороге гостиной, вслушиваясь в прерывающиеся всхлипами завывания, и протянутая рука в нерешительности проводит по стене возле выключателя. Хриплый голос, жуткий из-за мерзкого хлюпанья в надсаженном горле, заставляет его позабыть о свете и метнуться в дальний угол, ступая босыми ступнями по смятой бумаге. Саске отталкивает брата, сверкая в темноте влажными глазами, блестят нити слюны на оскаленных зубах. Объятия, плечо обжигает боль укуса, жесткие волосы скользят между пальцами. Доверчиво прижимается горячее тело, прохлада ладоней отчетливо ощущается сквозь одежду.
В темноте усиливаются все чувства, необходимые человеку для осмысления окружающего мира. Итачи замечает, как приятна на ощупь джинсовая ткань рубашки Саске: грубые волокна, прочные, плотно переплетенные, отчетливо давят на подушечки пальцев. Слышно, как шуршит бумага под неощутимым сквозняком, в воздухе пахнет слезами и пылью. Прикосновение губ Саске вызывает ощущения более острые, чем обычно, по телу прокатывается волна возбуждения, играючи справляясь с болью в прокушенном плече.
Мягкий ворс ковра касается лопаток, спина упирается в твердый пол – и это так же хорошо, как и тяжесть теплого тела сверху. Не убежать от жарких поцелуев, ладонь слепо шарит по мокрому лицу, стирая слезы. Саске небрежно отбрасывает мешающую руку в сторону, с трудом расстегивает пуговицы на куртке дрожащими пальцами. Ему кажется, что Итачи пахнет дождем, и он утыкается носом во влажный воротник, целует судорожно бьющееся местечко на шее, жадно вдыхает запах пропитанных водой волос.
Одежда скользит по телу медленно, постепенно подпуская холод к обнаженной коже. Итачи не нужна постепенность, он хочет почувствовать Саске ближе, чем когда-либо, темнота мешает любоваться его разгоряченным лицом и стройным телом. Приятная тяжесть на бедрах, осторожные, едва заметные движения, легкие поглаживания теплых рук – это возбуждает, раздражает невозможность продолжать поцелуй.
Саске не знает, почему наблюдает за тем, как блестят в темноте глаза брата, зачем наслаждается, прикасаясь к его горячей коже. На полу рядом с диваном белеют листы бумаги, неизвестно когда вырванные из заветной тетради, Итачи чуть дрожит и дышит все глубже, пытаясь успокоиться. Комната нагревается, сквозняк остужает порозовевшие щеки, Саске касается неловкими пальцами прохладной пряжки ремня.
Братья целуются, быстро стягивая друг с друга мешающие тряпки, и не замечают, как начинает тихо шептать что-то нежное отброшенный подальше телефон. Исчезает неудобство твердого пола, укусы и царапины посылают по телу волны возбуждения, а не боли. Итачи раздвигает ноги, обхватывая брата коленями, и внимательно вглядывается в темноту, пытаясь рассмотреть выражение его лица. Саске тяжело дышит, проводит ладонью по твердому животу, запутывает пальцы в черных волосках. Ему жарко, член упирается в горячее тело, страшно сделать первое движение, страшно навредить.
- Чего ты боишься, дурак? – шепот хриплый, свистящий, Итачи чуть не стонет, слегка подаваясь вперед. – Будто в первый раз больно, ты не должен меня защищать.
Смазка – подвернувшийся под руку крем для рук, быстро облить скользким, остро пахнущим гелем пальцы, провести холодной рукой по члену, несмело проникнуть пальцем в глубину тугого тела. Потом – решиться, обнять брата, сжать его запястья, осторожно податься вперед, чувствуя головокружительную новизну ощущений, на краю сознания, почти в бреду услышать ласкающий слух стон.
Итачи громко стонет, впуская брата в себя, обнимает его, мешая двигаться, и не может свыкнуться с тем, что все происходящее реально, что Саске близко, внутри, что они – единое целое. Пусть на малые доли жизни связаны ритмом секса, пусть делают что-то в корне неправильное – иначе нельзя, иначе не жизнь, иначе пустота. Острое наслаждение, оргазм, запах спермы – что-то далекое, важно, что Саске рядом, что он дышит Итачи в затылок, обнимает его так, словно никогда, ни за что не отпустит.
Ленивое спокойствие гонит братьев на диван, укутывает тонким одеялом, заставляет дышать запахом друг друга.

***
Итачи гладит Саске по спине, удивляясь чувствительности подушечек пальцев, нежно целует неумолимо проявляющиеся синяки. Сознание все не желает проясняться, телом управляют инстинкты, уверенно заявляющие, что брат теперь – его собственность, и хочется чертить на расслабленных плечах щекотные узоры, прикусывать кожу, оставляя розоватые цветы. Медленно возвращаются разумные мысли, но желание быть рядом никуда не исчезает, не хочется даже смывать с себя следы кратких минут существования душ в собранном из двух кусков теле.
- Итачи.
- Что, брат? – смешной, пытается обернуться, лежа на животе.
- Тетрадь сошла с ума. Сегодня зачеркнуты две строки.
- Ты поэтому разорвал мои конспекты? – несмелая улыбка, недоверчивый взгляд.
- И правда, мы вместе. Я запомню.
Из открытого окна дует ветер, гоняя по комнате легкие листы, горит свет в гостиной и спальне наверху. Братья целуются, едва касаясь губами, и приглушенно смеются.

День 6. Четверг
***
Саске рассеянно наблюдает за тем, как старик разговаривает с покупателем, и в тысячный раз проводит пальцем по длинной царапине на запястье. Не успевшая восстановиться кожица воспаляется, окружая розоватым ореолом почти черную свернувшуюся кровь, на невидимых трещинках появляются алые капли. В аптеку почему-то заходят только старушки, согнувшиеся под грузом лет, и все ведут себя одинаково: указывают дрожащим пальцем на лекарство, сбивчиво проговаривая его название, вздыхают о повышении цен на медикаменты, бережно закутывают пузырьки и коробочки в мешочки и долго укладывают сверток в сумку, прежде чем выйти на улицу. Когда дверь за очередной клиенткой закрывается, аптекарь рассказывает о ее жизни, не напрягаясь, не вспоминая подробностей долго и мучительно.
- Откуда вы все это знаете?- тихо бормочет Саске, которому быстро наскучивает монотонный речитатив.
- Они же и рассказывали. Это при тебе не хотят задерживаться, ты – незнакомый человек.
- А я сидеть здесь не хочу. Кажется, вы только из стремления поговорить заставили меня ждать нового завоза.
- Все может быть, молодой человек. Учитесь терпеть, - старик наставительно поднимает к потолку указательный палец, откровенно посмеиваясь над глупым мальчишкой. Саске хмурится, понимая это, но кивает и оставляет царапину в покое.
В аптеке светло: бьет солнце в чуть помутневшие от времени стекла, неизвестно зачем горят лампы дневного света. Лекарства в прозрачных витринах, кажется, парят в воздухе, ничем не поддерживаемые, пыльная дорожка от двери явственно выделяется на белом полу. Легкий запах лекарств, спирта, свежих бинтов кружит голову, веки слипаются, словно Саске действительно хочется спать, шершавые слова, никак не желающие складываться в предложения, притупляют слух.
Приводит в себя сухая старческая ладонь, опустившаяся на плечо. Мышцы напрягаются: не скинуть руку, не ударить, не поддаться когда-то давно воспитанным инстинктам. Когда в последний раз его касался кто-то кроме Итачи? Очень давно, кажется, что с того времени прошла вечность, и воспоминания теряются в вязком дымном мороке. Холод струящихся по венам лекарств, будто они действовали тогда на его тело, перепуганные глаза медсестер, от изумления выпускавших из рук термометры, неспособность связно мыслить – все это было, но с кем-то другим, почти незнакомым.
Аптекарь кивает, убирая ладонь, протирает очки льняной салфеткой. На столе лежит маленький конвертик, небрежно свернутый из листа чистой бумаги, и Саске находит мерзкой идею вынести из аптеки часть белой потусторонней холодности. У витрины, через которую можно заглянуть в подсобку, стоит девушка и делает вид, что внимательно рассматривает лекарства, помогающие при потере потенции. Она была одноклассницей Саске, ее он помнит – глупая девочка, отчего-то решившая, что уже в семь лет встретила любовь всей своей жизни.
- Я, пожалуй, пойду.
- Можешь выйти через черный ход, у двери еще один твой одноклассник.
- Спасибо, я обойдусь. Они ничего не сделают. До завтра.
Девушка бросает на Саске особенно пристальный взгляд, когда он выходит из-за витрины, краснеет и отворачивается, кивая своим мыслям.

День 7. Пятница
***
Шикамару лежит на траве, наблюдая за тем, как сходятся над кладбищем грозовые облака. Сейчас, когда не закончился еще рабочий день, здесь нет никого кроме сторожа, дремлющего сидя на стуле. Поначалу он с подозрением поглядывает на странного подростка, улегшегося в нескольких метрах от ближней могилы, но потом привыкает, даже бросает чистую тряпку – подложить под голову. Свинцово-серое небо постепенно наливается чернотой, где-то вдали уже мурлычет гром, мягко вспыхивают маленькие молнии. Скоро гроза придет и сюда: душный жаркий воздух с трудом проходит в легкие, и нет ни ветерка, ни даже слабого движения воздуха.
Старенький автобус, натужно скрипя дверями, выпускает из себя порцию людей. Сакура, сбитая с толку движениями других пассажиров, озирается, не замечая Шикамару, делает несколько шагов назад, сомневаясь в том, стоит ли вообще подходить к закрытым пока воротам. Сторож неторопливо потягивается, разминает затекшую со сна спину и только после этого достает из кармана проржавевшие ключи, мерзко скрипящие в замочной скважине. Торопящиеся куда-то люди быстро проходят по дороге, разбредаются по тропинкам. Мать кричит на маленького ребенка, тянет его за собой: тот испуган странными памятниками.
- Не понимаю, почему мы приехали сюда. Так далеко от города… - Сакура останавливается рядом с Шикамару, нервно приглаживает взлохмаченные ветром розовые волосы. – И что мы надеемся здесь найти?
- Не что, а кого. Помоги встать, я подвернул ногу.
Широкая дорога, делящая кладбище пополам, асфальтирована, но маленькие тропинки когда-то выложили неровными булыжниками. Шикамару морщится каждый раз, когда нога соскальзывает с очередного камня, Сакура идет осторожно, каждый камешек ощупывая носком ботинка. Несколько раз они останавливаются, чтобы осмотреться, пропускают тихонько шагающую старушку. Шикамару сосредоточенно считает шаги и повороты, шепотом читает надписи на надгробных памятниках.
Сакура оглядывается и начинает бояться: вокруг только могилы, лишь изредка виднеются среди них шуршащие кронами деревья. Гроза приближается, молния ударяет куда-то совсем близко, оглушает раскат грома. Наконец, дует прохладный ветер, уже принесший с собой мелкие капельки дождя, Шикамару ежится и надевает скинутую было куртку. Дрожат лепестки цветов в маленьких вазочках, поставленных у шершавых надгробий, стелется в воздухе поднятая с земли пыль.
- Старое кладбище. Жутковато здесь, правда? – Сакура кивает, поплотнее запахивая плащ. – Я тоже привык к современным. Мы почти пришли, потерпи чуть-чуть. Вон, видишь мраморную площадку?
К черному мрамору, покрытому принесенной ветром пылью, прикручены три потускневшие таблички. Фотографии умерших подпорчены дождем, зато имена, вырезанные в металле, видны отчетливо: Учиха Фугаку, Учиха Микото, Учиха Саске.
***
Кисаме осторожно касается ладонью плеча Итачи, зовет по имени. Заснувший еще на середине лекции друг вздрагивает, смешно моргает, пытаясь осмыслить происходящее. Игнорирует укоряющий взгляд преподавателя, зевает в кулак, вопрошающе поднимает брови: до конца пары еще полчаса, и будить его было незачем. Кисаме кивает в сторону приоткрытой двери, чуть шевеля губами шепчет что-то непонятное.
В лекционный зал заглядывает девушка, видимо, не в первый раз: цвет лица у нее равняется с розовыми волосами, а не в меру веселые студенты широко улыбаются. Итачи порывисто встает, проходит к двери через весь кабинет. Девчонка краснеет до слез, выскакивает в коридор, приглаживает влажный плащ.
- Что тебе нужно?
- Я бывшая одноклассница Саске. Он исчез несколько лет назад…
- Я знаю, - Итачи фыркает, внимательно оглядывая съежившуюся фигурку. – Зачем тебе понадобилось говорить мне об этом?
- Я видела его недавно, а друг нашел его могилу на кладбище. Вы знаете, где Саске, ведь так? Мы хотели просто спросить…
- Он на кладбище, - выдыхает Итачи через минуту, устав разглядывать склоненную голову. – Похоронен вместе с нашими родителями. Не понимаю, что тебе там примерещилось, и не стоило приходить сюда.
- Его видел и мой друг! – по коридору гулко разносится стук подошвы о бетонный пол. Девушка смотрит лихорадочно блестящими глазами, быстро сжимает и разжимает кулаки, тяжело дышит. Итачи молча заходит в зал, захлопывая перед ней дверь.

День 8. Суббота
***
Итачи вглядывается в золотистые буквы на корешках книг, пытаясь разглядеть в полумраке светящиеся названия. Полки уставлены одинаковыми томиками: Микото обожала собирать издания одной серии, похожие как две капли воды, отличающиеся только цветом скупо изукрашенной золотом обложки и стилем начертания букв названия. В тусклом свете лампы ряды книг одноцветны, сливаются в черный монолит – поди, найди нужный кирпичик.
Саске спит на диване, спрятав под согнутой рукой глаза, завернувшись поплотнее в тонкое одеяло. Не скрытая тканью кожа покрыта мелкими пупырышками, подняты тонкие волоски на предплечье: холодная ночь забирается в квартиру через приоткрытое кухонное окно, выстуживает коридор, прохладным сквозняком убегает сквозь щели. На второй этаж ей не подняться, там гуляют свои ветры, соединяющие спальню с кабинетом, и свист движущегося воздуха слышен даже в гостиной.
Итачи закрывает шкаф и гасит лампу, звонко щелкнув выключателем. Черт с ней, с книгой, ее будет проще найти, когда проснется Саске, а пока лучше поспать. Светящийся дисплей телефона отвлекает его от мыслей о теплом теле брата под одеялом, заставляет кинуться к тумбе, пока не заиграла мелодия. Сообщение от оператора сотовой связи долго открывается, и выключенный телефон летит на пол.
Саске переворачивается на бок и открывает мутные глаза, пару раз моргает, пытаясь сфокусировать взгляд на Итачи. Старший брат улыбается младшему, осторожно ложится рядом, пытаясь не задеть холодными ступнями нагретое тело. Саске сам прижимается к прохладному боку, обвивает Итачи руками и ногами – греет, мягко целует, скользя ладонью по спине – дразнит, устраивает голову на груди – успокаивает.
За окном гаснут фонари, становится темно, и у Итачи возникает иллюзия, что границы мира определяет кусок шерстяной ткани, вдетой в шершавый пододеяльник. В этом маленьком мире нет места, чтобы отодвинуться друг от друга, и нельзя не обнять Саске, нельзя не вдохнуть запах чисто вымытых волос. Волосы у него как тонкая проволока, жесткие и непослушные, лезут в глаза, царапают переносицу, каким-то вовсе волшебным образом забираются в рот. Итачи целует брата, оставляя на лбу чуть влажный след, и только тогда засыпает.
***
Саске просыпается от того, что ему жарко, и сначала не может понять, почему Итачи нет рядом. Тяжелый зимний плащ, небрежно брошенный поверх одеяла, нагревается от горячего тела, удерживает тепло, и даже сквозняки не остужают. Слышно, как на кухне гремит посуда, льется вода, скрипит расшатанная табуретка. Итачи любит ставить на нее согнутое колено, когда готовит завтрак.
На самом краю стола лежат книги, весело поблескивая золотыми надписями на обложках, поверх них – телефон, подмигивающий красным огоньком. Саске несет его на кухню, ощущая приятную тяжесть в ладони, и мягко опускает на столешницу перед братом. Все вещи брата такие: настоящие, тяжеловатые, удобные, простые. В этом он похож на отца, не любившего кружевные занавески, которыми мама завешивала окна, красочные обложки книг, отвлекавшие внимание от содержания, аляповатую детскую одежду, в которую одевали его сыновей. Фугаку и детей не любил, считая их излишеством, шумным и неприятным.
- Сходи сегодня в школу, Саске, - Итачи старается не смотреть на брата, делая вид, что целиком поглощен поджариванием хлебцев для омлета. За телефоном он тоже не тянется, совсем рядом с ним ладонь Саске - не удастся взять, не коснувшись прохладной кожи.
- Зачем? – на чайнике рельефно вырезаны цветы, и пальцы скользят по пластмассе, прослеживая шероховатые линии. Наследство Микото, так любившей домашний уют.
- Поработать привидением.
- К тебе в университет приходили, да?
- Девочка с розовыми волосами. Влюбленная. Пыталась доказать, что я что-то о тебе знаю, - желтоватый омлет шипит на сковородке, вздувается пузырем, пропитывается воздухом. Саске улыбается, потухшими глазами наблюдая, как протестующе чавкает жидкая середина, окруженная пропеченными краями. Изменения всегда вызывают сопротивление, особенно если они проходят не медленно и плавно, а с головокружительной скоростью.
- Ты знаешь, что я с тобой. На две недели.
- Что ты вообще такое, Саске? Мой брат? Брату я своими руками отрезал голову, спал с ней в обнимку, целовал, приставлял к телу, как будто так и должно быть. Ты это помнишь?
- Я помню себя живым. Я – это я, Итачи. Я живой. Я теплый, у меня идет кровь из ран. Хочешь в этом убедиться?
- Ты научился этому всему. Ты мертв. Я хочу понять, зачем ты мне. Ты не Саске, - Итачи опускает пальцы на горячие стенки сковородки, одергивает руки – боль реальна, как и наслаждение от прикосновений холодных рук. – Нет. Не появляйся больше, слышишь?
- Тетрадь разорвана, я не смогу.
- Мне все равно. Если ты воскреснешь через год, я снова убью тебя. Ты понимаешь?
- Да.
- Ты больше не нужен, жалкая подделка. Я раскопаю могилу брата на твоих глазах и покажу, что он такое. Ты чувствуешь, как я злюсь?
- Прекрати, Итачи!
***
Мягко выгибается на серой обивке тело, в глазах – протест, но руки скользят по спине, притягивают ближе. Не решаются оттолкнуть. Саске откидывается назад, стремясь острее почувствовать сильные ладони, жадно вдыхает легкий запах пота, кончиками пальцев стирает капельки с бледной груди. Неуверенность тоже пахнет, у нее сладковатый трупный аромат, не позволяющий сосредоточиться на самом важном. Страх повисает в воздухе тяжелым кадильным дымом, мешая дышать, мешая чувствовать в полной мере солоноватую упругость кожи.
Постепенно возвращается близость, и прижатые друг к другу тела не имеют к перемене никакого отношения. Просто исчезает неуверенность из букета запахов, увлекая за собой страх, впуская пряные нотки желания, уступая мускусному аромату обладания: ее пугают воспоминания. Так уже было, очерчивал влажный язык ореол соска, готовя нежную кожу для легких укусов, запрокидывалась голова, открывая нежную сладкую шею прикосновениям, срывалось дыхание, хриплое, горячее, возбуждающее.
Знакомо все, каждый едва заметный вздох, каждый стон, вкус горьковатых губ, запах сигарет – ничего нового. Мягкое сопротивление кольца мышц, тепло чужого тела, сжимающегося вокруг, не пускающего дальше, глубже, к окончательному единению – все это лишь повторение удавшегося опыта. Дальше будут судорожные вздохи, плавные движения, постепенно убыстряющие темп, жадные поцелуи, красным расцвечивающие кожу.
Итачи готов бесконечно долго смотреть на брата – такого, с невидящими черными глазами, прикрытыми черными волосками ресниц. Итачи готов вечно ощущать на себе тяжесть сильного тела, движения упругой плоти внутри. Ради того, чтобы минуты растянулись в вечность, он готов стонать, выгибаться, дышать через раз, бездумно бормотать глупые, неуместные слова. Саске – рядом. Близкий по-настоящему, соприкасается не только кожа, что-то внутри стремится выйти из животной оболочки, зная, что с Саске происходит то же самое.
Пик ощущений тела отдает горечью разочарования души, теплая склизкость внутри – подмена единения. Итачи прижимает тяжело дышащего брата к груди, гладит по волосам, целует приоткрытые губы, испытующе проводя по ним языком. Во рту появляется металлический привкус, необычно гладко место укуса, обведенное тонкой пленкой целой кожи. Саске всхлипывает, и слезы смешиваются с капельками спермы, текут на кровать, щекоча горячим прикосновением.
- Я живой. Я живой, Итачи. Я живой.

День 9. Воскресенье
***
Саске будят солнечные лучи, чудом пробившиеся сквозь плотный слой облаков. Они жаркие, ощутимые, словно следы чьих-то прикосновений: и закончился уже контакт кожи, а тепло осталось. И этим теплом хочется наслаждаться, подставлять ему лицо, ладони, бесстыдно откинуть с обнаженного тела невыносимо тяжелую сейчас простыню. Вместо этого Саске встряхивает головой и заворачивается в чуть колючую, пахнущую стиркой ткань. Ему никак не удается понять, почему закручивается в тугой узел недовольство, убивая спокойствие, обещая при удобном случае распрямиться неконтролируемой, оголенной яростью. Исчезает блаженная расслабленность, сводит тело судорога напряжения, прогоняя остатки сна.
Из щелей прикрытой кухонной двери вьется легкий дымок, явственно пахнет сигаретами. Итачи курит, сидя на подоконнике, бледный, с неистово дрожащими руками. Перенесенная из гостиной пепельница полна окурков, тлеет, воняя горелым пластиком, обрывок цветной фотографии. На полу рядом с дальней от подоконника стеной валяется разбитая рамка, раньше занимавшая почетное место среди дипломов Итачи. На мертвом обрывке, обреченном стать пеплом, половина лица матери, послушно следующие за ветром черные волосы, кусок счастливой улыбки, прищуренный глаз с добрыми морщинками у края.
- Ты не сходил вчера за таблетками, Саске, - у Итачи равнодушный голос, изрезанные осколками рамки пальцы пачкают кровью сигарету и подбородок.
Из мира разом исчезают краски и звуки, Саске ошеломленно смотрит на брата, не в силах сказать ни слова. Только сердце не желает остановиться, бухает в груди, отдается в висках, оглушает – не удалось еще научиться регулировать его сокращения согласно испытываемым эмоциям. Итачи что-то говорит, отворачивается от окна, садится спиной к стеклу, усмехается, и это распрямляет пружину, с силой скрученную где-то внутри Саске.
Мгновенно преобразованная в сосредоточенность ярость заставляет выпутаться из едва удержанной ослабевшими пальцами простыни, забрасывает одним рывком на второй этаж, в комнату, за чистой одеждой. Разум отключен, но тело само ищет белый прямоугольник с красной змеей, обернувшейся вокруг высокого бокала: визитка аптекаря. В домашнем адресе два слова, пять цифр, и Саске приходится остановиться на секунду, чтобы понять, куда нужно бежать. Почему-то ему кажется, что у старика дома непременно окажется нужное лекарство.
- Ты же можешь еще немного потерпеть, правда? – Итачи смотрит со снисходительным любопытством, словно взрослый человек, наблюдающий за игрой маленького ребенка. – Подожди, я прибегу, принесу таблетки…
- Хорошо, Саске. Еще час я попытаюсь себя контролировать.
***
Сумасшедший бег по городу – не ждать автобусов, не подходить к курящим у машин таксистам. Саске не может усидеть на месте, его бьет нервная дрожь, и, стоит расслабить напряженные сейчас до предела ноги, они тут же превратятся в непослушные куски мяса. Старик живет возле аптеки, на другом конце города, но задумываться о пройденных расстояниях нет смысла. Собьется дыхание, начнет печь натруженные легкие, бешено застучит сердце. Нужно бежать, вовремя сворачивая, не обращая внимания на красный сигнал светофора, не думая о том, что будет с Итачи, если вон та машина не остановится.
Дома сливаются в единую серую стену, люди превращаются в смазанные силуэты с розовыми волосами. Порой тень принимает четкие черты: перепуганная девчонка, заплаканная, в глупом своем розовом плаще… Саске встряхивает головой, почти ощущая, как стукаются о стенки черепа оболочки мозга, несется дальше – останавливаться нет смысла. Люди, на которых он наталкивается, не кричат вслед ругательств: больно сумасшедшее у Саске лицо, бледное, перекошенное, сосредоточенное на беге.
Темная лестница – через три ступеньки, третий этаж, тридцать третья квартира. Дверь открывает аптекарь, секунду смотрит на задыхающегося мальчишку – и улыбается. Сморщенные старческие руки держат шуршащий пакетик, протягивают за порог. Саске берет его трясущимися пальцами, засовывает в карман ветровки, закрывает на замок. У старика улыбаются не только губы, но и глаза, руки, и эта улыбка заставляет всколыхнуться угасшую было ненависть, оживляет ослабшие мышцы.
- Ты мне должен, Саске. Всего себя должен.
Бег назад, опять тени, преследующие его по пятам. Ступни с силой ударяются о твердый асфальт, кажется, снимешь кроссовки – увидишь стершееся мясо, сочащееся кровью. Саске старается не смотреть на часы, висящие на перекрестках, не слушать объявляющий о времени голос диктора. Ему нельзя думать о том, как далеко до дома, как долго еще бежать, насколько быстрее нужно быть. Итачи без таблеток превратится в то, чем он был, когда убивал родителей. Саске не хочет видеть сумасшедшие глаза, сверкающие красными искрами, чувствовать горячую кровь, бегущую по постепенно холодеющему телу.
Он все помнит сейчас, когда организм отказывается слушать приказы мозга. Это телесная память: болит шея, живот, под ногами стелются розоватые кишки, раздираются на части встречными пешеходами, налепляют на осклизлое мясо пыль. Снова встряхнуть головой и ускориться, бежать быстрее, вслушиваясь в ритм сошедшего с ума сердца, судорожно проталкивая внутрь пересохшей гортани обдирающий слизистую воздух.
***
За окном нещадно палит солнце, расплавляя лежащий на столе шоколад. Итачи, спокойно улыбаясь, разговаривает с измазанной липкой массой блондинкой. Синие глаза, чуть прикрытые от удовольствия, внимательно рассматривают ввалившегося в кухню Саске, не способного удержаться на ногах. Пакетик с таблетками падает на пол, и кажется, что он вовсе не нужен, как и взмыленный младший брат, захлебывающийся чем-то похожим на рыдания.
- Держи шоколад, - блондинка подходит ближе, кладет в рот Саске мягкую сладость. – Полегчает, если поешь.
Ободранное жаждой горло обжигает липкая слюна, отправляющая комочек пищи в пищевод, и действительно становится легче. Итачи шуршит пакетиком, выпивает таблетки, протягивает остаток воды Саске: на донышке, чуть-чуть, чтобы не убить. Девушка ослепительно улыбается и уходит в гостиную, откуда доносится говор работающего телевизора.
- Она твоя бывшая одноклассница. Наруто Узумаки, - Итачи поднимает брата на руки, несет в спальню, не переставая тихо шептать. – Приходила ко мне в больницу. Умеет успокоить.
- Я бы опоздал, да?
- Нет, Саске. Ты молодец, пришел вовремя.
- У нас осталось четыре дня. Последние четыре дня. Не хочу тебя терять, - расслабившееся на кровати тело корчится от боли, отплачивая за напряжение судорогами. – А аптекарь…
- Ты теперь обязан ему. Посидеть с тобой?
- Да. Если можешь.
***
Сакура неторопливо стирает с доски меловые дорожки, едва заметно шевеля губами. Шикамару наблюдает за ней, не в силах предложить помощь: растрескавшиеся до крови руки обмотаны бинтом, как перчатками. Он знает, что сейчас представляется Сакуре. Перекошенное лицо, в котором не осталось ни капли былой красоты, дрожащие при коротких остановках ноги, неровный бег, словно Саске не видел, куда ставит ноги.
- Он же заметил меня, ты помнишь? Заметил.
- Да, Сакура.
- Я хочу на то кладбище. Хочу табличку с его именем, ткнуть этого Итачи носом в металл, заставить прочитать… - у Сакуры такой голос, словно она мечтает о самом светлом моменте своей жизни. – Отведи меня туда.
- Да, Сакура. Отведу.

День 10. Понедельник
***
Саске подходит к притихшей школе и застывает у ограды, не в силах заставить себя пройти в калитку. Когда-то он радовался тому, что можно будет узнать что-то новое, спешил сюда, тащил такого взрослого старшего брата за руку. Стремился выучить больше, чем знает Итачи, получить оценки лучше, чем у него, превзойти во всем – и в числе друзей, и в числе пятерок.
Здание школы изменилось так же, как изменились выросшие в ней дети: обзавелось выложенным плиткой безликим фасадом, газонами, рассеченными белым бордюром на геометрические фигуры, стало больше на три этажа и одно крыло. Не узнать в холодом веющем куске льда, странно упавшем посреди зелени, прежний домишко, выкрашенный бирюзовой краской.
Саске, привыкший к спрессованным неведомым гигантом кварталам, чувствует себя неуютно посреди открытого пространства. Не выросли еще высаженные деревья, молодая совсем поросль, подростки: тонкий, не в меру длинный ствол, небольшая крона, едва желтеющая маленькими листиками. Не выросла живая изгородь, окружающая асфальтированную тропинку так, чтобы нельзя было свернуть на газон, затоптать ровную зеленую поверхность. Не вырос сам Саске, спасающийся среди таких же недорослей от мерещащихся ему пристальных взглядов.
На него, кажется, смотрят изо всех окон, жадно оглядывая, презрительно щурясь. Учителя, те, кого он в детстве называл друзьями, незнакомые совершенно люди – им интересно, они наблюдают, запоминая каждое его движение, пробираясь в замутненные страхом мысли. Готовятся к чему-то, и непонятно, к чему. Станут показывать пальцем, обвиняя в тяжких грехах? Набросятся толпой, пытаясь наказать за что-то, что считают неправильным?
В холле прохладно и тихо, но Саске радуется больше тому, что можно спрятаться среди белесых колонн, обитых светлым пластиком. Мраморный пол мерзко скользит под ногами, издевательски улыбаясь темными разводами, со стен укоризненно смотрят лучшие ученики, словно показывая свое превосходство. Среди ничего не говорящих Саске фотографий – лицо брата, бледное, смешно взволнованное, лоб прикрыт нелепой челкой, глаза смотрят настороженно, словно Итачи ждет, что фотограф набросится на него.
Ближе к лестнице – доска с надписью «2009». На стене осталось место только для стенда к следующему году, словно будущий выпуск станет последним. Улыбающаяся Сакура, которой совсем не идет улыбка, сонный Шикамару, весело щурящаяся в объектив Наруто – их Саске узнает издалека, других же одноклассников никак не может вспомнить.
- Вы что тут делаете, молодой человек? – голос вахтерши, работающей в школе много лет, заставляет отдернуть руку от прилепленной на скотч фотографии. – Что-то вы не похожи на ученика.
- Я уезжал в Китай, - Саске улыбается мигом смягчившейся старушке, указывает на свое вылинявшее детское лицо. – Это я. Так приятно, что обо мне помнят.
- Ты уж извини старуху за подозрительность. Звонок через десять минут будет, подожди немного.
***
В классе стоит обычный для перемены галдеж, но появление Саске на пороге действует лучше крика директора: мигом воцаряется тишина, и потрясенные лица собираются в полукруг вокруг неожиданного гостя. Сакура, сидящая ближе всех к двери, роняет звонко ударившуюся об пол металлическую пластинку. Свинченную с могилы надпись Саске узнает сразу же: часами водил он синими пальцами по обжигающему холодом металлу, беззвучно проговаривая имена родителей.
- Зачем? – ярость поднимается к горлу, мешает дышать, заставляет выплевывать слова, будто он презирает перепуганную девчонку. – Зачем ты лезешь в чужую жизнь?
Шикамару поднимает звякнувшую табличку, протягивает ее бывшему однокласснику. У него усталые глаза, в искривленном брезгливо изгибе губ прячется вина, перевязанная сероватым бинтом рука дрожит, с трудом удерживая увесистый кусок металла. «Учиха Саске, 1991-2000 гг.». И Саске не знает, что ему чувствовать – ненависть к осквернившей его могилу Сакуре, зависть к живым еще глупцам, или тупое равнодушие.
***
Итачи сидит за компьютером, озабоченно следит за движущимся по странной траектории человечком. Человечек никак не желает идти по прямой, заворачивает, бежит по кругу. Где-то ошибка. Саске читает написанные латиницей строки, обнимая брата со спины: помогает искать, отвлекает от поиска. Блестящая табличка лежит рядом с клавиатурой, поэтому Итачи не опускает взгляда, когда вбивает заново испортившую программу строку, убегает от настоящего пути, как упрямый персонаж игры.
- Вот бы и в жизни было так легко исправить ошибки, - тихий голос щекочет висок, согревает коротким дыханием. Саске целует брата, обнимает, устраивая сцепленные ладони у него на животе. – Мы бы давно уже нашли ее и переделали, правда?
- Не все так просто, Саске. Только Бог может понять программу, которую написал, не оставив никому не нужных комментариев.
- Вот, значит, как ты воспринимаешь человеческую жизнь. Программа, - Итачи оборачивается, быстро целует Саске в уголок губ, мягко отталкивает.
- Еще полчаса, и я все доделаю. Подожди.
И Саске ждет, сидя на подоконнике: спятившая осень, подарившая городу теплый вчерашний день, безжалостно засыпает зазеленевшие было травинки крупными хлопьями снега. Снежинки, сцепленные по две - по три в уродливые комочки, падают быстро, не успевая плавно спланировать на землю. Сплющенные дома, расположенные неприлично близко, медленно покрываются изморозью, как сединой, жмутся друг к другу, и Саске кажется, что он слышит грохот обваливающегося из-за не предусмотренных движений кирпича.
Темный двор пуст, словно убили своих жителей окрестные дома, побрезговав лишь отъявленными грешниками. Только раз мелькнуло в арке чье-то черное пальто, стремительно скользнуло к ближайшему подъезду, оставляя на снегу красные следы, да прошла важная кошка, долго обнюхивавшая капельки крови. Саске прижимается щекой к холодному стеклу, опирается о трухлявую оконную раму плечом, закрывает глаза, погружаясь в странную полудрему, которую привык называть сном.
Просыпается он уже на диване, укрытый шерстяным одеялом. Оно мелкими иголочками царапает обнаженное тело, разогревая кожу, сводит остальные тактильные ощущения на нет. Уже не так явственно чувствуется шероховатость джинсов Итачи, лежащего рядом, не так возмущает скопившийся под плотной тканью жар, прикосновения влажных губ действуют умиротворяюще. Саске вздыхает и отворачивается от экрана, на котором Наруто широко открывает рот, выводя особенно высокие ноты.
- А как я вписываюсь в эту программу? – Итачи выключает телевизор, обнимает брата, прижимаясь лбом к его плечу. Кожа у него горячая, не такая, какой должна быть. – Ну вот, ты заболел.
- Ты не вписываешься в жизнь. И в смерть, видимо, тоже. Ты и есть ошибка, которую нужно устранить.
- Думаешь, все будет по-другому, если я исчезну? – Саске гладит Итачи по волосам, распутывая перекрутившиеся прядки, смотрит на серую обивку дивана, которую уродует красно-синее одеяло.
- Ты – ошибка, позволяющая программе существовать. Одна из многих, но самая важная. Ты компенсируешь действие других ошибок, вклиниваешься в код, исправляешь огрехи, ведущие к смерти.
Саске задумывается на секунду и улыбается, отстраняя брата от себя. Снова обнимает, защищая от невеселых мыслей, целует, перехватывая стремящиеся все испортить руки. У губ Итачи горьковатый привкус коньяка, он пахнет спиртным – и Саске постепенно пьянеет, теряет способность здраво размышлять, забывает, о чем они только что разговаривали.
- Кажется, нам снова не нужен секс, чтобы ощутить… это. Да, Итачи?

День 11. Вторник
***
Кладбище покрыто слоем снега, и могильные памятники кажутся обычными кусками камня, разбросанными по ровной белизне диковинным исполином. Саске кутается в куртку брата, настороженно наблюдает за тем, как открывает ворота отчаянно зевающий сторож, как исчезают ржавые ключи в кармане изношенных штанов. Ему страшно сделать шаг на дорогу, страшно увидеть вблизи обточенные камни с вырезанными на них надписями. Итачи берет брата за руку и ведет дальше, как маленького ребенка, не позволяя смалодушничать и сбежать.
Дыхание белым облачком вырывается изо рта, на мгновение застывает, и Саске может поклясться, что видит маленькие ледяные кристаллы, падающие в снег. Скорченные в предсмертной агонии черные деревья видны издалека, возвышаются над могилами, словно стремятся вырвать гниющие трупы из-под земли. Дорожки коварно подставляют под ноги скользкие камни, присыпанные снегом цветы лукаво подмигивают яркими лепестками.
Итачи уверенно идет вперед, даже не считая поворотов – наизусть выучил надписи на могилах, мимо которых нужно пройти. На каждой плите лежит снежная шапка, пересекают шероховатую поверхность замерзшие дорожки дождевых капель, блестят, словно слезы. На них не хочется смотреть, но взгляд возвращается сам, словно разум хочет впитать в себя все обаяние смерти без остатка.
- Я помню, как плакал у могил родителей, - Саске в очередной раз оскальзывается и ухватывается за Итачи, чтобы не упасть. Тогда и обнаруживается, как тот стоит на ногах: коротко вскрикнув, братья падают на снег возле одной из могил. Ваза с засохшим нарциссом опрокидывается и разбивается, оцарапав осколком щеку Саске, - но своей не видел.
- Поднимайся, простудишься еще.
- Я трушу, Итачи. Может быть, ты сам?..
- Да, оставлю тебя тут, а сам пойду дальше. Потрясающая идея.
Саске еще раз поскальзывается, разрезает руку осколком, но все же встает на ноги. Сто два шага, три поворота, еще одно падение - и Итачи останавливается у снежной подушки, из-под которой едва заметно высовываются черные углы. Снег с плиты приходится сметать руками, быстро теряющими чувствительность, и потом долго греть их в карманах.
В расплывшихся силуэтах на фотографиях сложно узнать родных людей: от лиц остались только жутковатые пятна. Саске садится на корточки и проводит кончиками пальцев по гладкому стеклу, закрывающему сморщенные листочки бумаги, вглядывается в тот, на котором должно быть изображено его лицо. Итачи прикладывает табличку к камню, выравнивает по крепежам и достает из кармана шурупы. Надпись смотрится на могиле нелепо, и Саске закрывает глаза, отодвигаясь в сторону. Он давно не был на кладбище, давно не навещал родителей. А третьего захоронения не существует, это просто выдумка сумасшедших…
- Не веришь, что под плитой твое тело? – голос у Итачи дрожит, мягко скрипят о камень инструменты. – Не верь. Осталось два с половиной дня.
- Чертовы люди. Им обязательно нужно лезть в чужие дела.
***
Наруто появляется в квартире незаметно, будто способна мгновенно перемещаться в любую точку пространства. Вторгается в напряженное молчание, весело смеется, принося с собой аромат ванили и шоколада, шутки и никому не нужные разговоры. Сам собой включается телевизор, Итачи обнимает Саске, прижимает к себе, горячо дышит в затылок. Девушка сидит в углу дивана, удобно устроившись в теплом коконе из одеял, и улыбается, пряча глаза в тени челки.
- Ты же не хочешь улыбаться, да? – спрашивает Саске, бросив быстрый взгляд на Наруто. – Ты хочешь, наконец, побыть мрачной и нелюдимой.
- Очень хочу, ты прав. Но это же неправильно. Если я не улыбнусь – тогда кто?
- Ты права. Мы с Итачи точно радоваться не станем.
Наруто исчезает из комнаты так же незаметно, как появилась. Телевизор протестующе восклицает, отключаясь от сети, тишина наваливается на братьев мертвым грузом. Итачи смотрит на часы, и, хотя до времени подъема еще полчаса, уходит готовить завтрак. Саске неловко гладит ладонью шею, горячую от настойчивого дыхания, и в нерешительности замирает на диване, глядя блестящими глазами на циферблат часов. Остается только убедить себя, что наблюдение за движением стрелок – необычайно увлекательное занятие.
***
В аптеке отвратительно чисто, пахнет хлоркой, и Саске брезгливо морщится, когда приходится наступать на идеально белый пол. Аптекарь замечает его гримасу, но молчит, только улыбается, словно напоминает о долге. В его сухих пальцах шуршит бумага, послушно складываясь конвертом, едва слышно стукаются друг о друга пересыпанные таблетки. Теперь прикосновение к части мира старика болезненно, листок жжет кожу, словно и в самом деле горит.
- Ты мне должен, помнишь? Должен себя, всего себя. Такую плату я беру за непредвиденные проблемы.
- Да, вы говорили тогда. Но разве я нужен вам?
- Нет. Ты мертвец, а меня интересуют живые, - аптекарь кивает на стул, приглашая покупателя сесть. – Я коллекционирую истории жизни своих подопечных. Ни у кого из них нет такой увлекательной. Ты обязан поведать мне ее.
- Вам не рассказывал Итачи? – Саске сжимает кулаки так, что белеют костяшки пальцев, и старается смотреть мимо старческого лица. Время течет, перенапряженное, как леска, едва выдерживающая предельную нагрузку. Слишком много мыслей для одного мига, избыток нерешительности.
- Разумеется, нет. Он рассказывал о том, что представляет для него ценность. О тебе.
- Обо мне?
- И ты расскажешь только о том, что тебе дорого. Пусть это будет короткая история, но такая, что часть твоей души перейдет ко мне вместе со словами.
- Вы коллекционируете не слова, а души.
- Я коллекционирую тела. Ты будешь рассказывать?
Рассказ Саске
Нам с Итачи больше не о ком рассказывать, только друг о друге. Так иногда бывает, что братья растут вместе, тщательно оберегаемые от знакомств вне семьи, и тогда им больше никто не нужен. Вот мы как раз такие братья.
Нет, у него были школьные друзья, да и у меня поначалу – нельзя было сидеть просто так на переменках и скучных уроках. Но потом нам купили мобильные телефоны, и другие вновь перестали быть нужными.
Мы не ощущали разницы в возрасте, просто он мог легко решить мои задачки по математике, а я не сумел прочесть ни строки в его учебнике по словесности. Там было мало знакомых иероглифов.
Нас не любил отец, хвалил только Итачи – это было необходимостью, брат учился лучше всех в параллели. И я стремился не отставать от него, упорно вчитывался в странные слова, написанные в толстых учебниках, но неизменно оказывался на втором месте. Меня обгоняла Сакура. Конечно, я знал больше нее, но иногда не мог сосредоточиться на уроке. Привык разговаривать с Итачи без перерыва, а он не особенно заботился о моих контрольных.
Зато озаботился тем, что отец решил отправить его в школу получше, куда-нибудь в крупный город. Ему не хотелось уезжать. Так все и началось, с такой мелочи – в Итачи что-то сломалось, и он стал плохо себя контролировать. Сойти с ума можно быстро и незаметно, а вот осознать, что произошло, никогда не получается вовремя.
Кто-то помог Итачи убить отца. Он бы не смог сам справиться с взрослым мужчиной, я уверен. Но… мои соображения остаются соображениями, а свершившегося не вернуть. Мама с папой мертвы, я – тоже. Итачи рассказывал, как потрошил потом наши тела. Хотел разрезать на мелкие кусочки, чтобы были похожи на обычную груду мяса, и у него почти получилось. Сначала умерли родители, потом, через два дня, я. Он сказал, что от моего трупа осталась целой одна голова.
Я не помню, как мне удалось вернуться. Появился в больнице, зная, что в принесенное мной тетради столько листов, сколько раз я буду воскресать, и количество дней моего «визита» отмеряется зачеркнутыми строками. На каждой странице тетради по четырнадцать строк. Тетрадь нельзя было повреждать, поэтому она лежала в моей комнате, мы только проверяли каждую ночь, сколько дней осталось до моего исчезновения. Теперь тетрадь разорвана. Я больше не вернусь.

- Вы ошиблись, аптекарь. Наша история не представляет никакой ценности.

День 12. Среда
***
В темноте отчетливо слышно сбившееся дыхание, протестующий скрип пружин. Из открытой форточки на ковер сыплются снежинки, оставляя маленькие капли воды на сером ворсе, мечутся тени, отгоняемые светом одинокого фонаря, неизвестно кем оставленного посреди пустого двора. У теней есть сообщники – пропахшие пылью занавески, черные, хищным изгибом ткани обрывающиеся над диваном. Мягкие кисти хлещут Саске по спине, будто им не нравится происходящее, а подгоняемые морозным ветром простыни оборачиваются вокруг тела, холодя горячую от возбуждения кожу.
В темноте не видно прижатых друг к другу тел, движущихся необычайно медленно и плавно, словно им нужен только этот сводящий с ума ритм. Братья растягивают минуты близости в часы, наслаждаются легкими прикосновениями – пик удовольствия для них равноценен потере близости, ради которой и затевается ночной спектакль.
В темноте Саске не может разобрать, где кончается тело Итачи и начинается его собственное. Скользит ладонь по влажной от пота спине – кажется, что кто-то повторяет это движение, целует лопатки, осторожно прослеживает самыми кончиками пальцев изгиб позвоночника. Единый организм упивается сам собой, готовый в любой момент развалиться на неполноценные половины, судорожно пытается отсрочить неизбежное.
Разделиться приходится, слабые части не выдерживают, судорожно вздрагивая и пальцами собирая простыни в складки. Реальность возвращается холодом, судорогами сводящим мышцы, сбитым дыханием и бешеным ритмом сердца. Дрожат губы, искривленные усталостью и навалившимся враз запахом удовлетворенного желания.
- Холодно, - выдыхает Саске и ложится рядом с братом, подтягивая к себе одеяло.
- Да, - соглашается Итачи и удобнее устраивается рядом с ним, прижимая к себе. – Но мы согреемся.
***
Кисаме выглядит уставшим и равнодушным, вдумчиво разглядывает дымок сигареты, тонкой струйкой бегущий над столом. Его хриплый голос разрезает воздух на неравные куски, разрушает тишину, пуская по ее вялому тельцу сетку глубоких трещин, оставляя только основание. На усыпанном кирпичной крошкой фундаменте тотчас начинают строиться новые кирпичики, стена появляется вновь, еще более высокая и прочная.
- Его убили в вашем дворе, - Кисаме наблюдает за тем, как Саске курит, и водит пальцами по столешнице, словно стирает с нее дым. Итачи мешает суп, потешно держа в руках поварешку – за самый краешек, чтобы не обжечься. – Ни за что не поверю, что вы ничего не слышали об этом.
- Я видел, как он заходил в подъезд, - сигарета продолжает тлеть в пепельнице, сморщенная и жалкая, давится последним дымом, умирает. Саске серьезно смотрит в лицо Кисаме, изучает выражение глаз, наблюдает за тем, как нервно подергивается веко на правом глазу.
- У всего живого на Земле есть неприятная привычка умирать, - Итачи ставит на стол полные тарелки, уносит пепельницу в коридор. Сигаретный дым перебивает запах еды, и у Кисаме возникает ощущение, что он ест не суп, а настой табака.
Солнце деловито лежит на столе неровными пятнами, подернутыми тенью: кружевные цветы, тонкая сетка штор, длинный узкий лист чахлого растения. Квартира дышит сквозняками на втором этаже, наблюдает за жильцами, с интересом рассматривая их глазами-узорами на обоях. Кисаме здесь неуютно, незнакомые запахи кажутся неприятными, а темнота коридоров, освещенных лишь пробивающимися сквозь дверное стекло лучами, рождает смутное ощущение опасности.
Лестница пахнет пылью, пыль покрывает перила – ни Итачи, ни Саске не держатся за них, когда поднимаются наверх. Им и не нужна помощь в собственном доме, они не боятся темноты, они наслаждаются ею. Мрак царит на втором этаже, темными экранами закрывает окна, прячет старые обои и потертую обивку кресел. Стоит довериться темноте, и тогда станет легче, но доверять незнакомым скрипам и свисту ветра Кисаме не может.
Итачи снимает экран с окна в кабинете и включает компьютер. Свет прорывается внутрь, пляшет на висящих в воздухе пылинках, играет с хрустальной люстрой, висящей точно над массивным столом. Книжные полки высятся до самого потолка, тускло блестят кожистыми корешками, трупы цветов выстроились в ряд на подоконнике. Невозможно представить, что здесь Итачи проводит большую часть своего свободного времени.
- Я помогу написать программу. У тебя же с собой исходники?
Саске переставляет огромный кактус к батарее и садится на освободившееся место, сжимая коленями горшок с засохшей пальмой. Среди ломких коричневатых листьев он смотрится удивительно уместно, вписывается в атмосферу смерти, сливается с серой стеной за окном. Кажется, еще немного – и исчезнет, растворится в воздухе, оставив после себя только память да пустое место на подоконнике.
***
Сакура сидит на подоконнике и смотрит вниз, на покрытый снегом палисадник. В неутепленное окно дует, растрескавшаяся краска пристает к волосам и коже, плавное движение сероватых облаков усыпляет. Шикамару что-то увлеченно строчит в блокноте, неловко держа карандаш перебинтованными пальцами, время от времени поглядывает на девушку, но смущается и опускает взгляд.
Разобранная кровать покрыта морщинами сбившихся простыней и одеял, снятое покрывало темным сгустком расплылось в углу. На подушке – сероватый бинт, скрученный в неровный жгут, поверх него – женские золотые часики. Стрелки на них не двигаются, но это неважно, Сакура сама сказала вчера, что часы нужны ей для декорации. Чтобы все видели, какая она молодец: знает цену времени, поглядывает на циферблат, деловито морща носик.
Шикамару ежится и заворачивается в одеяло, смакуя прикосновение теплой ткани к холодной коже. Сакура оборачивается к нему и смотрит, как движется карандаш по листу, исписывая чистую страничку неровными каракулями. Ей и самой холодно, кожа покрылась пупырышками, но нырнуть под одеяло значит сбежать.
- Тебе тяжело писать, - в тишине голос кажется неестественно громким, Шикамару вздрагивает от неожиданности и поднимает взгляд.
- Но хочется.
- Помочь? – Сакура ложится рядом, смахивает часы на пол, обвивает бинт вокруг запястья. – Ты будешь диктовать, а я – писать.
***
Саске улыбается чему-то и потягивается, выгибая спину. Его силуэт тщательно обрисовывают фары проезжающих мимо машин, ложатся тени на теплые складки одежды. Итачи то и дело косится на брата, будто проверяет, все ли в порядке.
Потрепанные на краях странички лежат аккуратной стопкой у монитора. На верхней – тринадцать четких, будто по линейке начерченных линий, чуть светящихся в темноте. Кисаме что-то бормочет во сне, беспокойно вертится с бока на бок, обнимает подушку. У Итачи красные от усталости глаза, дрожащие пальцы задевают не те клавиши, и тогда он вполголоса ругается, радуясь маленькой передышке.
- У нас остались сутки.
Свистящий шепот едва слышен из-за шелеста сквозняка в коридоре, но Саске все равно понимает, что сказал брат. Он и сам думает только о том, что последние часы они проводят не наедине, тратят время на никому не нужные дела. Саске жалеет, что ему почему-то не хочется говорить с Итачи и прикасаться к нему, а Итачи – что приходится сидеть спиной к Саске.
Саске слушает стук клавиш и медленно засыпает, опираясь виском о холодное стекло.

День 13. Четверг
***
Снежинки падают сплошным потоком, хлещут по щекам, словно пытаются содрать с них кожу. Саске упрямо пробивается сквозь метель, идет по скользкому тротуару, всем своим существом ощущая присутствие Итачи. Брат идет позади, все такой же теплый несмотря на мороз, живой и близкий, словно и не разделяют их непреодолимые шаги. Расстояние невелико, да вот пройти его невозможно – ветер отбрасывает назад, швыряет в лицо особенно колкую ледяную пыль, дразняще забирается под одежду. Воздух гудит, словно издеваясь: «А сможете вы идти дальше? А не разделит ли вас снежное крошево, плеткой разбивающее надежду?».
Саске на миг останавливается, но замирает на месте и Итачи – перед ним сгущается морок, встает на невидимой границе прозрачная ледяная стена, причудливо искажающая очертания родного тела. Расплывчатая темная фигура чуть колышется на ветру полами плаща, двигается, то удаляясь, то приближаясь – пока не осознает, что не разрушить морок и не вернуться назад, к привычной реальности.
Движение продолжается, ветер в кровь расцарапывает поднятые ему навстречу руки. Ветру не нужна грубая кожа ладоней – его целью становятся обмороженные щеки и беспомощно прикрытые глаза. Ресницы залеплены снегом, губы заледенели и смерзлись, в ткань вмерзли снежинки, впечатавшие в переплетение нитей ледяные кристаллы. Уже не холодно, по телу разливается блаженная бесчувственность, мысли путаются и никак не желают приводиться в порядок.
Саске проводит пальцами по лицу и удивляется, ощущая бумажную хрупкость кожи. Она, кажется, готова слезть с лица, обнажив промерзшее мясо, наконец, лишить маски подлинный облик. Каждый шаг дается с неимоверным трудом, и стихия постепенно побеждает, заставляя двигаться медленно, долго размышляя, как же заставить работать уставшие мышцы.
Появившаяся где-то на границе горизонта прогалина света, лишенная тонких белых иголок, впивающихся в открытые участки кожи, кажется чем-то неосуществимо-странным. Каждый миллиметр земли там любовно полит чистейшими лучами, отфильтрованные ледяным месивом над невидимым куполом, травы поднимают навстречу свету отогревшиеся лепестки.
Обмороженную кожу почти обжигает внезапно нахлынувшее тепло, хрупкие стебли придавливают к земле тяжелые капли талого снега. Саске оглядывается, встряхивая плащом, сметая с него водяную пыль, и оборачивается к Итачи.
Того нет за спиной, и хлещет изнеженное отсутствием мыслей сознание паника. Тело с разбегу впечатывается в стену, сотканную из легких снежинок, раскидывается на траве. Блестящая каплями воды и пота кожа срастается с травой, впитывают жадные корни кровь, становясь красновато-грязными, опутывают Саске живым саркофагом.
Итачи остается в метели, обходит стену по кругу – не помочь брату, не оторвать от него траву-людоедку. Паника душит, снег забивается в горло и легкие, промораживая насквозь, сковывают ледяные оковы влажно трепещущее сердце. Кожа покрывается льдом, становится прозрачной, сотканной из воды, и скоро Итачи весь превращается в ледяную статую, просвечивает на скупом свету, покрывается царапинами от летящих с ветром снежинок.
«Не справились. Проиграли. Разделил вас глупый морок, обманул, дал вам то, чего вы заслуживаете. Живите!»
***
Саске просыпается на жестком подоконнике, ежится на сквозняке, левым боком ощущая живое тепло чужого тела. Итачи стоит рядом, заглядывает в испуганные глаза, поглаживает ладонью по спине – отогревает, будит, возвращает в реальный мир. Горячие губы мягко касаются застывших, кольцо рук защищает от холода, снимает липкую паутину кошмара, намертво привязывающую страх к замерзшему сознанию.
В кабинете пахнет разогретым пластиком и духами матери, трупы цветов оживают и зеленеют вопреки законам жизни и смерти. У Итачи слезятся от усталости глаза, окруженные синеватым контуром – не спал, сидел у монитора, стучал по клавишам одеревеневшими пальцами, которые теперь не могут согнуться до конца. Саске целует каждый ноготь, прижимается щекой к тыльной стороне ладони. Обветренная кожа чуть царапает, но будит окончательно.
Едва слышно хлопает вдалеке входная дверь: Кисаме уходит, унося с собой все чужие переживания и ненужные ограничения, остается только холод и живое тепло. Ни то, ни другое контролю не поддается, витиеватые кружева ощущений вплетаются друг в друга, рождая новые узоры из воздушных петель.
Итачи чувствует сигаретный привкус на губах Саске, слизывает его, впитывает в себя. Торжественно-несмелые движения языка, касающегося небрежно подставленной ласке кожи, шуршание сбрасываемой на пол одежды – главное. Неважно, что воздух сгущается, наваливается душным пластом, заставляет задыхаться. Неважно, что пахнет морозной свежестью, затхлой и неестественной, будто хранимой несколько лет в заточении мерзлого склепа. Неважно, что что-то готово исчезнуть навсегда, кануть в вечность, лишить опоры. Важно то, что происходит здесь и сейчас, знакомое и новое, надоевшее, но желанное настолько, что кружится голова.
Саске громко стонет, раздвигая ноги, жадно целуя не прекращающего обнимать его Итачи. Спина отзывается болью на падение в переплетение жестких пружин, боль не затихает, но растекается по телу, смешиваясь с удовольствием от жадных прикосновений. Итачи не знает другого способа впитать в себя частичку брата, только контакт тел, забирающий надежду на вечное единство душ.
Привычное к вторжению тело само разводит колени, вскидывает бедра вверх: навстречу тянущей боли, поглощая испытываемые ощущения, намертво запоминая мелькающие в хаотическом движении чувства. Боль стягивает эмоции в рыхлый ком, способный развалиться в любой момент. Возбуждение сплавляет кожу, соединяя на время верхние слои, сращивает нервные клетки, позволяя побыть единым существом.
Ненадолго? Пусть. Оставит после себя развороченные и преступно разные тела? Пусть. Это в последний раз. Это запомнится навсегда.

День 14. Пятница 
***
Итачи собирает одежду Саске в кучу у порога ванной, сметает пыль с забытой на столе книги, раскрытой точно на середине. У него была привычка бросать читать, выспрашивать у брата конец и браться за следующий томик в блестящей обложке.
«Виктор Гюго. Записки приговоренного к смерти».
Итачи вздрагивает и рвет книгу на части, бросая страницы с продуваемого насквозь балкона. Клочки бумаги плывут в талой грязи, весело глядя в хмурое зимнее небо, с которого бегут потоки воды, размывающие воздвигшиеся было сугробы. По воздуху расползается вонь пожара, полыхающего на соседней улице, конденсируется с каплями дождя, покрывает жирной грязью перила и пол.
Квартира кажется до странного страшной и пустой. Пугают сквозняки, мертвая тишина, тени на заплесневевших стенах. Лестничный пролет марает ладони пылью, перила вновь блестят, отполированные прежде сотней рук безликих посетителей.
С выставленных на комоды фотографий смотрит на брата Саске – радостный, уставший, улыбающийся, задумчивый, обиженный. Тени скользят по поблекшей бумаге, торжествуют, понимая, что через год им не нужно будет отступать. Возможно, через год их царству достанется новый житель, нынешний хозяин дома, сейчас наивно прячущийся от неизбежности за электрическим светом. Одна зима, давящая длинными до бесконечности ночами, и с ним будет покончено.
Итачи складывает одежду в ящик комода, вдыхая терпкий запах пота и спермы, пыли и желания. Приятно давит на подушечки пальцев плетение джинсовой ткани, холодит кожу прикосновение шелка, живым теплом обволакивает мягкая шерсть.
Итачи закрывает ящик на замок и бросает ключ в снежное месиво тротуаров. Память? Она нужна живым.

Страниц: 1
Помочь проекту

Код баннера




Код баннера




Код баннера
SiteMap generator