Кое-что о демонах

Дата публикации: 17 Ноя, 2009
Название: Кое-что о демонах
Автор(ы): mizar
Жанр: ангст, романс
Рейтинг: R
Предупреждение: не советуется к прочтению особо верующим, вольная трактовка Писания.
Страниц: 1

* * *


1.
...существующих точек зрения сводится к утверждению неизменности, абсолютности возрастных стадий. Такое представление о возрасте связано с пониманием психического развития, как естественного, биологического процесса. Противоположная точка зрения - фактическое отрицание понятия возраста. В этом случае развитие рассматривается лишь как простое накопление знаний и навыков. 
доктор психологических наук Н. И. Непомнящая.

Фиксация.

Демоническая форма класса "F" - это ранг чуть ниже никакого. Это даже не вещь. Вещь - это колдовской атрибут, знак силы или артефакт. Вещами дорожат, за вещи дерутся на магических дуэлях и берегут, как зеницу ока. Чтобы однажды использовать и выбросить, уж такова природа вещей.
Класс "F" не выбрасывают. Ими пользуются, пользуются и пользуются. Истощают, восстанавливают и снова используют. Чаще всего - как накопители магической силы, реже - как отводы. Последние пару веков вообще вошло в моду подвешивать на них связку боевых заклинаний, или даже целые серии связок, если форма достаточно крепка ментально.
Они часто перегорают. Сорок-пятьдесят лет, и уже невозможно уследить за приобретающими стихийный характер скачками уровня восстановительной функции - вдруг начинает тормозить регенерация тканей, размыкается энергетический контур, обрываются все питающие связи - они выгорают почти мгновенно, как вспыхнувшая соломина. Что такое пятьдесят лет, в сравнении с продолжительностью жизни носителя ранга "В"? Или "А"? Тем более - "А". Мгновение. Всего лишь взмах ресниц.
Вещь может веками дожидаться своего часа, бережно хранимая своим хозяином. У "F" нет хозяев, и жизнь их - тот самый взмах ресниц, несмотря даже на все преимущества, что получает обратившийся к использованию формы. "F" слишком много, чтобы придавать хоть какое-то значение факту их сознательности или - о, Адский Двор, кто вообще сейчас обращает внимание на подобное? - антропоидности.
Айзек сознательно не стал проходить процедуру повышения ранга. Во-первых: переход в класс "А" лишил бы его свободы перемещения; во-вторых: "А", хотя и представляют собой практически верхушку пирамиды, на деле не свободнее тех же "В", существуя согласно предписаниям Двора; и, в-третьих: "А" заказан путь в человеческий мир.
Айзек прижал ладонь к холодной и скользкой от пота спине Яна, вбирая дрожь напряженных мышц, вслушиваясь в частое, поверхностное дыхание, больше угадывая, чем слыша, теснящиеся в выгнутом горле стоны, которым упрямец ни разу так и не дал волю.
"А" никогда не используют "F". Не потому, что не нуждаются - просто ни одна форма не переживет первого же отвода такой силы...
Почти ни одна.
- Живой?
- Это что, вопрос с подвохом? - Ян издал звук, средний между раздраженным "пф!" и скептическим хмыканьем, кривя угол слишком крупного для его худого лица рта, и по-кошачьи потянулся, перекатываясь на живот, отчего каждая косточка, от шеи до бедер, отчетливо проступила под покрытой золотистым загаром кожей, а стопка бумаг на краю стола разлетелась по полу, рассыпанная его рукой.
Всему свое время, говорил себе Айзек, наблюдая, как Ян нарочито медленно одевается, внутренне кипя, но показательно демонстрируя полное равнодушие, убежденный, что "от него с радостью избавились, трахнув на прощанье". Или что-то, вроде того.
В чем-то он и прав. Только не "избавились", а изолировали на время, да и не "на прощанье", а чтобы не забыл, хотя это и противоречит самой природе форм. Потому что когда придет время, придется ему проявлять свою сознательность, не оглядываясь на дергающего за ниточки колдуна, и Айзек не имеет права позволить ему сделать неправильный выбор - слишком много времени на него потрачено, слишком много на этот выбор поставлено.

* * *

- Зачем ты дотянул до смерти, Ян?
- А есть разница?
- Ты мне скажи.
- О какой разнице ты хочешь услышать? В чем она, Айзек? Посмертно или заживо, все упирается в температуру и степень разложения на момент полного истощения - превратиться в груду гниющего мяса или мяса безмозглого, которое в итоге все равно отключат от аппаратов. Это и есть разница? А? Айзек? Считаешь, это имеет значение? Правда? Тебе, правда, интересно?
- Интересно.
Он верит. Не может не верить. Не может верить. Отмахивается от сомнений, как от роя назойливой мошкары, вздрагивает, когда кончики пальцев проходятся по ребрам и блаженно выгибается от покалывающего прохладную кожу озноба.
Он вполне способен в течении сорока минут строить логические цепочки умозаключений, чтобы вывести и даже записать идеальную математическую формулу посыла посмертной воли, объясняющей, в принципе, эту пресловутую разницу. Но говорит первое, что приходит в голову, помня о наказуемости самообмана, возводя выдумку в степень аксиомы, которая на этот конкретный момент верна безоговорочно.
- У тебя руки будут теплые. У меня - нет. Вот и вся разница. И, наверное, таким, как я, надо сначала сдохнуть, чтобы понять, как сильно хочется жить.
- Ты не жив.
Прикосновения резко начинают раздражать, и он откатывается в сторону, смотрит излишне внимательно куда-то в потолок.
- А ты? Ты, Айзек, жив? Чем ты живее меня?
- Вернись на место. Так в чем разница?
Он знает свое место, выдрессированный в лучших традициях Адского Двора. И место это - в самом конце пищевой цепи. Он не может не считаться с этим. Но вовсе не обязан смиряться. Двор - это не то место, где смирение - добродетель.
Он возвращается, послушно утыкается лбом в плечо и бесцветно, вполголоса говорит, говорит, говорит...
Фиксация, говорит он. Она невозможна с неразорванной связью физического тела и энергетической матрицы. Кабалистика. Семь энергетических центров, питающих оболочку, замыкающих контур. Человеческое тело - само по себе идеальный накопитель. Замкнутый контур непроницаем для адских печатей, дает возможность поторговаться. Если бы сразу знать, говорит он. Состояние жизни, не-смерти, и смерти - каждое пригодно для заключения договора, последнее - идеально для фиксации. Энергетическая матрица человеческого сознания накладывается на расходный материал универсальной материи, новый контур замыкается, первичный импульс чистит клеточную структуру на молекулярном уровне - регенерация всех тканей. Да, даже нервных. Никакого оккультного романтизма, чистая физика. Принцип матрешки, нервически хихикает он, поеживаясь. Человеческий разум в демоническом контуре, замкнутом в человеческом же теле. С живыми такие номера не проходят, живых можно только купить, принцип совсем другой - контур человеческий, остальное по согласованию сторон. Вот она, разница. Дальше - полная перекомбинация, это доступно только формам. Хочешь, обрасти чешуей и крыльями, хочешь - живи в розетке в состоянии электрического разряда, но фиксация предполагает всего одну постоянную форму, не требующую энергозатрат. Сменить облик после фиксации не выйдет.
- Теперь можно пойти покурить? - с ноткой язвительности интересуется он, подведя итог.
- Кури здесь.
Он тянется к прикроватной тумбочке, весь - сплошные кости, перевитые жгутами жестких сухожилий и мышц под иссеченной шрамами кожей. Это может быть как признаками норова, так и беспечной глупости, за которые дрессировщики Двора наказывают одинаково жестоко. Впечатление недостатка ума он не производит, и вопрос лишь в том, как глубоко в подкорку ему загнали послушание и верность Двору.
Только полный идиот может решить, что "F" - просто удобная палочка-выручалочка. Это шкатулка Пандоры, хранящая секреты Апокалипсиса. Бесценная, как святое откровение, и бесполезная, как может быть бесполезен для сапожника расчет ядерной цепной реакции. Но если начать с азов...

Проекция.

Я никогда никого не винил в своих бедах.
И винить в чем-то Айзека: спокойного, как удав, расчетливого и воплощающего ту высшую степень самолюбования, которая даже не мания величия, которая вне всевозможных маний, уже сама по себе, как отдельная религия - культ имени себя самого, точно! - так вот, винить Айзека точно не имело никакого смысла.
Да и в чем его обвинишь?
"F" - это не ранг даже, это уж скорее тавро такое, вроде "имущество Адского Двора, затаскивать осторожно!", а так - таскай, кому не лень. А от возможности использовать такой замечательный перегонный куб, как форма класса "F", отказался бы разве что по-настоящему ленивый. Только вот по-настоящему ленивые во Дворе не задерживались и доступа к его инвентарю не имели.
До сих пор мне везло - с момента фиксации демонической формы я ни разу не привлек внимание Цешек. Ранг "С" - самый неприятный в дворовой иерархии: вурдалаки, некроманты, вампиры, колдуны-самоучки. Обитают они в основном среди людей и, казалось бы - ну возьми ты, да заправься халявненьким, что смущает? Но, нет! С пугающей регулярностью требуют себе форму. Я как-то из любопытства смотрел тайком свод договоров - пять-семь лет в их компании и все, полный распад, здравствуй Нирвана. А оттуда обратно в бренную человечью шкуру, с ворохом кармических долгов, или как их еще называют - незамоленных грехов.
За какие грехи мне досталась моя блядская жизнь, я даже думать не хотел, как и о том, что к их списку за двадцать криво прожитых лет добавилось еще порядком. Существование в демонической форме вполне устраивало.
Сразу после получения перманентного клейма за ухом - чтоб в глаза не бросалось, конспирация - наше все! - я попал в подчинение к совсем молодой, бестолковой, но ходящей в любимицах у высшего руководства демонессе "D" ранга, и все пять лет, пока она не проиграла в карты остаток срока Айзеку, был у нее вроде горничной - пудрил мозги свидетелям ее выходов "в люди", следил, чтобы взбалмошная дамочка не скинула мне лишнего, так и не научившись брать под контроль эйфорию от переизбытка силы, и не выжрала все под чистую потом, слишком голодная после дуэли или просто драки за территорию, чтобы следить за такой ерундой, как необходимый мне на восстановление минимум энергии. Айзек в этом плане оказался пределом мечтаний - дотошный и никогда не теряющий контроль над ситуацией, он не опускался до некуртуазного раздирания запястий и сгибов локтей, предпочитая старую добрую сексуальную связь, даже не требуя от меня трюков со сменой внешних половых признаков.
Айзек...
Та еще сука, если разобраться.
Он не держал меня при себе, безмолвно одобряя мою привычку жить с людьми, прикидываясь человеком - не надолго, не всерьез, так, смеха ради - в своей прежней квартире, оставшейся от родителей. Я и видел-то его в месяц раз, от силы - два. Весьма условно видел - много ли увидишь, если заглядывать друг другу в глаза у нас как-то не повелось, и место мое - снизу, упор в четыре кости. В отличие все от той же демонессы, склад заклинаний из моего энергетического контура он делать не пытался, чем поначалу немало удивлял. Контур-то у меня будь здоров, не чета тщедушной физической оболочке. Зато он взял моду вести со мной беседы на всякие метафизические темы. Какого лешего? В запале спора можно всякое сболтнуть, а школу формы хорошую проходят, не каждый из практикующих "пользователей" в такие нюансы посвящен. Загвоздка в том, что никому из них и в голову не приходит спрашивать. Айзек спрашивал. И не отцеплялся, пока не получал вразумительный ответ.
И - ах! Щука я сказочная, заколдованная, мало меня за хвост об лед прикладывали. Меня угораздило начать употреблять это коварное "мы", словно за ухом у меня нет исключающего всякие множественные времена "F", таким затейливым готическим шрифтом - черти из распределительного, эстеты фиговы, еще бы в рамочку взяли.
И вот - пиздец, пришли! Здра-авствуйте, де-евочки...
И сижу я, весь такой временно бесхозный, в трепетном ожидании визита обещанной мне Цешки, в чье пользование я по сноске в договоре передан. И душонка моя, адовыми печатями заверенная, жалобно так поскуливает от страха.
- Валерий?
Ого, по паспортному имени. Я польщен. Честно. И к чему бы эти реверансы?
- Ага.
Но руки не подаю - не пожмет ведь, не поймет даже, зачем тяну конечность.
Вурдалак.
Ай-ай-ай, это уже не вопрос везения или невезения, это вопрос банального выживания.
Он не дожидается, пока я отступлю с порога, проходит, толкая плечом. Осматривается бегло, брезгливо морщась - от запаха, от бардака, от обилия солнечного света. Да, я напился по такому поводу, но не потому, что хотел, а потому, что лучше пусть кривится от перегара, чем довольно жмурится от моего страха. Страх - любимое вурдалачье лакомство.
А еще - боль.
Страх и боль. Неглубокие, но болезненные раны по всему телу, возможно - ожоги. Сливать силу не будет, тянуть - под самую крайнюю отметку, чтоб едва-едва на донышке оставалось.
А солнечный свет... Ну, ленив я, каюсь. Как-то руки не доходят занавески повесить. Кому солнышко жить мешает, тот пусть и вешает, мне и так хорошо.
Мне остается только закрыть дверь и смиренно поплестись следом, ожидая вступительных речей.
В районе сваленного неэстетичной кучей снаряжения - карабины, веревки, низ спортлайновской системы - вурдалак решает обратить на меня взгляд, под которым желудок немедленно совершает какой-то немыслимый кульбит и прилипает к горлу.
Ох, кажется, речей не будет.
Описывать процесс вудалачьей кормежки я не нахожу художественно уместным. Процесс тошнотворен до крайности, и нет ничего ни интересного, ни познавательного в загнанных под ребра когтях и выступающей на губах кровавой пене.
Можно сказать, я отделался легким испугом: безобразный струп на груди сойдет за пару дней, тошнота позорно сдала позиции под натиском алкоголя, ноющая боль вполне сносна, да и высосал меня вурдалак только на половину. Из соображений рационализма, надо полагать.
Вволю наполоскавшись под душем, я без энтузиазма принялся за уборку - безотказный способ собрать мысли в кучу, пока руки заняты - не спеша изучать оставленные в рукописном виде инструкции.
Приведя свое обиталище в спорное состояние порядка, от творческого погрома отличающегося разве что отсутствием пыли, стаканов с окурками и горы немытой посуды, я расположился на микроскопической кухне, предусмотрительно обложившись ноутом, кофейником и пачкой сигарет, чтобы в состоянии полного душевного равновесия приступить к ознакомлению с ценными указаниями.
Указания возрадовали первым же пунктом - не пить, не курить, не жрать полуфабрикатов. По возможности.
Я впал в задумчивость, стимулируя мыслительный процесс немедленно закуренной сигаретой. Пункт был бы логичен, исходи подобное требование, скажем, от вампира. От не особо разборчивого в гастрономических пристрастиях демона низшего ранга. Я и курить-то начал после того, как просек, что это существенно отбивает аппетит у моей демонессы. А вурдалаку на кой ляд следить за состоянием моей бренной оболочки? Ему этот прах зловонный, что мне картона пожевать - не вкусно и без толку. Вот если он планирует мной кого прикармливать...
Тяжела и несправедлива наша доля, но выбирать уже давно не приходится.
Следующий пункт уверил меня в правильности зародившегося намерения подыскать на досуге пару-тройку доноров - ожидающая меня концертная программа не оставляла простора воображению.
Вурдалаки - суть зомби, только наловчившиеся сосать биотоки, предотвращающие разложение их мертвых тел, из тех, кто способен эти самые биотоки генерировать самостоятельно. И поскольку политика Двора не допускает бесконтрольного пожирания всех и вся, приходится им высосанное расходовать крайне экономно, что само по себе смешно и для желающих поднять ранг невозможно. Для меня это означало одно - или я в срочном порядке нахожу источники энергетической подпитки, или загибаюсь к чертям собачьим втрое раньше отведенного мне срока, потому что чем чаще занимаешься самовосстановлением, тем быстрее горят все предохранители. А так скоро отправляться на обновление многочисленных кармических долгов мне совсем не хотелось. Я, видите ли, в посмертии стал жутко сентиментален, расставаться с нажитыми тараканами, как и с полюбившимся человеческим обликом, не спешил. Как упакует меня перерождение, с учетом всего списка грехов, в слепоглухонемого инвалида с синдромом дауна... ладно, если в инвалида, а если в животинку неразумную? В козявку? Тогда что? И потом ни памяти, ни опыта предыдущих ошибок - гробься с чистого листа. А в наличии у себя чего-то светлого, разумного и вечного я, слабо говоря, справедливо сомневался.
Остаток списка оказался стандартен: принеси-подай, стой там-иди сюда.
А для разминки мне предполагалось подсуетиться, и раздобыть у некой дамы - кредитка на текущие расходы, адрес прилагается, - Некрономик.
Почти ностальгически вспомнился Айзек - что-то он вообще слишком много места в голове занял, нехорошо это - он с ведьмами сам разбирался. Иногда меня всерьез занимало, зачем ему, колдуну "В" ранга, вообще сдалась форма, вроде меня? Опуская детали. Ведь не сомнительного же удовольствия потрепаться ради?
Вторгаясь в чужие охотничьи угодья можно попытаться быстренько подстрелить дичь и свалить по-тихому, пока егеря не набежали. Но моя "дичь" немного не того сорта, чтобы добраться до нее было так просто. Ведьмы, доросшие до уровня создания собственного Некрономика, вообще опасные противники. Поэтому я счел благоразумным не утруждать местных хищников поисками чужака и явился под настороженные очи сам.
Потомственный маг в лице воротилы игорного бизнеса, зависший между присягой Двору и обращением на "светлую сторону", не поверил ни единому моему слову, но дань церемониям оценил, явно не сильно разбираясь в иерархии Двора и принимая меня за средних сил и посредственных талантов демона. Способного, впрочем, в случае чего, отбиться от нервно замершей по углам кабинета своры, ожидающей хозяйского "ату!".
Вот бы он удивился, узнав, что сам по себе я шагу не ступлю, хоть бы меня и на куски рвали. Нет у меня возможности использовать ни силы, ни таланты, которые, к слову сказать, намного выше, чем средние. И это, пожалуй, главное различие между демоном и демонической формой. Я - тот самый джин из волшебной лампы - почти всемогущий и абсолютно беспомощный. Всего одно неверное слово при заключении посмертного договора - и ты собственность Двора, приговорен к рабству без права апелляции. Главная ошибка всех цепляющихся за призрачную возможность удержаться на черте, не перестать быть - очень уж хочется сохранить "себя", не важно в каком качестве.
Приобретенная в первом попавшемся газетном киоске карта города подсказала, в какую сторону направить стопы в поиске места временного обитания. Чтобы там не возомнил надававший мне "цэу" вурдалак, а ведьма с Некрономиком требует особого подхода, а то ведь можно и вправду в бутылку угодить. В полном смысле слова.
Двери подъездов в районах пятиэтажек - кладезь полезной информации. Помимо доверительно поведанного всему дому, что "Катя - дура", а "Вова любит Машу", на них можно обнаружить объявления о сдаче комнат, найме на работу и продаже самых неожиданных вещей, от коллекции марок, до финиковых пальм. Чуть ли не ежедневное обновление радует отдельно.
Несколько лаконичных слов "комната, оплата договорная" меня вполне устроили как апофеоз жилищных изысканий. Уж что-что, а договариваться я за последний десяток лет неплохо научился.
По указанному в объявлении адресу на четвертом этаже такой же пятиэтажки обнаружилась внушающая уважение металлическая дверь, наводящая на мысли о том, что хозяевам есть, что за ней беречь, но отсутствие дверного звонка и затертая тряпица под порогом эти мысли как-то скрадывали.
Дверь открыл молодой человек типичной наружности "студент в канун сессии" - уже поздняк метаться, но что-то делать надо. Оценив композицию из живописно растрепанного узла волос, покрасневших глаз за стеклами очков в прямоугольной оправе, трехдневной светлой щетины на бледной, унылой физиономии и покрытых по самые локти пятнами туши рук, вызывающе скрещенных на груди, я вполне дружелюбно сообщил:
- Я по объявлению. Комната еще сдается?
- Сдается, - особых эмоций на его лице не отразилось, - слушай, парень, если ты из агентства недвижимости...
- А похоже, что из агентства?
Он с сомнением смерил меня взглядом и, видимо удовлетворенный осмотром, подвинулся с прохода.
- Да черт их разберет, кто сейчас только не ходит. Ну, заходи, что ли.
Как я и подозревал, квартира оказалась трехкомнатной хрущевкой после перепланировки. Санузел совмещен, стенку между прихожей и проходной комнатой снесли - так что была трешка, стала двушка. И зал. Кухня стандартно крохотная, вдвоем еле развернуться.
- Вот эта комната.
Студент толкнул дверь ближней к кухне комнаты - небольшая, светленькая, кровать, узкий шкафчик-пенал в углу, стол и стул. Все в ореховых тонах.
- И сколько?
- Ты работаешь, учишься?
- Работаю, - я криво усмехнулся и уточнил, - по ночам в основном. Ничего?
Парень озадачено сморгнул, еще раз оглядел меня с головы до пят, что-то там в уме у себя прокрутил и выдал:
- На дом "работу" не водить. Двести плюс коммуналка. Устраивает?
У меня челюсть отвисла, без всяких там фигуральных выражений. Определенно, со времен моей смерти терпимость общества далеко шагнула. И не таскайся я все свободное время по спелеологическим маршрутам в обществе таких же социопатов, бесконечно далеких от культурной жизни человечества, для меня это не было бы новостью.
Разубеждать товарища, что мое спорной красоты тело не является источником моего дохода, я не стал - пусть думает, что хочет - заверил, что все меня устраивает, рассчитался за месяц снятой с кредитки валютой, накинув двадцатку на коммунальные услуги, и отправился знакомиться с местностью.
Ну, и с "дичью" заодно, как повезет.

2.

...чувствительность, утомляемость, слабость сдерживающих механизмов, рассеянность, падение продуктивности в работе, расстройства сна. Перестройка нейрогуморальных соотношений часто является основой общей неуравновешенности, раздражительности, взрывчатости, двигательной активности, периодической вялости, апатии...
кандидат психологических наук Т. В. Драгунова.
Фиксация.

Судьба - мыльные разводы на зеркале в ванной комнате.
Можно до бесконечности выводить новые линии, чертить сложные узоры, исступленно дышать на равнодушную поверхность стекла, даже понимая, что неосторожные брызги смешают все в самый неподходящий момент. Это иллюзия контроля. Необходимая, чтобы не сорваться.
Можно сколько угодно тешиться этой иллюзией, бережно размывая уже обозначенные разводы на мутной глади зеркал, но однажды вода закончится, узор высохнет и останется только зло плюнуть и принять неизбежное.
Айзек никогда не плевал в зеркала, чтобы они не показывали. Он знал совершенно точно - судьбы нет.

* * *

- Ма-альчи-ик. Тебе еще не надоело?
Она смеется и ее смех похож на скрежет крышки гроба - далекий от мелодичного звук. Она, не оглядываясь, шлепает по склоненному к ее уху лицу и на этом лице - бесспорно красивом, диковатой экзотической красотой - мелькает почти злость, настолько неуместная для формы, что невозможно не приглядеться чуть внимательнее, не сбавить обороты, осторожничая.
Но Тесс уверена, что удача на ее стороне. Маленький, бледно-голубой кусочек удачи, раздобытый в Низине. Так глупо.
Тесс никогда умом не отличалась.
Зато ее последняя ставка - с перебинтованными руками, нервно облизывающая обветренные губы, по которым получала каждый раз, как пыталась открыть рот, с острыми локтями и коленями и пронзительно-синими глазами - определенно уже учуяла присутствие смешивающего карты духа.
Айзек не имел привычки отказываться от подарков судьбы, в существование которой не верил. А хорошо вышколенная, необычно сильная демоническая форма класса "F" должна была достаться ему сегодня не иначе, как в подарок.
Мыльный пузырь лопнул, оставляя свой след среди белесых пятен предопределенности, осталось лишь подтереть пару выпавших за рамку капель.
Обычно, формы предпочитают вычурный облик. Диктует детали переизбыток или недостаток воображения - не важно, но все они словно стремятся подчеркнуть еще больше свою обособленность. Айзек мог бы на пальцах одной руки пересчитать все встречавшиеся ему формы, что предпочли внешне сохранить человеческий облик.
Нервно барабанящий тонкими пальцами по резной спинке стула Тесс экземпляр был как раз из этого числа.
Он неотрывно следит за колодой на краю затянутого зеленым сукном стола, и глубокая синева этих настороженных глаз темнеет всякий раз, как дух меняет расположение мастей в колоде.
Айзек позволяет Тесс сравнять счет, а затем мягко подводит к состоянию шального куража, в котором демонесса с легкостью поставит на кон договор со своей формой. Полностью.
Впервые за несколько часов игры синие глаза встречаются с серыми - долгий, пытливый взгляд, ментоловый холодок по внутренней поверхности черепа, россыпь леденцовой крошки и сахарной пудры в мыслях - а руки, идеально красивые руки со скульптурными запястьями, расслабленно замирают на плечах Тесс. Она, наконец, поворачивается, взглядом спрашивая, требуя подсказки. Наконец-то. Слишком поздно.
Айзек не обещает ему ничего. Если уж на то пошло, ему не нужна форма. Просто он не привык отказываться от того, что само просится в руки.
Он простится в руки? Действительно? Гибкий, как молодая лоза, жесткий, как хлыст, яркий, как сгусток пламени. Он? Просится? Да ну-у-у...
Айзек решительно вытряхивает липкое крошево чужих мыслей из головы.
Угол смешливого рта дергается и обветренные - а может, просто искусанные от боли - губы шепчут в подставленное остроконечное ушко Тесс.
Она ставит. Ва-банк.
На прощание он церемонно припадает к ручке онемевшей от неожиданности, ярости и еще десятка противоречивых эмоций Тесс. Паяц. Рыжий шут.
Рыжий...
Рыжий?
Айзек внимательно присматривается и приходит к выводу, что это игра освещения - у небрежно растрепанных, криво обкромсанных волос оттенок чистейшего сусального золота.
Ровно полтора часа, что пришлось убить на перезаключение договора в присутствии вызванного по такому случаю провизора Адского Двора, Айзек считал, что это приобретение - всего лишь дань переэстетствовавшему чувству прекрасного и неуместной ностальгии. Пока в голову не пришло изучить приобретение более тщательно. Пока под закрывающей тело до самого горла одеждой не обнаружилась безжалостно и безнадежно изуродованая кожа, и узор многочисленных шрамов на ней напоминал какой-то безумный лабиринт, выход из которого архитектором предусмотрен не был.
Что же надо сделать, чтобы попасть в пыточные Двора? Ответ при желании можно прочесть в хитроумном сплетении тонких шрамов, каждый из которых - подробное описание провинности.
Но Айзек не был уверен, что хочет знать ответ на этот вопрос.

* * *

Высокий, хорошо сложенный мужчина, одетый сейчас в официальный черный фрак откровенно скучал.
Он мог бы наперед сказать, с точностью до секунд, что и как будет происходить ближайшие несколько часов, для этого не пришлось бы обращаться ни к зеркалам, ни к колодам карт, ни даже к готовым нашептать будущее оракулам Двора. Для этого достаточно было всего раз перехватить задумчивый взгляд Домиана - сегодня Двор будет пытаться заполучить в свои ряды еще одного офицера заранее обреченной на поражение армии, еще одну марионетку.
Айзек собирался удерживать свой действующий ранг так долго, как только сможет, без риска быть обвиненным в нарушении одного из двумысленных адских законов.
- Не много ли внимания от Его Высочества, а, Данталион?
Айзек недовольно поморщился.
- Кажется, я уже откупился от тебя. Ищи себе развлечений в другом месте, Лераи.
Вурдалак пропустил угрожающие нотки в тоне колдуна мимо ушей.
- Да, откупился, - согласился он, скользя взглядом поверх голов наполнивших зал приемов подданных Двора. - Он хорош. Твоя бесценная потаскушка. Просто диву даешься, откуда вдруг у подобной швали столько силы. Тебе не интересно? Ты ведь думал об этом, Айзек, точно думал. Кому-то очень не хотелось, чтобы грязная, гнилая человеческая душонка - даже по меркам Двора грязная - не-до-стой-на-я, заняла лишнее место у Престола. Место, на которое и так достаточно претендентов. Что скажешь? Хочешь новый договор, Айзек?
- Тебе нечего мне предложить.
Но уверенности в тоне колдуна поубавилось.
- Пройдемся? Хочу рассказать тебе кое-что о демонах и их формах...

Проекция.

Что самое потешное, я действительно планировал на вечер нечто, не сильно отличающееся от того, в чем меня заподозрил Студент - хоть парень и представился Рефатом, я продолжал называть его Студентом - а собирался я кого-нибудь снять. Или сняться, тут уж как получится. С закреплением канала энергетической подпитки тянуть не хотелось. А то, как проголодается вурдалак, а я тут, мало ли, ведьмой потрепанный...
Я могу быть дивно не последовательным при случае, и тот факт, что мне этот канал не поможет, выйди на меня ведьма первой, меня ничуть не смущал. Назовем мое решением шепотом внутреннего демона, истосковавшегося по развлечением.
Но сначала - явки, пароли, да-да, я очень ответственный сотрудник, к приказам непосредственного начальства отношусь трепетно. Мотивацию в расчет не берем, главное - результат, правильно?
По оставленному вурдалаком адресу проживала некая Вероника Астахина, как поведала мне словоохотливая соседка, купившись на басню о самоотверженном работнике профсоюза, - умница, красавица, сотрудница какой-то там лаборатории, а еще - анестезиолог бригады неотложки. Через двадцать минут чинного распивания индийского чая из закромов периода "железного занавеса" я уже знал, что девушка Вероника очень хорошая, только работает много - рано уходит, поздно возвращается - не абы как, на служебной машине, шофер до дверей провожает: видимо, очень ценный сотрудник - по выходным никогда не забывает заглянуть к одинокой старушке. Продуктов купить, с уборкой помочь...
Аж зубы сводит, какая положительная девушка.
Все это как-то слабо вязалось с ведьмачеством и ритуальной магией, без которой Некрономик не заиметь - ну, никак - но я тут, вроде, и не ради мировой справедливости, мое дело маленькое.
Так что, отложив более тесное знакомство с нетипичной ведьмой до выходных, когда можно будет перехватить юное дарование в очереди за хлебушком, я отдал дань вежливости, обязательной для правильных работников профсоюза, в течении часа выслушивая байки о полной Ривьер и гастролей "по заграницам" юности причесанной под Марлен Дитрих старушенции, оказавшейся актрисой советского драматического театра на пенсии. Назвался груздем - полезай в кузов. А нервы у меня крепкие, не один фунт старческого маразма выдержат.
Наделенный излишне богатым воображением обыватель обязательно облекает образ представителя потусторонних сил способностью ходить сквозь стены, лезть всем подряд в головы, щелчком пальцев перемещаться из пункта А в пункт Б и дальше по списку стереотипов. Ой, да бросьте! Если бы все было так просто.
Для начала, вспоминаем, что я - тварь подневольная, без отмашки не тявкаю. И при всем желании в период пребывания на грешной Земле-матушке обязан соответствовать... э-э-э... нормам, установленным "согласно договору о соблюдении нейтралитета в условиях" и ля-ля-ля про великое противостояние Небес и Преисподней. А нормы включают в себя, точнее, исключают, любое нефизическое вмешательство вплоть до заключения договора, если речь идет о созревшем на присягу Двору грешнике, либо же до официально брошенного вызова, если имеет место конфликт уже присягнувших. Стычки с посланниками божьей воли в расчет не берутся, там уж на войне, как на войне - все средства хороши.
Конфликтовать с ведьмой у меня и в мыслях не было, вербовщиком я тоже не записывался, так что выкручивался, как мог, памятуя о принципе сообщающихся сосудов - тут прибыло, и там тоже сдвинулось, держи баланс и все будет в ажуре. Пока ты ведешь себя, как человек, никто обратное и не докажет.
Как хорошо, что мотать нервы и цеплять на себя психологическую зависимость я и при жизни замечательно умел, никакого риска засветиться. Среди обычных людей и так полным-полно энергетических вампиров. Большинство этих халявщиков всю жизнь даже не догадывается, с чего вдруг брошенные возлюбленные с настораживающей регулярностью порываются свести счеты с жизнью, а накалы страстей им самим - как бальзам на сердце.
А время, между прочим, близилось к закату.
Потолкавшись в свое удовольствие в подземке, где раздражение и возросшая к концу трудового будня агрессия плескались, как выдержанный коньяк в тонком бокале, я добрался до центра города, рассудив, что баланс на карточке вполне позволяет мне обновить гардероб. Кожа и металл, оно, конечно удобно, очень броско и все такое, но, помня, каким взглядом на меня смотрел тот же Студент, сопоставляя словосочетание "ночная работа" и облепившие зад брюки с низкой посадкой, я решил обратиться к своему чувству стиля и одеться "прилично".
В элитный ночной клуб, хозяином которого был все тот же маг, подмявший под себя местную потустороннюю диаспору, я явился, что называется, при полном параде, не встретив на входе даже намека на препятствие. Все-таки, гонор и брендовые тряпки во все времена творили с восприятием окружающих чудеса.
Клуб изнутри выглядел двухуровневым амфитеатром с данс-полом на подмостках в самом центре "арены" и вьющейся по окружности стены нижнего уровня барной стойки. Сладкое злачное место, в замкнутом пространстве которого позвоночник вибрирует под децибелы мелодичного транса, гибкими тенями скользящие официанты отдельным пунктом обращают внимание на "крейзи-меню", а у пьяных поцелуев посреди застывающего во вспышках стробоскопов переплетения тел вкус кислотных марок.
Через полчаса и три порции самбуки меня понесло танцевать. За отдельную плату - в клетке с дивно пластичной стриптизершей. Еще через полчаса подосланный администратором официант деликатно выяснял рамки моих моральных ограничений, называя весьма и весьма соблазнительные цифры. Деньги вперед, а как же. Все мои принципы, которых и было-то не густо, остались в кровостоке пыточных Двора.
Где-то между данс-полом и угловой приваткой верхнего уровня я потерял бесспорно стильный, но слишком уж сковывающий движения пиджак и всякое чувство меры, напрочь забыв, что собирался ограничиться плотно "подцепленной" стриптизершей.
Крышесносный коктейль из текилы, кислящей на языке незрелой клубникой марки и чужой похоти пузырился в крови нереальной жаждой движения, секса и еще большего кайфа.
И я повесил каналы на них на всех: на сорокалетнюю любительницу молоденьких мальчиков, уставшую от мужа и ответственности за семейный бизнес, счастливо стонавшую мне в рот, пока ее двадцатилетний любовник остервенело вколачивал мои бедра в ее, по-упырьи впившись мне в шею; на двух ее компаньонок, разодравших мою многострадальную спину акриловым маникюром в стиле "ампир"; даже на мудака администратора, не воспринявшего отказ от предложенной часом позже "работы" и велевшего двум здоровым лбам объяснить "залетному", что или так, или "по-плохому".
Я даже боли не чувствовал. Четыре канала - меня натурально ломало от такого передоза, хоть вурдалаку звони, чтоб малость спустил уровень, пока контур не заискрил.
А маг - молодец, почуял, что дорогого гостя обижают. Не со зла - что довольно спорно - по неведению, но обижают. Примчался, наспех застегивающему ширинку администратору мозги промыл, извиниться заставил - по всем правилам, с возмещением ущерба и отдыхом за счет заведения.
Лбам повезло намного меньше.
Тошно мне вдруг стало вовсе не оттого, что меня нагнули, как блядь последнюю - в первый раз, что ли? - а оттого, что там, под слоем всей этой фальши, которая уже давно въелась в душу, мне нравилось. Все это, как оно есть, мне нравилось.
Вот так-то. И даже как следует презирать себя не получалось - против природы-то не попрешь.
- Нас ебут, а мы крепчаем, - мурлыкал я себе под нос, никак не попадая выданным мне Студентом дубликатом ключа в замочную скважину, смутно припоминая, как вообще добрался до квартиры. Уснул в такси, что ли? А в такси как попал?
И хрен с ним...
Проиграв сражение с дверным замком, я обессилено сполз под стеночку - внутри бушевал настоящий циклон дурной силы - жаркой, лихорадящей - а никогда не отличавшееся особой физической крепостью тело пребывало где-то на грани жесткого отходняка, накатывающего липкими волнами то жара, то холода и жажды.
Водички бы, холодненькой.
Вяло подумалось, что было бы забавно подхватить воспаление легких - в одной тонкой рубашке и легких брюках, на цементном полу, хребтом к цементной же стене. Или радикулит. А что? Он же от холода, если не путаю. На худой конец - заражение крови. Дамские когти, нечищеные зубы, немытый админский член, ощутимо так порвавший нежные ткани...
Во, кайфанул, собака я бешеная.
Психотропы попускали, возвращая адекватное восприятие боли - больно, блядь!
Уже по-другому больно, не так, как если клинить боль на центры удовольствия, как я и сам замечательно умел, а палачи Адского Двора отшлифовали умение до высшего уровня. Терпеть, твари, так и не научили, зато подсадили, как на винт - не соскочить.
На самом деле я боюсь боли. И отношение у меня к ней среднее между ужасом и поклонением. Священный трепет перед злым божеством, от которого кары ждешь с не меньшим восторгом, чем милости. Ломкое удовольствие, выгибающее тело в жгучей судороге. Но настоящая боль приходит позже - гадливое отвращение, бессилие и, что хуже всего - подспудное удовлетворение от осознания заслуженности всей этой дряни. Почти гордость - смотрите все, как виртуозно я изгадил собственную душу!
Созерцательное течение моего внутреннего мазохизма прервал металлический лязг дверного замка, полоска света на мгновение ослепила, и на студенческое: "Нормально...", я только пьяно развел руками, дескать, ну - ой! Бачили очи, що брали.
Студент, к его чести, нотаций читать не стал, молча закрыл за мной дверь и пошел на кухню зажигать колонку.
...Разбудили меня осторожные, почти нежные, прикосновения. Так привычно. Даже под каленым железом я бы не признался, как же мне нравится эта его дурацкая привычка.
Я уже открыл, было, рот, чтобы из чистой вредности обозвать Айзека извращенцем, что при желании можно было трактовать и как комплимент, и потребовать оставить рукопись моих прегрешений в покое, но вовремя заткнулся. Ага, мозг включился.
Какой Айзек?!
Но чьи-то пальцы, несомненно, водили по спине, повторяя рисунок шрамов, и раз уж черное пятно в моей памяти начиналось перед дверьми ванной комнаты, чьи именно это пальцы, я со скрипом сообразил.
Чувствовал я себя превосходно, что настораживало уже само по себе - мне еще сутки, как минимум, положено отходить до здорового состояния - и было так чертовски приятно, что "просыпаться" я не спешил, едва не мурлыча от удовольствия. Такая вот блядская натура. Почешите за ушком, песенку спою, пните - с независимым видом удалюсь, не оставив адреса. Я беззлобен, хоть и злопамятен.
Пинать меня Студент, а точнее - выпинывать из квартиры, как нарушителя установленного порядка, явно не собирался, по неведомым мне причинам.
А может, соблазнился моей "красотой неземной"? Сейчас, как я заметил, вошла в моду этакая безкомплексность. По принципу, долго ли, умеючи. Хотя, как раз таки "умеючи" - долго.
Впрочем, я себе не льстил и повышенный интерес Студента к следам своей юношеской тупости обозначил, как болезненное и неистребимое человеческое любопытство относительно чужих увечий.
- Это тебя на работе твоей... так? У тебя ритм дыхания изменился, я знаю, что ты не спишь.
Рука со спины исчезла.
- Это меня для работы, - я перекатился на спину, ловя серьезный донельзя взгляд. Без очков. "Глаза чайного цвета", как пелось когда-то. - Так. Чтобы не выделывался. Жалко меня, да, Студент? Ты всегда такой жалостливый, или я просто в твоем вкусе?
Он саркастически выгнул брови, весь такой невозмутимый на расшатанном стуле у постели с голой шлюхой. Или как он там политкорректно меня определил про себя.
- Что, злой клиент попался?
- Настоящий Серый Волк, - подхватил я, развеселившись, - в "Красную Шапочку" играли. И кого только в нашей сказке не было: и дровосеки были, и охотники были, даже бабушки были. Представляешь?
- Да, как-то не очень, - он очаровательно вспыхнул и запнулся, отводя взгляд и резко меняя тему. - Действие морфия закончится через пару часов. Кровотечение мы тебе остановили, но ты к врачу сходи на всякий случай. Поликлиника тут в трех остановках. Нормальная. Примут без прописки.
Так вот с какой стати в душе соловьи щебечут - я, оказывается, опять под кайфом. Прелестно, просто прелестно!
- Мы?
- Я не медик, - пояснил Студент, решительно поднимаясь с жалобно скрипнувшего стула, всем своим видом демонстрируя намерение немедленно покинуть мое общество, - я архитектор. Пришлось позвонить моей девушке, чтобы ты до утра мне тут все кровью не залил. Или надо было скорую вызвать?
- Не надо было. Хорошая у тебя девушка.
- Хорошая. Сказала, что для первого раза ты еще легко отделался.
Вот и настала моя очередь пялиться в стену, борясь с желанием посоветовать Студенту не лезть не в свое дело. Проповедей мне сейчас и не хватало, ага.
Но Студент ушел, так ничего и не сказав, а я свернулся клубком под тонким, но теплым одеялом, и зачем-то принялся копаться в памяти, воскрешая подробности последних десяти лет, похожих на сон, проведенных в обманчивом ощущении свободы, на которое меня купил Айзек.
Свобода, ха!
Теплый ветер в отогревшихся у костра пальцах и полынь, запутавшаяся в волосах. Бесплотный призрак, истребленный охотниками за удачей, "птицей цвета ультрамарин". Не ее ли перья щекотали лицо жесткими, сухими губами, забивали горло, когда хотелось кричать в голос, впервые - не от боли, не ее ли глаза, понимающие, почти безумные глаза смертницы, вглядывались в расширенные зрачки, в которых, как в черном зеркале, отражалась глупая птица, раз за разом ломающая крылья, падая с одной и той же высоты?
Проклятая мертвая птица, отчаянно не верящая в свою смерть...

3.
В 20 - 30-е годы стало набирать силу направление, противоположное
биогенетическому  универсализму, поскольку в разных странах накапливались
конкретные исследования,  в которых показывалась зависимость некоторых
сторон личности от ее социальной  принадлежности...

доктор психологических наук Т. В. Драгунова.

«Если кто ляжет с мужчиною как с женщиною, то оба они сделали мерзость;
да будут преданы смерти, кровь их на них».

Лев. 20,13.
Фиксация.

Нарушение договора карается понижением ранга. В зависимости от степени нарушения - вплоть до уровня "Е".
Чем выше забираешься, тем больнее падать, Айзек прекрасно знал теорию.
Но если падать вверх? Как высоко можно упасть? Взлететь? Есть разница?
Со своей стороны, он оборвал энергетический канал с формой класса "F", код фиксации - Яннес, и технически - договор соблюден, проверяющий провизор - гротескного вида демон, помнящий наверняка еще падение Люцифера - это подтвердил. Подтвердил и взял на заметку, что разрыв в одностороннем порядке не повлиял на общую целостность связи. То есть, опять же, технически - форма так и осталась закрепленной за Айзеком. Но и за вурдалаком тоже. Короче, господа любезные, нарушений договора нет с обеих сторон, со своей формой разбирайтесь сами. Да, с одной на двоих. Ну и что, что это невозможно? Вы договор вообще читали? Где там написано, что форма может, а что не может? Никто вообще толком не знает, на что они способны, эти формы. Провизор сгинул, по-старчески брюзжа о былых временах, когда Сатана тут сам наводил порядки, и никаких таких форм и близко не было, а теперь - понапридумывали, понахватались, развели тут кунсткамеру...
Лераи требовал пересмотра претензии.
Пресловутая связь требовала изучения.
Домиан требовал смены ранга.
Тесс, не прошло и века, требовала дуэли.
Дочь требовала отказа от присяги.
Ян не требовал ничего, по-тихому сходя с ума в человеческом мире, не умея сбалансировать сбитый последним отводом контур, постепенно превращаясь в миниатюрную черную дыру. Возможно даже, не такую уж и миниатюрную...
Признаться, и вурдалак, со своими претензиями, и Тесс, не представляющая в силовом соотношении никакой угрозы, и дочь, с ее этическим просветлением, выглядели вполне безобидно рядом с грозящей распахнуть настоящие Адовы Врата формой с разбалансированным контуром, которая умудрялась накапливаемой мощью себя больше гробить, чем растить уровень.
Яна он нашел, по подозрительному стечению обстоятельств, в том же городе, где дочку годом ранее настигло "просветление". У просветления были серьезные карие глаза, иконописное лицо, здоровое тело с соответствующим духом и трехсотлетний стаж обращения заблудших душ в веру Отца. Ангел, чтоб ему. Что подкупало - не фанатичный поборник Слова Божьего, а вполне вменяемый, даже на изыскательный взгляд самого Айзека, вполне либерально настроенный элемент сомнений, сеющий смуту своей терпимостью в душе едва-едва поднявшейся до первого ранга дочери.
Присягу отменили. Не в правилах Двора давить грубой силой, в распоряжении вербовщиков - патока изысканных речей и посулы золотых гор, но решать человек должен сам. Человек, в лице его дочери, и решил. Проще выражаясь - девочка влюбилась. В ангела. В Рафаила этого. Целителя тел и душ.
На карьере ведьмы можно было ставить жирный крест.
Заметно сдавший внешне - запавшие щеки, ломкая походка, совсем уж болезненная худоба - Ян бесцельно бродил по торговому центру, невидящим взглядом скользя по витринам и лицам. Пришлось окликнуть дважды, прежде чем он посмотрел осмысленно - изумленно. Ожил мгновенно, словно засветился весь изнутри. Нехорошо так засветился. Подскочил, расталкивая теснящийся в проходах народ, впился в лицо колючим, злым взглядом:
- Какого... Что ты здесь делаешь? Что. Ты. Делаешь?! - голос срывался с шипения на хрип, в уголках рта не было и тени привычной смешливости - дрожащие, немеющие от слетающих с них звуков, губы.
Глупый ребенок, что же ты с собой сделал?
Связь с формой сложна сама по себе. Ее сложно установить, сложно закрепить, еще сложнее - стабилизировать. Так не проще - надежнее, всего лишь. Между Тесс и Яном никакой связи и в помине не было, ей с головой хватало эманаций чистой магической силы из его крови. Все, что нужно Лераи - биоток, который можно вытянуть и так, при физическом контакте.
Колдунам связь необходима. Прямой, энергетический канал, позволяющий беспрепятственно регулировать все виды генерируемых формой энергий, брать, вливать новые - настоящий бездонный колодец. Для формы подобная связь - открытая, незаживающая рана. Да один только инстинкт самосохранения должен был заставить его зарастить эту брешь в контуре!
Айзек и не предполагал, что это невозможное созданье все упростит настолько.
Коснуться хотелось до судороги в пальцах. Если слишком долго приучать норовистого зверя к своим прикосновениям, можно и не заметить, как сам привыкаешь к ощущению расслабляющихся под ладонями мышц. В этом нет любви, только жадная потребность чужого тепла, только больная зависимость подчиняющегося и подчиняющего - наступает момент, когда роли уже не имеют значения, когда зависимость полностью, абсолютно взаимна. Когда она - совершенна...
Двухсотлетний колдун с силой ранга "А", давным-давно обменявший право любить и верить во что-либо на колдовскую силу и бессмертие, пусть и совершенно потерявшее смысл в одиночестве, замер, пораженный внезапным озарением - самопожертвование, пресловутое высшее проявление любви, вот чем отдает этот новый поворот событий. Не занесет ли его затея на эту опасную стезю?
- Нарушаю свой договор, - Айзеку хватило выдержки на непринужденный тон, на покровительственную улыбку. - Идем, Яннес. У нас еще есть пара незаконченных дел.
Конечно, он пошел следом. Не подчиняясь имени - набору символов звукового ключа, которым был замкнут его контур - потому что хотел пойти. Сам.
Сам!
Это горело шальными искрами в посветлевших, ярко-синих глазах, об этом кричал каждый, ставший по обыкновению тягуче-кошачьим жест, это звенело в язвительном смехе, когда слова-иголки втыкались в прямую спину идущего впереди колдуна:
- Соскучился, а, Айзек? Ну, скажи! О, великий и могучий, как-там-тебя-дальше-по-нашему-даже-знать-не-хочу! А то еще грохнешь в целях конспирации. Да отсохнет мой нечестивый язык! А-ай-зе-эк! Ты соскучился? - он в несколько шагов обогнал, замаячил впереди, двигаясь спиной вперед, не глядя, - скучал? А?
- Ян, прошла всего неделя. Ты издеваешься?
Контур выравнивался, по мере того, как краски возвращались на смеющееся, в сущности, совсем еще мальчишеское - сколько ему было, когда он умер? девятнадцать? двадцать? - лицо.
- Издеваюсь. А что, сильно заметно?
- Сильно. Иди нормально, упадешь.
- А ты поднимешь. Поднимешь ведь?
Незлая, больше вредная, насмешка снова прочно обосновалась под все еще слипшимися от недавних слез ресницами.

Проекция.

Я умирал.
Медленно-медленно, восхитительно и неумолимо. Тысячью самых упоительных смертей.
Я умирал от захлебывающейся, просто ненормальной какой-то нежности. От дрожащего в каждой жилке тепла, от пробирающего позвонок за позвонком тепла, от тепла, в котором хотелось таять и таять - ме-едл-ленно-о. Бесконечно...
Я умирал от самого чистого счастья, от леденящего, тут же, вслед за теплом, страха перед этим счастьем - запретным, преступным, обреченным, мгновенным - не способным просуществовать дольше отведенного ему мгновения.
- Я умираю, - одними губами шептал я в губы Айзеку, и алый с золотом вихрь сломал бы мое тело, если бы не его руки, не выпускающие ни на миг.
- Ты не можешь умереть... - возразил он, его обнимающее мою шею дыхание, шелестящий шелком шепот его голоса.
Я не открывал глаз, я ни за что не открыл бы сейчас глаз, только бы не увидеть в его глазах, в непроницаемых черных зеркалах их зрачков, это обреченное: "...потому что, ты уже и так мертв".
Это недосказанное, не увиденное, так отчетливо зазвеневшее в коротком, судорожном выдохе, отпечатавшееся на внутренней поверхности век, меня едва не сломало, обязательно сломало бы, если бы не...
- ...я не дам тебе умереть.
Я едва успевал соображать, что же происходит.
- Знаешь, я тут, как бы, болею, - заявил я, обрывая очередную пространную тираду, касаемо каких-то там дворовых перипетий. Лежать, устроив голову на расслабленном животе Айзека, было удобно, а после секса меня здорово клонило в сон, плюс пальцы Айзека лениво перебирали мне волосы затылке, что так же ясности ума не способствовало. Но настырный колдун явно подбирался к какой-то теме, не обсмаковав которую, не уймется.
Так почему бы сразу к ней и не перейти?!
- Чем?
- Что значит, чем? Ты мне не веришь?
- Верю. Еще больше уверую, как только услышу, чем.
- У меня производственная травма, - зашел я, по его примеру, издалека, - с непривычки. Так иногда бывает. И я еще легко отделался, для первого раза, между прочим.
- И?
- Короче, не тяни кота за хвост! Спрашивай уже. И отстань от волос, а то усну!
Рука неподвижно замерла, но никуда не далась. Усну ведь...
Сон смело последовавшим вопросом:
- Ян, как проводится фиксация форм?
- Э? - не нашел я сказать ничего умнее, замерзая от подспудного смысла этого вопроса. - В смысле? То есть, я же объяснял уже...
- Я говорю не об общих чертах или принципах воздействия. Сам процесс. Поэтапно. Ты можешь рассказать?
Я осторожно сполз с нагретого места, перетекая в сидячее положение.
- Айзек, ты что, серьезно? Зачем тебе?
Он сильный. Намного сильнее меня. Намного сильнее любого, встречавшегося мне за пятнадцать лет колдуна или демона, массовку ниже ранга "В" даже в расчет брать не стоит. Он может заставить меня сказать, действительно может, тем более - зная ключ...
- Перестань, - Айзек хмурился, верно уловив почти парализовавший меня страх. - Я спросил, можешь ли ты рассказать.
- А если не могу? Что тогда? Заставишь? - я не знаю, почему перешел на шепот, торопливо выталкивая слова еще до того, как успел бы передумать их произносить, постепенно срываясь в крик, - Айзек? Что ты собираешься делать? Это оно, да? Я же вижу, у тебя уже совсем другой уровень силы. Поэтому меня так ломало, да? Что ты со мной сделал, сука?! Да, что ж ты молчишь... скажи ты уже хоть что-то!
Страх не так-то просто вытравить. Страх навсегда остается, где-то глубоко - маленькая, ядовитая гадина, только и ждущая случая укусить.
И снова - страх и боль. Меняются флаконы, содержимое остается неизменным - универсальная отрава, к которой нет противоядия.
Айзек легко подтянул меня ближе, почти распластывая по себе, пальцы заскользили по спине, безошибочно угадывая невидимые в таком положении контуры на коже - каждую линию, каждый излом. Больная привычка. Я снова чувствовал себя подтаявшим воском под этой незамысловатой, уверенной лаской. Я хотел бы вспомнить, как это - окаменеть под незнакомой рукой. И не мог. Его руки уже давно перестали быть незнакомыми.
- Успокойся. Яннес. Ян. Верь мне, хорошо? Я все тебе расскажу. И вместе мы подумаем, что делать дальше. Но мне нужны ответы, Ян. Очень нужны.
Внутри немедленно заворочалась пакостная, злобная тварь, тянущая гнусным голоском: "Да, ну-у-у... Пра-авда, что ли?"
Я ничего не могу с собой поделать. Слишком хорошо - это уже плохо. И за ухом у меня - перманентное тавро Двора, доказывающее лишний раз, что не может быть никаких "мы". Просто клеймо? Как бы не так. Это блоки и запреты, это семь замков на тайном знании, на неосознаваемой истине. Только зная правильный вопрос можно получить ответ. Или взломать. Что происходит со сломанными шкатулками? Правильно, их выбрасывают, получив содержимое.
Но, проклятье, как же хочется верить!
Ну, что? Еще разок? В самый-самый последний раз, так сойдет? Сколько их уже было, самых последних - одним больше, одним меньше. Шкура-то привычная. Шрам туда, шрам сюда.
Самообман, слабоволие, зависимость - я устал уже натыкаться на одни и те же грабли. И не дурак же, вроде.
Или дурак?
- Рассказывай. И меняй формулировки вопросов, Айзек. Просто меняй формулировки. Знаешь, старым добрым методом научного тыка.
В квартиру Студента я вернулся на следующее утро. Меня заметно пошатывало от недосыпа, но в душе пели птицы. Я был живее всех живых, я вполне готов был объять необъятное, сворачивать горы, откапывать ромашки из-под снега - что там еще положено делать на пике эндорфинового умопомешательства?
Я больше не боялся ничего. Ни-че-го!
Вместе мы подобрали вопросы - безупречно правильные, дающие все исчерпывающие ответы. Нам даже делать ничего не придется, только подождать, просто выждать подходящий момент, когда джин наберется достаточно сил, чтобы вырваться из своей драгоценной лампы, не скованный словом хозяина. Совсем немного. В сравнении с замаячившей для меня в перспективе вечностью - сущий пустяк.
Формально, Айзек уступил меня вурдалаку - ни к чему лишний раз привлекать внимание Двора. Формально - он сам дал согласие на смену ранга, которым, как я понял, его уже приперли к стенке. Ближайшие тридцать лет ему не ступить в человеческий мир, а до тех пор я должен буду исправно играть роль послушной вурдалачьей зверушки и присматривать за живущей где-то в этом городе дочерью Айзека, спутавшейся с кем-то из вражьего стана. Мне, в общем-то, до лампочки, я все равно присмотрю.
Я разве что не напевал какой-то приставучий мотивчик, услышанный в маршрутке, когда звенел ключами под дверью.
Мир был прекрасен. Все было прекрасно.
Пока меня не окликнул тонкий голос:
- Привет, ночной скиталец. Опять приключений на задницу искал?
Пока я не обернулся и не остолбенел под покровительственным взглядом серых айзековых глаз на девичьем лице. На лице ведьмы с неудачной фотокарточки, чей Некрономик мне приказано достать.
- Привет, - среагировали голосовые связки, пока мозг лихорадочно складывал два и два, - ты - девушка Студента?
- Кого? - не поняла она.
- Рефата, - поправился я.
- Ага. Вероника. Можно просто Ника, - она протянула узкую ладошку для рукопожатия, и чуть извиняющимся тоном добавила, - а то как-то не удалось нам с тобой нормальное знакомство сразу.
- Валера, - я представился автоматически, старым человеческим именем.
- А я ключ забыла. А Рафик на работе уже - другой конец географии, так что, ты - мой спаситель. Я тут вчера вещи сменные забыла. У меня смена с обеда сегодня...
Дальше я уже даже не слушал, механически открыв дверь, пропустил девушку вперед.
Рефат.
Рафик...
Рафаил!
Ой, бля-я-я... Встрял, так встрял.
Мой прекрасный мир стремительно разваливался на куски.
Первым моим порывом было свалить. Вот заберет девушка вещи - и чем дальше, тем лучше.
Представьте себе невротичного арахнофоба. Примерно ту же реакцию, что у него мог бы вызвать вид восьминогого чудовища размером с блюдце, у меня вызывало осознание, что под одной со мной крышей обитает ангел. Подозрительно смирный, но от этого не менее смертоносный при случае. Не облегчало паники даже то, что ангел, как и я, тщательно вжился в роль, способностями не пользуется и может даже не подозревать, кого пригрел под боком.
Пока Вероника создавала шорох в зале, я пытался обуздать разошедшуюся уже на полную панику, заставившую закурить прямо на кухне, безжалостно подавляя ее единственным разумным доводом - врагов надо держать близко. И если уж, судя по всему, личина моя так и не раскрыта, то куда уж еще ближе? Через две чашки термоядерного шмурдяка, гордо именуемого растворимым кофе, паника плавно и вполне логично трансформировалась в более уравновешенную паранойю, уже позволяющую прикидывать варианты.
Как-то осмысливать ситуацию с самой Вероникой, которую, с одной стороны, мне надо свести в могилку - а для ведьмы, лишившейся Некрономика, другого финала и быть не может - но с другой - беречь, как зеницу ока, я пока не спешил.
Зря, видимо.
Не стану утверждать, что не продержи меня Айзек сутки с лишним в режиме нон-стоп, я соображал бы шустрее. Но уж в банальную ловушку душ, аккуратно и - что главное! - оперативно вычерченную на пороге между кухней и прихожей, точно не влез бы.
В глазах айзековой дочурки появился хорошо знакомый мне стальной блеск - ну, папина дочка! - и от самой мысли о торгах я отказался. Бесполезно. И валить надо было еще с лестничной клетки, не здороваясь даже.
Она уверенно позатягивала все петельки невидимых удавочек, расширила границу перемещения до размеров кухни, и елейным голоском предложила устраиваться поудобнее.
Я и устроился. На шатком табурете, в медитативной позе лотоса. А что? Это только со стороны жутковато, а на самом деле очень даже удобно. Если, конечно, габариты позволяют.
Вероника, меряя шагами - три шага от рукомойника до стенки - кухню, изобличала меня вслух, почему-то решив, что меня подослал ее ненаглядный родитель, дабы угробить ее избранника, имеющего идиотскую манеру возиться со всяческим отребьем до полного его, отребья, "просветления".
Интересно, а себя она тоже к разряду "отребья" причисляет? Или очаровательные, раскаявшиеся ведьмы не считаются?
Табурет предупреждающе поскрипывал, когда я тянулся к чашке с недопитым кофе, куда стряхивал пепел, и грозил добавить пару синяков на пятой точке.
Паранойя прогрессировала, обласканная некстати очнувшейся манией преследования. Уж не входило ли все это в гениальный айзековский замысел?
Мне польстили, считая, что сам допру? Технично кинули? Умилительно "забыли" предупредить? И вурдалак, тварь, что, не знал, по чьи причиндалы меня посылает?
Попали, блин, яйца в пилораму...
- Милая девушка, - дождался я конца ее обвинительной речи, - вам корона не давит? Или это наследственное - считать, что мир вращается вокруг вашей личной жизни?
Вероника прищурилась, сжимая губы в узкую полоску. Сходство с Айзеком прямо таки вызывало иррациональное желание перекреститься - этакий атавизм на уровне мелкой моторики.
- Знаешь, что я вижу? - выдохнула она, нависая надо мной.
- Могу представить, - уныло пробормотал я, приготовившись к серии нелестных эпитетов. Переливаем из пустого в порожнее. Сейчас она обложит меня матом, потом будет угрожать, потом, если не дура, постарается изобличить перед Студентом. Те есть, перед Рафаилом. Срань господня...
- Я вижу опасную, злую тварь, влезшую мало того, что в человеческую шкуру, так еще и в постель моего отца, - я удивленно вскинул голову, невольно отстраняясь, насколько позволял врезавшийся в спину край кухонного стола. - Я одного понять не могу... Валера. Ты что, правда считаешь, что это, что вот это - заморочит его?
Такие взгляды еще называют "прожигающими". Насквозь прожигающими. Где-то напротив глазниц со стороны затылка у меня в теории вполне уже могли бы обозначиться две сквозные дырки.
О чем она, я пока честно не понимал.
Ведьма - бывшая ведьма? - резко выхватила у меня сигарету, зашвырнула метким броском в форточку. Как же ей хотелось меня ударить. У нее даже пальцы подрагивали. Но ангельский пацифизм, вероятно, заразен - сдержалась. Просто стояла и рассматривала, словно потом фоторобот по памяти рисовать собиралась.
- Вот, тварь, даже цвет глаз... - это прозвучало не зло, а как-то растерянно, тоном девочки, поверившей, что ей подарят настоящую куклу Барби, а вместо этого в коробке обнаружилась подделка с молдованского рынка за двадцать гривен.
А до меня вдруг дошло. Вот как с голографическими картинками на обложках тетрадей: смотришь на них, смотришь - ни черта там не понятно, а потом взгляд упирается в нужную точку и сквозь слои бестолковой мути проступает картинка.
Почерневшая рамка, растрескавшийся снимок. 1937-ой. Девушка в длинном, струящемся по угловатому телу платье. Половина лица в тени широкополой шляпы, улыбка на полных губах, ямочки на щеках, острый подбородок. А фигура такая... Не мужская, не женская - плечи-бедра узкие, талия тонкая, голые руки за голову заведены, ладоней не видно. Так вот, я всего раз видел, какими глазами Айзек на этот снимок смотрит. Точно такими же он на меня первые полгода нашего... кхм... сотрудничества смотрел. И было мне абсолютно параллельно, кого я ему там напоминаю, жить бы не мешал. А потом взгляд изменился, и я про чудо это в шляпе благополучно забыл. Я вообще с ним про все умудрялся забывать, и про "кто ты, а где я" - в том числе. И кто кого заморочил - тот еще вопрос. Хотя, в целом, все верно - формы действуют в первую очередь в интересах Двора, это все знают.
Даже если бы я и собирался как-то объяснять свое сходство с загадочной дамой со снимка семидесятилетней давности, смысла бы от этого было чуть, а я, к тому же, и не собирался. И если Вероника не планирует держать меня на кухне у своего Рафика вечно, ей придется распечатать ловушку. А уж Рафик-то как обрадуется, когда с работы вернется!
О степени счастья вурдалака, задание которого, я думаю, можно уже с честью считать заваленным по всем статьям, я даже думать не хотел. Но не сдаст же он меня в адские застенки, в конце концов? Как бы, не за что. Как говорится - Айзек тут первый был, и раз уж я теперь такой себе недодемон-хранитель благополучия его дочки, заставить меня навредить ей вурдалак не может.
По здравому размышлению, поводов для паники не было - хлипкое перемирие я не нарушал, нацепленные каналы для моих "дойных" смертельной угрозы не представляют - так, раздражительность, плохой сон, легкая головная боль - через недельку сниму, это не запрещено.
Еще донести бы до девушки мысль, что я вовсе не вредить ей подписался, а скорее даже наоборот. Как это мне удастся, так, чтобы не нарушить договор с вурдалаком, и не позволить ему добраться до нервной айзековой дочки, я слабо представлял, больше полагаясь на импровизацию. Как-нибудь да выкручусь.
- Слушай, Ника, - я осторожно закурил еще одну сигарету, - может, поговорим?
На строгом лице Вероники отразилось нечто, вроде "о чем мне с тобой, тварь, разговаривать?!" Но вслух прозвучало не по-женски суровое:
- Говори. Я слушаю.
Как любил делать Айзек, начал я издалека, примерно так со своих тринадцати.
Ну, чтоб расположить к себе аудиторию, естественно.
Через час Вероника распечатала ловушку.
Вот только я вовсе не устремился прочь из тесной, прокуренной кухоньки, обратившейся, волею разбадяженного один к одному фунфурика из аптечки, в исповедальню. Тактика захода издалека впервые себя оправдала - убегая в маркет на углу дома - бодяга кончилась - Вероника подробно объяснила, где картошка, где масло, несколько раз повторила, что соль в чайной жестяной банке с красной крышкой, а не с желтой, в той, что с желтой - сода, а я сел чистить картошку, пространно размышляя, как отнесется, по возвращении в сию обитель порока пьянства и чревоугодия, к виду нетрезвой возлюбленной Студент - то есть, Рафаил - и есть ли у меня, лживого по определению созданья, шанс доказать, что про злополучную "красную шапочку" вспомнил вовсе не я. Я вообще не знал, что у них спирт в доме есть.

4.
...во время сновидений имеет, как полагают, охранительное, защитное
значение.  Опыты на добровольцах показали, что это ведет к расстройствам
в психической  деятельности, и опыты приходилось прекращать. Заканчивая
рассмотрение  вопроса о сознании во время сна, следует отметить, что
полноценным  человеческое сознание бывает только в состоянии
бодрствования.

Тылевич И. М., Немцева А., Я. Руководство по медицинской психологии

Проекция.

- И все-таки... как ты узнала?
- Метки. То есть... ну, ты понял. На спине. Помидорку будешь?
Я подтянул свою тарелку поближе.
- Буду! Сыр свой ешь. А Студент знает?
- Жлоб. Нет, не знает пока. Слушай, а чего ты его все студентом? - Вероника жестом обвинителя ткнула в мою сторону вилкой. - Он, между прочим, старше тебя. И меня. И нас вместе взятых.
- Да его видеть надо было! Юноша тощий со взглядом горящим... Так ты ему не сказала? Почему? Ника?
- Во, пристал, а? Ну, не сказала и не сказала! Да он, наверное, и сам раньше меня все знает уже. И молчит, партизан, блин. Что с руками?
Я послушно налил.
- Сейчас вернется твой Рафик, как вставит тебе пистонов. За распитие. Всяких напитков. А мне предъявит совращение с пути истинного.
- Не предъявит, я скажу, что это все я. У него, понимаешь, вроде как комплекс такой. Вроде как, все имеют право на второй шанс. Ну, вроде того. Понятно?
- Тебе соврать? Какой мне, к черту, второй шанс? С учетом всех тяжких.
- Ой, не говори "гоп"! Ему, кстати, виднее. Уж поверь мне, я тут на всякое насмотрелась.
- Боюсь себе представить...
Но мелодрамы не получилось - Студент вернулся поздно, часам к одиннадцати, когда Вероника, у которой, кстати, никакого дежурства сегодня не было: в ее лаборатории как раз отмечали внеплановый день граненого стакана, - было бы, чем отмечать, а повод всегда найдется, - уже видела десятый сон, а я заканчивал противостояние с грязной посудой. У себя дома хрена лысого я бы расчехлился на подобный подвиг, когда душа просит праздника, а организм требует еще пол-литра, но гадить на чужой территории как-то не привык - пришлось мыть и попутно трезветь. А то, вдруг - диалог с представителем противоборствующей стороны?
Собственно за этим занятием меня и настиг осторожный лязг дверного замка.
- С утра выпил - весь день свободен? - сориентировался Студент, принюхавшись к дивной смеси спиртных испарений, табачного дыма и стойкой шпротной вони.
- Ага. В нашей жизни всего два праздника - Новый Год и Каждый День.
Я сполоснул последнее блюдце и обернулся, вытирая руки прожженным строго по центру полотенцем. Весь вид застывшего в дверях на манер памятника поруганной добродетели ангела выражал молчаливое неодобрение.
Ну, что ты смотришь, как Ленин на буржуазию? Пересчитываешь вторые шансы? Там уже астрономические величины понадобятся.
Что говорить, и надо ли вообще что-то говорить, я понятия не имел. Что обычно делают люди, когда не знают, что делать дальше? Правильно, как правило, всякий бред, вроде изучения пейзажа за окном или бестолковой рокировки близлежащих мелких предметов. Но, поскольку сквозь жалюзи много не изучишь, а все мелкие предметы в пределах досягаемости уже и так распиханы по ящичкам, да по полочкам, я предпочел бессмертную игру в гляделки. Хочет изречь нечто судьбоносное - а он явно хочет, невооруженным глазом видно - мои уши в его распоряжении, ко всему готовые после восьмичасового трепа "за жисть". Градус возвел мою паранойю в степень готовности кидаться грудью на амбразуру, мания преследования прикинулась манией величия.
Айзек на такие номера интересовался, не пора ли мне повзрослеть, натыкаясь на справедливое, с моей точки зрения, "а смысл?".
Видимо, Студент моего нетрезвого энтузиазма не разделял. А может, на работе переутомился. Сдача проекта, это вам не грешников просветлять, это действительно выматывает - я знаю, сам на промграфике учился. Когда-то.
Окинув доведенную до первозданной стерильности кухню взглядом, он снял очки и с чувством потер переносицу. С чувством приближающейся мигрени, надо полагать. А потом и вовсе скрылся в ванной.
- Вот и поговорили, - сообщил я очередной банке из-под чая, на этот раз с синей крышкой и молотой арабикой, вместо растворимой дряни.
Наглотавшись горячего кофе, я со спокойной совестью отбыл ко сну, так и не дождавшись окончания студентовых водных процедур. Ну и пес с ним, мне что, больше всех надо?
Только поспать мне так и не довелось.

* * *

Через несколько лет "после" я заглянул к сестре.
Не скажу, что она так уж и обрадовалась, как не скажу, зачем я вообще к ней заявился - не помню, банально не помню. Любопытство? Ну, пусть так. Сестра, все-таки.
Мы с Наташкой здорово разругались буквально за пару месяцев "до". Из-за такой ерунды, если разобраться, но так уж сложилось, что последними моими словами в ее адрес были далеко не комплименты.
Точно! Мне было интересно, способен ли я на угрызения совести. По всему ведь виноват был я сам. Оказалось - не способен. Я и при жизни-то особо совестливым не был, - гордым - да, у меня не гордость даже была - гордыня! - а вот с совестью проблемы изначально присутствовали. Так откуда бы ей, бедняжке, сейчас взяться?
Мне понравилась фраза, которой сестренка меня встретила, замечательная фраза, отразившая всю глубину того, во что превратилась наша с ней семейная связь.
- Хорошо выглядишь, - искренне удивилась она, зависнув в процессе изучения моего внешнего облика где-то между эмоциями "что-то случилось?" и "нежданный гость - хуже татарина".
- Спасибо, - я отмечал несущественные, но такие цепляющиеся мелочи: ранняя проседь в светлой, коротко стриженной шевелюре - у меня до сих пор не обнаружилось ни единого седого волоса, а ведь мы же двойняшки; сломанный ноготь на большом пальце правой руки, упершейся в металлический наличник, кожа на костяшках сухая, сморщенная, как у сорокалетней; жирное пятно на серой мужской футболке, висящей на ней, словно мешок - мать не уставала повторять, что мы с Наташкой два Кощея, не пойми в кого такие тощие.
- Алла умерла, - вдруг бросила она резко, - ты ведь поэтому? Не нашел? На новом кладбище, там спросишь - покажут.
Я позволил себе обсмаковать новость.
Алла. Моя большая и светлая любовь. Которая в итоге и свела меня в могилу. Теперь в могиле.
Пожалуй, я склонен не согласиться с Айзеком - судьба есть. Этакая сучка с больным чувством юмора. Разве не смешно? Мне - смешно.
- Нет, Наташ, я не поэтому. Не пригласишь?
Она оглянулась в глубь квартиры, немного испуганно, глянула на меня почти виновато:
- Подожди. Сейчас я, сигареты возьму.
В принципе, можно было уже разворачиваться и топать себе, откуда явился. Но я зачем-то остался. Любопытство. Да-да, будем придерживаться официальной версии.
Наташка вышла, в одних тапочках, в этой кошмарной футболке, уже с подкуренной сигаретой, и без тени сожаления пояснила:
- Ты извини, муж дома. И Димка... сын.
- Сын? Твой?
- Мой. А ты все еще?..
- Что? Что, "все еще"? Ну, договаривай, что ли.
- Зачем ты пришел?
- Соскучился, блядь!
Понятно все. А действительно, зачем? Кто бы знал...
- Валерка! Постой!
Я притормозил на середине лестничного пролета.
- Мне жаль. Правда. И Аллу, и вообще.
- Ага. Мне тоже, Наташ. Правда.
Она глубоко затянулась.
- Просто... Черт! - сестра снизила голос, перегнувшись через перила. - У Володи должность, понимаешь? Он же на виду все время! И тут... Я не могу! У меня сын, Валера, хоть это-то ты можешь понять?! Я о будущем думаю!
- Наташка, а ты счастлива?
- Что?
- Ты. Счастлива? Наташ?
- У меня нормальная. Человеческая. Жизнь! - с нажимом на каждое слово почти прокричала она. - Нормальная! И у тебя могла бы быть нормальная жизнь! А ты с этой... этой... Это она тебя по рукам пустила, Алла твоя! Я говорила! Я просила тебя, порви с ней! А ты что сделал? Что ты сделал, а?!
- Не ори, сейчас соседи сбегутся. Сама же сказала - у мужа должность. А я с Аллкой был счастлив. Недолго, но был. Это ты можешь понять?
- Идиот! Как был идиотом, там идиотом и остался! Она из тебя знаешь, кого сделала? Сказать? Сказать тебе?! Шлюху! Валера, она шлюху из тебя сделала, наркоманка твоя конченная!..
Наташа еще что-то орала мне вслед, я уже не слышал. Не слушал.
Но вдруг стало и больно, и обидно, и стыдно - все сразу. Она ведь права. Черт.
А через пару часов весь это коктейль унюхала Тесс. И понял я, что еще одной ходки в пыточные могу и не пережить...

* * *
 
Кошмары мне никогда не снились. Мне вообще ничего не снилось, за что моей психике отдельное спасибо. Можно назвать внезапный проблеск памяти кошмаром? Думаю, можно. Наверное, именно так, обливаясь холодным потом, с грохочущим где-то в горле сердцем, люди и выныривают из особо неприятных сновидений.
С минуту я наслаждался поистине безграничным чувством облегчения, что сон мой оборвался перед самым интересным местом, в котором горели растянутые сухожилия и все тело горело, превратившись в сплошную, кровоточащую рану, залитую едкой кислотой, и мне не нужны были даже ослепшие от боли глаза, чтобы видеть, осязать каждым воспаленным нервом причудливую вязь латиницы, складывающуюся в слова на мертвом, энохианском языке, снова и снова вспарывающую кожу.
Я заставил себя отцепить пальцы от предплечья взирающего на мою перекошенную от ужаса рожу с выражением вселенского понимания Студента. Тьфу! Рафаила! Чтоб ему...
- Пошел ты! - зашипела моим голосом паникующая, неблагодарная тварь, - обойдусь! Пошел ты, со своей жалостью!
- Это называется, прощение. Как долго ты еще намерен терзать свою душу?
Сукин сын улыбался, и улыбался так, что камни бы обрыдались.
- Уверен, что она у меня есть?
- Ты не отрекся себя, принял кару за неверно пройденный путь, но Ад, настоящий Ад, в котором познается истинное раскаяние, - Рафаил прижал два пальца к моему виску, - он здесь. Только здесь. Да, я уверен, что у тебя все еще есть душа. Это она молит о прощении, в котором демон, заключенный в твой разум, ей отказывает.
- Да что ты знаешь про Ад? Ты? Что ты можешь знать про Ад? Про Адский Двор. Про законы выживания, принятые там. А?
- Законы, принятые кем? Ангелом беззакония? Действительно, не много. Но я знаю точно, не будь у тебя души, ты не смог бы полюбить...
Голос Студента поплыл, стал глуше, словно сквозь слой ваты, и окончание этого откровения я уже не услышал - вурдалак решил не заморачиваться с мобильной связью и потянулся напрямую, через ключ. Ощущения, сравнимые разве что с уходом на глубину, под норовящую выдавить воздух из груди вместе с легкими толщу воды. Такому не сопротивляются, и я, как послушная собачка, покорно позволил выдернуть свое сознание в плоскость, романтично обозначаемую астралом. Удобная штука - одна волна в общем информационном поле мира. Если бы еще при этом в столбняк не впадать...
И тут смысл последней фразы пробился сквозь муторное отупение от насильного контакта с чужим сознанием.
Что-что он там сморозил?
Полюбить?!
Фиксация.
Лераи, в миру - Лаврентий Валерьевич Исаев, в отказ давнего своего соперника от Яннеса не поверил ни на грош. Что-то Данталион замыслил, это вурдалак нутром своим чуял. Но знал он и так же, что форма свой договор нарушить не способна, и как бы ни был мальчишка изворотлив, управа на него есть. Не нравилась ему эта ненормальная связь между колдуном и простой формой. Вроде и понятно все с ней, но червь сомнений не отпускал - что-то там не чисто. Что именно, он как раз и собирался выяснить. Заодно, проверить, как там продвигается охота за колдовской книжицей.
Едва соприкоснувшись с взбудораженным сознанием формы, Лаврентий осознал - подзадержался он во Дворе, порядком так подзадержался. Но все же заставил себя быть последовательным. Выбить из мальчишки дурь он еще успеет. Не он, так палачи Двора уж наверняка.
"Книгу нашел?"
"Нет, не нашел, - бодро прошелестело в ответ, - ситуация изменилась, Лаврентий Валерьевич. Астахина теперь под особым покровительством Двора".
Так он и знал. Вот, гаденыш!
"А я тебя не спрашиваю, как дела у этой девицы. Я спрашиваю, книга где?" - с нескрываемой злобой повторил вопрос вурдалак.
"Жизненная сила ведьмы сосредоточена в Некрономике. Я не понимаю, Лаврентий Валерьевич, вы хотите, чтобы я нарушил договор?"
"Ты что несешь, сучонок? Что несешь?! Приказ повтори, мать твою!"
"Разыскать Веронику Астахину, выяснить, где она держит Некрономик, забрать... - Яннес запнулся, мгновенно похолодев мыслями, - это не ее книга, да?"
"Пять баллов, Яннес. У тебя сутки, понял? Потом я засвидетельствую несоблюдение договора. Ты, мразь, у меня вылазить из пыточных не будешь, ты понял меня?!"
Лаврентий оборвал контакт, постаравшись сверх ментальной отдачи приложить мальчишку еще и слабеньким отводом - пусть привыкает.
Шалава чертова...

5.
Среди психогенных заболеваний наиболее часто встречаются неврозы -
функциональные расстройства нервной системы, являющиеся выражением
реакции личности на травмирующие психику факторы. От неврозов следует
отличать реактивные психозы, которые также возникают при психогенных
воздействиях, но отличаются гораздо более выраженными изменениями
психики, вплоть до нарушения сознания...

Тылевич И. М., Немцева А. Я., Руководство по медицинской психологии
Проекция.

Бытует мнение, что лицедейский талант дается от Бога. Со всей уверенностью утверждаю - когда обстоятельства нагибают раком, блеснешь талантами и без всякого божьего дара, никуда не денешься. Или сдохнешь. Все упирается в механизмы самосохранения. Славную братию, проповедующую смирение и жертвенность, не помешало бы загнать на дыбу, где смерть показалась бы самым оптимистичным исходом.
Студенту, кончено - низкий поклон и целую ручки. Но в обратно в застенки, любоваться на собственные, вываливающиеся потроха и захлебываться желчью, не хочу. Решительно не хочу. Есть множество более приятных способов скоротать отведенный срок существования.
Я не обманывался - чей Некрономик могла бы хранить Вероника? Точнее, какой степенью близости может определяться подобное доверие? Возлюбленные, друзья - все это чужие люди. А родная кровь - это родная кровь. Во всяком случае, у колдунов и ведьм только так. От родителя к отпрыску, никак иначе.
И это намного хуже. Для меня - несоизмеримо хуже.
Ника - милая девушка. Очень милая, совершенно чужая мне девушка, ради которой я и пальцем не пошевелю вне оговоренных с Айзеком границ.
И вурдалак хочет не ее Некрономик, он хочет Некрономик ее отца. Некрономик Айзека.
Я чувствовал себя физически больным, уже даже зная, что достану вурдалаку эту проклятую книгу, я все равно разве что углы не грыз, так тошно мне от этого было. И Айзека не дозваться, а переть нахрапом я не рисковал.
Душеспасительную беседу с Рафаилом я неделикатно оборвал, сославшись на грозящий мне в ближайшее время срыв высшей психической деятельности мозга. А утром, после вполне убедительно разыгранного полного нервного истощения, чтобы "просветленные" мои убрались по своим мирским делам, не откладывая в долгий ящик вломился в квартиру Вероники. Конспирация псу под хвост - я прощупал каждый сантиметр, не гнушаясь ни призывом мелкой нечисти, ни личными трюками, на которые способны только формы.
Я нашел эту злополучную книгу - массивный фолиант ручной работы, запечатанный магическим именем Айзека. Я достойно едва не угробился к чертям собачьим, наткнувшись, вполне ожидаемо, на Стража Печати. Ох, я всегда знал, что Айзек силен. Против Айзека я бы не выстоял, я не обманываюсь на этот счет. Но созданный им Страж - плоть от его силы, которой я провонял насквозь за десять лет - всего лишь голем, пустышка. Сильная, технически - сильнее меня, но тупая.
Я не знаю, что я собирался делать, после того, как найду его. Цепляясь к словам, можно было попытаться отбить Некрономик у вурдалака после факта передачи, чтобы снять с себя обязательства по договору. Но я любопытен, я, кажется, уже упоминал. И я не удержался.
Строго говоря, Некрономик - это не просто колдовская книга, куда практикующий колдун или ведьма записывают ход ритуалов и свои рецепты. Это полуразумное существо. И он наделен почти сознанием. Он может ответить почти на любой вопрос, исключая совсем уж бредовые изыски, типа точного адреса Господа или рецепта мирового господства.
У меня вопрос был всего один. И получив ответ, я просто не знал, что мне теперь с ним делать. С этим треклятым пониманием, с этим знанием, сводящим все к такой гениальной простоте. Усложнившим все просто невообразимо.
О, да! Малодушие - мой конек. Для второго вопроса, так логично проистекающего из ответа на первый, у меня оказалась кишка тонка.
Моя бессмертная, моя стенающая, несчастная душа... Она у меня есть? Действительно есть? Ответ Некрономика подтвердил - есть. Но не на долго.
Я ненавижу выбирать. Я не умею делать правильный выбор.
Эй! Мои грабли всегда со мной! Я просто обожаю на них натыкаться!
Но, действительно, не пора ли взрослеть?
Вурдалак так и не соизволил переместиться в плоскость человеческого мира. Пришлось тащиться в Низины - еще не территория Дворов, уже не-живой мир, межевая реальность, любимое место обитания не-мертвых. И дом у Исаева вполне соответствовал образу хозяина - мрачное, двухэтажное строение с застекленной мансардой, сквозняками и вяло возмущающейся нежитью, облюбовавшей это славное местечко чуть раньше - каких-то пять-шесть веков назад.

Фиксация.

Яннес управился за семь часов, вместо отведенных ему двадцати четырех. Вот, что значит - правильная мотивация. Исаев даже слегка озадачился поначалу подобной исполнительностью. Но стоило взять в руки Некрономик Данталиона, и все встало на свои места - мальчишка задавал вопросы. По всему видно - ответы сбили спесь с заносчивого юнца.
Сначала Лераи хотел прогнать форму с глаз долой, столько крови ему поганец попортил. Но волокита с провизорами, договорами, беспомощное метание от стены к стене в неведении - силы были на пределе, а Яннеса следовало наказать, чтобы впредь была наука.
Некрономик остался ждать своей очереди в кабинете, а сам вурдалак ввернулся на первый этаж, где в полутемной гостиной, комфортно развалившись в кресле у камина, который в последний раз разжигали еще предыдущие обитатели, дожидался дальнейших распоряжений Яннес.
До сих пор Лаврентий как-то к нему не присматривался. Конечно, вурдалак прекрасно знал, как именно Данталион закрепил связь между собой и формой. Но одно дело, принимать склонность колдуна трахать то, что оказывается в его власти, как факт, совсем другое, вдруг понять - почему.
Яннес был красив. Не редкость среди форм, если уж на то пошло, но он был красивее любой формы. Не каноничной, правильной красотой, которая приковывает взгляд и вдохновляет живописцев, нет, совсем не так. Его красоту еще надо было разглядеть, почувствовать - чувственную, насквозь порочную, смешанную с грязью и кровью, красоту еще не затасканной, дорогой бляди, знающей себе цену. Призывная доступность пополам с вызовом - приз для победителя, перед кем попало ноги не раздвинет.
При жизни Исаев придерживался довольно консервативных взглядов, менять свои убеждения не собирался и теперь. Но кое-что для себя прояснить удалось.
Яннес почувствовал пристальный взгляд, оглянулся, свесив голову с подлокотника, вопросительно приподнял красиво вычерченную бровь. Левую.
Очаровательно. Театральный плачет и верит.
- Идем, - коротко приказал вурдалак, так и не ступив ни шагу в залитую смягчающим линии, жемчужным светом луны гостиную.
Яннес послушно встал, потянулся всем телом, явно рисуясь, внимательно наблюдая за реакцией скептически хмыкнувшего вурдалака, и небрежно поинтересовался, пересекая зал:
- А куда?
- На кудыкину гору.
По-хорошему, подпитаться бы прямо сейчас...
Исаев с сомнением оценил состояние формы - Страж умудрился таки потрепать поганца. Нет, вкусное - на закуску, а то пропустит все самое важное.
На втором этаже вурдалак остановился перед последней по коридору, двустворчатой дверью, снял охранное заклинание и, толкнув одну створку, жестом велел заходить.
Яннес пожал плечами - вперед, так вперед - и шагнул в комнату.
И застыл на пороге. Едва сдержался, чтобы не попятиться. Голые стены с вделанными в кладку кольцами для цепей, гладкие цементный пол с бурыми пятнами, решетка на единственном, больше похожем на бойницу, окне и запах, тошнотворный запах гнили, смешанный с вонью старой мочи.
Вурдалак, довольно щерясь, толкнул его в спину, заставляя сделать несколько шагов по инерции - страх, густой волной растекающийся от формы бил в голову похлеще всякого хмеля.
- Лаврентий Вал... - слова перешли в неразборчивый хрип, когда четырехпалая - не человеческая, уже вурдалачья - лапа сомкнулась на горле, легко приподнимая, так, что только носки обуви едва касались пола, словно тело формы ничего не весило.
Шея у парнишки была тонкая, девчачья шея, горло без кадыка даже. И пальцы, беспомощно царапающие то запястье, то тыльную сторону ладони, черную, ороговевшую кожу - тоже были тонкими, как у какого-нибудь рахитичного пианиста, длинные, с продолговатыми, бледными ногтями. Костлявые запястья, жилистые предплечья. И сереющее от удушья и страха лицо.
Шавка трусливая.
Лаврентий отшвырнул уже совсем вяло брыкающуюся форму к стенке, а сам отвернулся к железной тумбе в другом углу.
- Там сидеть! - рявкнул вурдалак через плечо, выворачивая на пол содержимое ящика, когда отдышавшийся Яннес сунулся к незапертой двери.
Хлама в тумбе накопилось - разгребать и разгребать. Кое-что и сменить бы уже не помешало...
- Лаврентий Валерьевич, - сипло заговорил Яннес, - не надо. Я все понял. Не надо.
- Что ты понял, сучонок? Что ты там понял? Ничего, ты у меня теперь шелковый будешь.
Ледяной Шип обнаружился замотанный в пыльную шелковую тряпку - когда-то сильный, яд уже давно выдохся, но на кое-что тряпица еще годилась. Шипы, например, хранить. Или протирать концы Змеиного жала, плетки-двухвостки, сторгованной пару лет назад за безделушку какую-то. И тогда даже слабые удары оставляют влажные, болезненные ожоги, а раны подолгу не заживают даже у форм.
И судя по загнанному взгляду, Яннес не понаслышке был знаком с обеими вещицами.
Хрустальную иглу Шипа вурдалак пока отложил - успеется.

6.
...особенно эффективными были опыты Олдиса и Мильнера,
проведенные в 1954 г.  Вживляя электроды в определенные участки
промежуточного мозга, они обнаружили,  что у подопытных крыс при
этом возникает явная эмоция удовольствия...

Тылевич И. М., Немцева А. Я., Руководство по медицинской психологии
Проекция.

Из всех живых и относительно живых существ, у форм самый высокий болевой порог. По себе могу сказать - нет такой боли, от которой я мог бы рассчитывать на вожделенное беспамятство. А затеянная вурдалаком экзекуция была еще далеко не самой изощренной по меркам Двора.
Воспитательная акция, ага.
Но я все равно выл сквозь сжатые зубы от каждого удара, до крови обдирая лицо об каменную кладку стены, в которую невольно вжимался, каждый раз, как концы двухвостки влажно впечатывались в плечи, в спину, бедра, превращая одежду и кожу в окровавленную рвань.
Я переучивался заново осознавать боль, терпеть ее, такой, как она есть, без этого смещения, грозящего судорогой больного удовольствия, не позволяя себе отвлечься ни на мгновение, думая - проклятье! - об Айзеке, о своей ненависти, воскрешая в памяти буква в букву: "... переполненный сосуд будет расколот и рожденный из него демон поглотит душу Носителя семени его." Некрономики выражаются старомодно, но емко.
После тридцать второго удара я перестал считать. Издавать какие-либо звуки - тоже. Скорчившись в быстро стынущей, липкой луже собственной крови, исступленно смеялся про себя - я смог. Притерпелся, не сорвался. И даже не заметил, что удары кончились. Я был уверен - вурдалак забьет меня до такой степени, чтоб от потери крови отключился, а это занятие на часы. По внутреннему ощущению прошла уже вечность, но исправно и независимо от внешних повреждений ведущий собственную статистику мозг услужливо подсчитал, что на самом деле все длилось не более получаса. С учетом пауз на проскальзывающие мимо сознания угрозы и оскорбления - минут двадцать.
Угнездившаяся, было, жаркой змеей по жилам, боль снова всколыхнулась штормовым валом, когда в разорванные Жалом плечи вцепились когтистые лапы, опрокидывая навзничь - дикая боль, забившаяся в спутанном клубке оголенных нервов, как живое существо.
Я опять взвыл.
То есть, мне так показалось, на деле же из сорванной глотки вырвалось только едва различимое сипение.
Когти - под ребра, против лица - две светящиеся, красные точки. Вурдалачьи зрачки.
Я захлебнулся хлынувшей в горло кровью.
Не в первый раз подумалось - чем так жить, уж лучше было и вправду сдохнуть тогда, по-человечески, и гори оно все.
А потом я все же отключился.

* * *

Нежные-нежные Аллкины губы.
Ее можно было целовать бесконечно, множество раз, но каждый следующий поцелуй был еще слаще, еще неповторимее.
Стройное, безупречное тело, каждая линия - совершенна. Отзывчивая, жаркая плоть. Ее всегда было мало, слишком мало.
Бархатный, смеющийся голос, самый прекрасный в мире звук - звук ее голоса.
И неважно, совершенно неважно, что она никогда мне не уступала, с остервенением доказывая свое право заниматься тем, чем она привыкла.
Варщица.
Как меня угораздило?
Когда мы познакомились, она уже сидела на игле. Но я верил, что моей любви хватит на нас двоих, верил, что смогу... что? Спасти? Украсть?
Ошалевший, больной взгляд - ее кинули с оплатой, пришлось сбывать собственную дозу, и ее ломало, ломало так, что мороз шел по коже от одного взгляда на серое, влажное лицо, на слепые, расширенные до предела зрачки. Она кричала, умоляла, проклинала - меня.
"Сделай же хоть что-то! Ты, ничтожество!.."
Что? Что я мог сделать? Что?!
Сдать ее в наркодиспансер? Заставить пережить ломку? Наверное, надо было. Но через восемь часов беспрерывного бреда, визгливых воплей, рвотных спазмов, судорог - я был согласен на все. На что угодно, лишь бы ей дали ее дозу, лишь бы отступили терзающие любимого человека демоны.
Я нашел в ее записной книжке номер телефона, позвонил и договорился о встрече, занял денег, наступив на горло своей гордости - у знакомых, у сестры, у одногруппников - я и не представлял, что нужно так много денег.
Но деньги у меня никто не взял.

* * *

Пришел в себя я от холода, пробравшегося в самые кости, выхолодившего истерзанное, онемевшее тело. Больно еще будет. Ой, как больно. Жуткая вонь уже не беспокоила - принюхался. Меня мелко трясло, оставленные Жалом раны взялись сплошным струпом.
Я с трудом сковырнулся с ледяного цемента, чувствую как растрескивается кровавая корка, как теплым и сладким сочится из трещинок сукровица, ощущая себя трупом недельной свежести. Моего извращенного оптимизма еще хватало на радость от осознания того факта, что вурдалак, похоже, оказался убежденным натуралом. Я не некрофил. И вид вурдалачьего обличия, настоящего, я имею ввиду, способен навсегда отбить тягу к плотским удовольствиям. А в том, что ради меня он бы озаботился симпатичным фасадом, я сильно сомневался.
Пошатываясь и периодически сползая по стеночке от слабости, я выполз в коридор, рассудив, что раз уж двери милостиво оставлены открытыми, предполагалось по приходу в сознание найти себе угол поуютнее и сидеть в нем, не отсвечивая. Как-то так.
Но для начала я вознамерился найти воду. Много-много воды, чем больше, тем лучше - соскоблить с себя всю эту дрянь будет непросто, а на магические фокусы с личной гигиеной я сейчас не способен.
Вода обнаружилась в помещении напротив, холодная и застоявшаяся, но вроде чистая. Шипя и шепотом матерясь, я поотдирал присохшие к телу лохмотья - триста баксов от кутюр, без слез не взглянешь - и залез в выдолбленную в камне купель, пытаясь сосредоточится на чудом уцелевших после такой встряски каналах подпитки. С мстительным удовольствием я вытянул из зарвавшегося админа столько жизненной энергии, что у бедолаги сердечко прихватило. Любительница молодняка с подружками отделались нервными срывами. Стриптизершу я не тронул, из чувства какой-то странной, рудиментарной солидарности вообще разорвав с ней контакт. Осталось убедить себя, что висящий на девочке долг за просранную алкоголичкой-матерью квартиру, тут ни при чем.
И все равно вытянутого было катастрофически мало - в голове прояснилось, даже воду удалось чуть подогреть, но вместе с восстановившейся циркуляцией крови вернулась боль, лениво подкатывающая тошнотой и багровой мутью пред глазами.
Не убивать же?
Не то, чтобы я до сих пор не убивал, это было бы, по меньшей мере, странно, но убивал я исключительно по приказу. Тем более, у меня оставался еще один вариант. И кое-кому этот вариант придется, ой как, не по душе.

Фиксация.

Домиан хмурился над бумагами. Костистое лицо архидемона выражало скепсис и снисходительное недоверие.
- Ты не понимаешь, о чем говоришь, - мягко произнес регент. - Будь это возможно, мы бы знали.
- Это говорю не я. Так говорят факты.
- И что же ты предлагаешь?
- Мы могли бы открыть Врата уже сейчас, не дожидаясь оговоренных сроков. На нашей стороне был бы эффект внезапности.
- Поставить тысячелетний труд в зависимость от догадки? Ты так уверен в ее верности?
- У вас есть все необходимые расчеты, мой князь, чтобы убедиться, насколько эта догадка верна.
- Хорошо, Данталион. Я подумаю. Можешь идти.
- Вы не хотите взглянуть на Носителя?
- К чему мне это? Разве у меня нет слова моего самого преданного слуги?
Общение с Домианом отнимало слишком много сил. Аура архидемона давила физически, подавляла даже. И смотреть в лишенные зрачков черные провалы его глаз было все равно, что раньше срока на живую с душой расставаться.
До своих покоев Айзек добирался на одной силе воли.
И это только регент. Какова же сила самого Принца? А его братьев?
Сомнения. Черветочивые размышления. Это не его, это чужое - погань, прицепленная во время аудиенции.
Айзек неспешно очистил контур от "пиявок". Не время и не место для сомнений, слишком далеко все зашло.
Он успел только пройти нижние галереи Дворца, как все существо колдуна содрогнулось под грубой ментальной атакой. Натиск невозможно было ни отразить, ни перехватить - связь, прочнее которой еще не изобреталось со времен Средневековья, пробила брешь в контуре, через которую сила потекла, как песок из разбитого флакона.
"Привет, Айзек. Как там в Аду погодка? Не потеешь?"
Бесплотный голос Яна звенел несвойственным ему металлом. Впрочем, так ведь и должно быть, разве нет?
"Что-то случилось?"
Что-то.
Айзек тяжело привалился к колоне оплавленного стекла. Снующая мимо нежить косилась, но соваться никто не рисковал - дуэль, разборки на высшем уровне, мало ли. Кто попало на колдуна "А" ранга нападать не станет.
"Вот, внял твоим наставлениям. Ты счастлив? Айзек? Как самочувствие?"
"Ян, это что, истерика? Прекрати. Мы говорили об этом, помнишь?"
"Да, мы говорили. Я помню, Айзек. Я все помню. Каждое твое лживое слово помню. Но кто ты, а где я, да? Правильно? Все отлично. Айзек. Я нашел твой Некрономик. Все просто за-е-бись! Ты хоть сопротивляйся, что ли. А то скучно".
"Ян. Ян, я все понимаю. Лераи сорвался на тебе, я предупреждал, что это возможно, если ты не будешь осторожен. Ты разозлил его. Я же говорил - не зли его".
"О. О-о! Думаешь, Лераи меня достал? Вот эта небольшая трепка? Да брось! Ты же полгода угробил на разбор моих приговоров, думаешь, пара плетей - это страшно? Больно? Я Договор чуть не нарушил! Я его почти нарушил! Это же, блядь, невозможно, да?! Я все еще собираюсь его нарушить... Вот, же блядство".
"Ян..."
"Да заткнись ты! Заткнись. Хватит. Увидимся, Айзек".
Контакт резко оборвался.
От упадка сил замутило, лоб покрылся испариной. Несколько минут Айзек восстанавливал дыхание, звал вурдалака - на зов он способен в любом состоянии.
"Дальше он твой", - бесцветно сообщил он откликнувшемуся Лераи.
"Приятно иметь с тобой дело", - сыто проурчал тот в ответ.
Вот, собственно, и все. Теперь счет на часы.

* * *

Все хорошо. Все так, как надо. Да-да, надо повторять это почаще.
Трусливая, давно сломленная тварь внутри меня, подняла визгливый скулеж - это безумие, то, что взбрело мне в голову. А взбрело мне, вместо такого логичного решения убираться подальше, доспросить то, на что у Вероники дома духу не хватило. Я словно разделился надвое - одна часть так искренне и страстно ненавидела чертового колдуна, с его интригами, за его решение разменять меня, как пешку, в борьбе за власть; другая - все еще ему верила, все еще надеялась, что это просто один из его хитроумных ходов, это же Айзек, в конце-то концов! Он же, блин, сахарницу передать не попросит без предварительного вступления.
В своей шизофрении я умею быть избирательным. Тварь обреченно заткнулась.
Беглый осмотр дома показал, что вурдалак убрался по каким-то своим делам. Откопав в одной из комнат на нижнем этаже весьма архаичные тряпки - так, срам прикрыть - я приступил к более детальному изучению вурдалачьего обиталища. Надеяться, что Некрономик Айзека будет оставлен где-нибудь на самом видном месте, было глупо. И, тем не менее, именно так и оказалось.
Выдрессированные вурдалаком заблудшие души и мелкая нечисть таскались за мной по пятам на почтительном расстоянии, чем-то позвякивая, поскрипывая, осторожно ухая в дымоходах. Форменный балаган. За три двери до вурдалачьего "кабинета", весь этот балаган смиренно затих, затаившись по заплетенным паутиной углам.
И этот засранец еще морду кривил от легкой бардачины у меня дома?! Да такой гадюшник, как он тут развел, еще поискать надо!
А Некрономик, между прочим, чинно возлежал, как и положено бесплатному сыру, на самом видном месте, на письменном столе, открытый на странице из разряда технических записей - что-то про циркуляцию энергий. Очень умная запись, сплошь из трехсложных терминов, способная сгноить любой разум своей вычурной пафосностью. Как хорошо, что Некрономики перенимают стиль изложения мыслей вопрошающего. Это ж до припадка себя довести можно, если процеживать всю разведенную Айзеком воду.
Я задумчиво огляделся, не спеша тянуть ручки к заветной книге. Я мышь уже ученая, почти лабораторная крыса - на хвосте зарубки ставить некуда. Но никаких заклинаний, печатей со Стражами - ничего так и не обнаружил.
Шикарно.
Я уселся на колченогий, жесткий стул - для дорогих гостей, я так догадался, чтоб не чувствовали себя, как дома - и с подозрением уставился на коварно беззащитный Некрономик, методично вытряхивая из памяти все законы и указания по обращению с этим магическим эквивалентом оргтехники. Ничего, прямо запрещающего мирно озадачивать чужой Некрономик вопросами, так и не вспомнилось.
Я со вздохом переместился в более удобное на вид кресло с другой стороны стола и, нашарив в верхнем ящике, заваленном всякой дрянью, перьевую ручку, открыл книгу на чистых страницах. Любимая игра, вопросы-ответы. Игры с формулировками и деталями.
Через серию наводящих вопросов, Некрономик чистосердечно выдал теоретическую выкладку относительно утерянной Благодати первых Падших, которые пали исключительно согласно замыслу Творца, и которая в итоге и стала тем самым "семенем", порождающим демонов, на общедоступном - речь об универсальной материи, приспособленной для фиксации демонических форм, способной к перекомбинации под любую матрицу: ДНК, энергетический слепок, ментальный отпечаток, не важно. Путем прощупывания каждого нового слова выяснилось, что в ходе путанных и до конца не понятных взаимоотношений Падших с людьми, на Земле и появились Носители. Возвращаясь к общедоступному - полукровки. Не слабо... Падшие чего-то там себе надумали, поперли против замысла, но не выстояли против деток, функция которых к этому моменту определилась, как сдерживающий фактор против полноценного Апокалипсиса. Или наоборот... В этом месте Некрономик совсем запутался в своих откровениях и меня следом окончательно запутал. Дальше, если коротко, все умерли, переродились, Падших заперли за Вратами. А души Носителей, так и остались среди простых смертных, вкусные, закаленные Концом Света души, которых как раз хватит, чтобы выкормить из этого пресловутого "семени" не то самого Падшего, не то кого-то покруче. Такое вот чудо чудное: полудемона-получеловека и еще на одну восьмушку ангела.
Генетика - занятная штука, люди и сами давно додумались, что чистокровные породы обречены на вырождение, и чем больше материала в одной особи намешано, тем она живучее и занятнее в плане неожиданных характеристик.
Так что, я не то, чтобы познал сакраментальную истину, но как-то не очень воодушевился перспективой стать такой вот "особью".
У меня уже кисть отваливалась от писанины, хоть я и старался сводить вопросы к максимальной лаконичности.
По всему выходило, что вся затея Айзека была направлена как раз на пробуждение кое-чего "покруче", поскольку "сдерживающий фактор", как выяснилось, мог сработать только в случае добровольной жертвы, ля-ля-ля, про смирение и жертвенность.
Ах, как я люблю это "не убий", но самоубийся, если такова воля Господня. И не самоубийся, если такова твоя собственная воля.
Но до конца с этой жертвой все равно не понятно. Пару раз мелькнули пространные рассуждения о любви, в целом и по частностям, к чему бы вдруг - я не понял.
Я так увлекся, что закономерно проворонил момент возвращения вурдалака, едва не заорав от неожиданности, когда по обеим сторонам книги легли его руки с узловатыми пальцами, а волосы на затылке шевельнуло холодное дыхание:
- Очень интересно?
Трюк с проскальзыванием под столом мне тут не помог бы - стол-то с тумбами. А рывок назад вместе с креслом вурдалак легко заблокировал, очень ловко поймав мое горло в захват на сгиб локтя.
Трансформацию я начал не думая, инстинктивно - сил уже хватало.
Но не времени.
Грудь пронзило ледяное шило - свободой рукой вурдалак вогнал в нее длинную стеклянную иглу - или, не стеклянную? не может стекло быть настолько холодным... - аккурат между четвертым и пятым ребрами, острием к третьему грудному позвонку.
Когда-то у меня была пятерка по анатомии, я отлично знаю, как попасть точно в сердце...

7.

Фиксация.

Айзек имел представление о том, что именно делает загнанный в сердце Ледяной Шип. И все же оказался к этому не готов.
К этому безмятежному равнодушию, к этой неподвижности ставшего похожим на фарфоровую маску лица.
К этому неузнаванию во взгляде.
За год, проведенный в доме вурдалака, кожа Яннеса стала бледной почти до прозрачности, просвечивая на локтях и запястьях тонкими веточками вен. Лераи не стриг ему волос и свившиеся в золотистые ручейки пряди уже достигали длиной лопаток, а наискось срезанная челка все время падала на левую сторону лица, сколько бы вурдалак не отводил ее в сторону. Так бережно... Словно Яннес действительно был его куклой.
Внутри что-то болезненно оборвалось. Айзек чувствовал, впервые за чертову прорву лет, чувствовал, как может болеть сердце.
У разодетой в тончайший алый шелк куклы больше не было признаков ни пола, ни возраста - идеальная, совершенная оболочка, пустая, как выгнившая изнутри ореховая скорлупа.
Но почему-то, вместо того, чтобы следить за подготовкой ритуала, Айзек вспоминал, как пляшут на свету золотые искорки в растрепанных, коротких волосах; как беззвучно размыкаются покрасневшие, словно ярко накрашенные, после голодных, задыхающихся поцелуев, губы; как оттаявшую синеву полузакрытых глаз вытесняет бархатная чернота расфокусированных от наслаждения зрачков; как шелково скользит под пальцами гладкая кожа напряженных бедер и как напряжение уходит вместе с дрожью сладко покалывающего озноба. И руки все время холодные, как ледышки, а дыхание теплое.
- Браво! - возникшая рядом Тесс скривилась. - Я должна была сразу догадаться, ты ведь ничего не делаешь просто так.
Полгода назад Тесс проиграла на дуэли. Более почтительной она от этого не стала, но откровенно на конфликт уже не напрашивалась, а уж ее словесный понос Айзек как-нибудь переживет.
- Но спеться с этим... Лераи! - Тесс произнесла имя вурдалака, как ругательство, - такого я даже от тебя не ожидала. Пиявка у Престола. Ну-ну.
Бессмысленно ей что-то отвечать. Тесс - демон. Ни один демон не поймет - слишком велика пропасть в условиях формирования позиций - что, в сущности, Двор - всего лишь выгребная яма, а Престол - просто кочка повыше, возможность не захлебнуться помоями. И таким его сделали все они, извратившие законы, установленные Падшими.
Айзек не считал себя идеалистом. Но сама идея алогичности нынешних порядков, это махровое перетягивание одеяла, ему претила. Во всем должна быть система, равновесие которой невозможно без четко обозначенных, разноименных полюсов. И если для того, чтобы воссоздать это равновесие, придется сломать всю систему, значит это необходимо сделать. И новая система будет безукоризненна.
Даже если никому из них этого уже не увидеть. Даже если ей в жертву будет принесено что-то бесценное. Какая разница? У них все равно не было ни единого шанса, у таких, как они, нет права ни на единый шанс.
Новый Адский Престол будет безжалостен и бесстрастен, а значит - никаких больше Договоров, только воздаяние, как и было заведено изначально.
- ...не пожалеешь?
- Что? - Айзек отвлекся от своих мыслей, уловив вопрос в голосе демонессы.
- Вечность в нашем рукотворном Аду, не слишком ли долго для человека? - насмешливо повторила Тесс, текуче меняя облик хрупкой темноволосой женщины на какое-то кошачье с птичьими крыльями. - Я приду посмотреть на тебя, Данталион, обезумевшего от сожалений. Ты сломал свою жизнь уже дважды, это третий, м-м?
- О чем ты?
- О! Не придуривайся! Лераи - властолюбивый идиот, он, конечно, проглотил байку про возвращение Принцев. Домиану все равно, кого выпустят Врата, это в любом случае будет весело. Но ты-то, Данталион, ты знаешь, что к чему. Они не вернутся. А он, - она кивнула на неподвижно замершую в черном провале Врат фигурку Яннеса, - ничего нам не сделает. У демонов ведь нет души. Мы прах этого мира, колдун. Порождения нашего общего Творца, но в отличие от вас, людей, мы никогда не шли против своей природы. И теперь это будет наш мир. Мир, в котором мы - безгрешны.
- Тебя заносит, Тесс.
Кошка снова обернулась в человеческую фигуру, в худощавого, синеглазого юношу, одетого в обожаемые Яном кожаные брюки и безрукавку, расстегнутую на груди.
- Данталион, - ласково позвала копия голосом Тесс, - а знаешь ли ты, что Шип тает в огне человеческих эмоций? Созданный, для управления демонами, он не рассчитан на человеческие эмоции. Как думаешь, достаточно ли сильно этот мальчик тебя ненавидит? Любит, может быть? Или уже отчаялся? Это ведь пик, да? Самое сильное, на что способна человеческая душа. Жаль, мне не понять. Но я с удовольствием посмотрю.
Айзек подумал, что ослышался. По спине пополз предательский холодок.
Что произойдет, если это правда? Если...
...еще не поздно.
Тесс вернулась в обычный свой облик, перехватывая движение Айзека.
- Стой, где стоишь, Данталион. Стой и смотри. Не тебе тягаться с Домианом. Наш Носитель полностью под его контролем, ты уже ничего не изменишь.
- Тесс, - Айзек попробовал скинуть с себя обманчиво хрупкие на вид руки демонессы, они могли держать надежнее цепей, - шевели мозгами, раз уж ты посвящена в такие подробности. Что делают люди на пороге неизбежной гибели? Думай, думай Тесс, скорее! - демонесса заколебалась, чуть ослабив хватку. - Они молятся, Тесс. Понимаешь? Даже отчаявшись, они взывают к Господу. Так кого выпустят Врата, как думаешь?
Если Шип и правда растаял, если там, за этими остановившимися глазами, за вылощенной оболочкой - Ян, еще не поздно все остановить. Еще никогда и ни во что Айзек не верил так сильно.
- Десница... О, нет. Домиан!
Тесс сама рванулась в центр кратера, туда, где вздымались изогнутыми черными крыльями Врата, расталкивая людей и демонов, плотно набившихся в раскинувшемся на месте некогда крупнейшего города Земли кольце оплавленного шлака.
Не успеть.
Айзек понял это, когда заметивший их движение Домиан, не дожидаясь окончания чтения древней формулы призыва, подтолкнул Яннеса к клубящимся чернотой в распахнутом зеве смежной реальности Вратам. И идеально красивые, со скульптурными запястьями и узкими ладонями, руки Носителя коснулись Печатей.
Айзек отвернулся.
Он бы и глаза закрыл, но это было бы слишком уж малодушно. Он не хотел видеть, как выгорает заклейменная печатью Договора душа Яннеса, самая первая, самая яркая, рождая карающую длань Небесного Отца. Поэтому он смотрел, как дрогнули рваные края кратера, как белые трещины побежали раскаленными иглами по уплотнившимся, почерневшим небесам, как взмыли далеко на горизонте тучи мертвого воронья, устремляясь прочь от восстающего посреди пепла умирающего мира Десницы.
Многоголосый вой сгорающих заживо душ, распадающихся прахом демонов - оглушил, врезался в кость и разорвал тонкие мембраны в глубине слуховых проходов. И оглушенный болью и навалившейся тишиной, Айзек чувствовал, как медленно и горячо из ушей вытекает кровь. Когда горит душа, болит не тело, и эта боль неописуема, невообразима. Она за гранью. И против воли горло рвется в последнем, нечеловеческом крике...
Мертвый мир застыл в безжизненных руинах - изживший себя, сломанный, изгаженный. Неудачный эксперимент сотворения.
Когда утихло очищающее пламя Десницы, безжалостный и бесстрастный Ангел, покорный воле своего Творца, развернул золотые крылья, чтобы навсегда покинуть пепелище колыбели не оправдавшего возложенных на него надежд человечества.

Эпилог.

... Айзек отдернул руку, отшатнулся от меня с криком, от которого кровь в жилах застыла бы, если бы я уже и так не был парализован увиденным. Я даже заорать, как следует, не мог - скрутило так, что в глазах потемнело.
- Это что, - еле выдавил я, стекая со стола: бумаги рассыпались веером, точь-в-точь повторяя узор, сложившийся из них на этом же полу, в этом же кабинете тогда, год - или может, жизнь? - назад. - Что это? Айзек?
С минуту мы таращились друг на друга, как загнанные, тяжело дыша, дрожа, словно в лихорадке, осмысливая это... видение? Предупреждение?
А потом у меня случился вот тот самый срыв высшей психической деятельности. Истерика, проще выражаясь. Если можно смеяться навзрыд, то примерно это я и делал: кусал костяшки пальцев, пытаясь заткнуть режущие слух звуки, загнать их обратно в судорожно дергающуюся глотку. А Айзек, такой умный, такой весь, не признающий алогичности и неизбежности, потерянно смотрел на меня и все силился что-то сказать. Да видно, язык отнялся.
- Мразь. Ненавижу, - всхлипнул я, так глубоко погрузившись в собственную боль, что попросту не заметил ее отражения в заледеневших серых глазах. Отказался услышать его тихое, просящее:
- Ян. Просто верь мне. Все будет хорошо.
Свой статус вне рангов я получил уже через несколько часов, из чего следовало, что "записку" Творца получили все присутствовавшие на представлении.
Мне было вся равно. Я пребывал в какой-то прострации - шоковое состояние? - пытаясь разобраться, как же мне теперь хоть к себе самому относиться-то. Разборки завели на верхнее плато Чатыр-Дага, в компанию моих спелеологов, всегда готовых выслушать даже самый откровенный бред, из разряда того бреда, что принято считать горячечным. Как-то в процессе мы всей толпой оказались в городе, дружно подали мои документы на поступление в ЗГУ, пробухав с деканом заочного отделение еще двое суток. Потом я, правда, все равно документы забрал. И воодушевившись навеянной кем-то светлой мыслью "ну и хусым! абы не было войны!", решил, что, пожалуй, учеба меня отвлечет. Раз уж я решил жить по-человечески. И снова поступил на дизайн, отделение промграфики.
Она и отвлекла. Примерно на полгода. А потом я сорвался. Просрал зимнюю сессию, провалял дурочку до весны, опять решил взяться за ум и потупил уже в другой ВУЗ, на архитектурный.
Нет судьбы, да?
Куратором моей группы оказался только-только закончивший практику в Донецке Студент, которого мне теперь пришлось называть Рефат Рустамович, беззлобно подкалывая при этом в курилке, что татарин из него, при его внешности, такой же, как из меня Десница. Никакой. Потому что, не судьба.
Он снимал жилье где-то на отшибе, добираться по утрам до нашего универа откуда - целая история. Полчаса пешком до остановки и две пересадки. И все же я не ожидал, что он примет мое предложение снимать у меня одну из пустующих комнат. Символическая плата плюс коммуналка. Смех, да и только. Зато я мог позволить себе не отвлекаться на работу и нормально учиться.
По выходным приезжала Вероника. Меня она, конечно, не помнила, потому что "записку" не получала, так что, знакомились заново, почти сцена в сцену, когда я после очередного студенческого сабантуя в общаге притащился домой под утро, долго откисал в ванной и засветил в полубессознательном состоянии спину. В отредактированную Студентом версию она поверила сразу и безоговорочно, тут же загоревшись намерением устроить мою личную жизнь, где-то там, на дне моих воспаленных неправильным режимом глаз разглядев душевную тоску, очень деликатно, так, просто в лоб, уточнив на всякий случай:
- Так ты гей или нет?
- Я архитектор, - с достоинством ответил я ей, - это уже само по себе диагноз, так что отстань.
Вот, не надо мне никакой личной жизни, с меня, пожалуй, хватит.
Вероника по этому поводу осталась при своем мнении, от случая к случаю знакомя меня и с девушками, и с парнями в равных пропорциях.
Зашибись.
Вероникой же я был посвящен в тайну загадочной фотокарточки, где была запечатлена, как оказалось, первая Айзекова любовь. Так романтично, где мой платочек для соплей? Он ее любил, она его любила, но в итоге умирала долго и мучительно - чтящий законы Двора Айзек предпочел сохранить целостность своей драгоценной шкуры.
Мне уже не было больно, не бывает вечной боли, однажды она приедается и уже почти не беспокоит. Но иногда такая тоска накатывала, хоть волком вой - звериная, беспросветная - а выражение "сердце кровью обливается" теряло свою фигуральность. И это обезумевшее от тоски сердце гнало меня вдоль истончившейся ниточки нашей связи, которую я почему-то оставил, так и не смог оборвать, но дальше Низин я никогда не забирался.
Я его еще не простил. И, наверное, никогда не прощу. Но легче от этого не становилось.
А Студент смотрел каждый раз, когда я возвращался после своих вылазок в межевой мир, как с креста снятый, так грустно и понимающе смотрел, что убить его хотелось. Вероника, та просто называла придурком. И с ней можно было что-то доказывать друг другу с пеной у рта, пока Студент авторитетно не заявлял, что обе наши позиции в корне не верны. Именно так, "наши позиции", "в корне не верны". И орать на него вдвоем было намного веселее.
После университета я устроился в частную строительную фирму, почти свыкшись уже со своей "нормальной", "человеческой", "жизнью", которой у меня до недавнего времени не было, хотя могла бы быть, как мне когда-то кричала, свесившись с перил на лестничной клетке, Наташка.
Это ведь именно то, чего я хотел? Ведь так? Так?!
Жизнь за стеклом. Я не жил. Я механически соответствовал. Всему вокруг, окружающей действительности - я ведь до сих пор идеальный приспособленец, я могу адаптироваться к любым условиям.
Студент съехал, еще до того, как я сам осознал, как же меня напрягает чье-то присутствие, особенно - такое присутствие. Когда рядом тот, кто возможно лучше тебя знает, что с тобой не так. Я потом зашел в универ, просто чтобы сказать ему "спасибо".
Потом я начал менять города, имена, номера телефонов, адреса. За тридцать лет я не стал выглядеть старше ни на день, и менять хотя бы раз в десять лет круг общения стало насущной необходимостью. Насколько еще хватит моего контура? Пятьдесят лет? Сто? Двести? В этом экономном режиме. Игрушка с бесконечным заводом, чертов предохранитель, вставленный создателем в электропроводку мира.
А мне оно надо? Мне спросить не забыли? Все это. Мне. Надо?
Комбинация случайных чисел. На моем месте мог быть кто угодно. Или не мог. Это что-то, хоть что-то, для меня лично, меняет? Такие мысли - самая короткая дорожка к неврастении.
Я видел, как Земля уже лежала в руинах. Видел, как эта же Земля прошла в шаге всего от черты, за которой обязательно лежала бы в них. Видел будущее-которое-не-наступило и будущее-которое-может-быть-наступит, живя в будущем-которое-уже-наступило. Я все больше склонялся к мысли, что нет никакого будущего - будущее, откуда? - в этом отыгрываемом по замыслу божьему спектакле. И что Айзек был прав, когда чуть не похерил этот ладненький мир. И лицемерно радовался, что ничего у него не вышло.
Я все еще не простил его, зная даже, что сейчас он расплачивается за самый тяжкий по законам Двора грех - за свою любовь ко мне - в то время как меня самого, казалось, позабыли по обе стороны фронта. Узнал из Некрономика, по прежнему хранящегося у Вероники, поддавшись своему малодушию. Запретил себе лезть за новостями в Низины, полез по чужим Некрономикам - ай, да я! Убить меня за это мало.
Я поклялся себе, что это в последний раз. Мне нужно просто еще немного времени. Я забуду. Когда-нибудь обязательно забуду. И мое ожидание станет безмятежным. Мне удавалось успокаивать себя этим довольно долго. Пока ставшая тоньше волоса ниточка не лопнула.
В этот момент, оставшись один на один со своей потерей, я был раздавлен.
Я так привык верить в свою выдумку, в это, однажды, когда, - не "если", а именно "когда"! - он притащится просить прощения, я не прощу. Или прощу. Мое решение в этих воображаемых сценах зависело от степени алкогольного опьянения и общей взвинченности, но я не сомневался, что однажды он придет. Завтра. Может быть, послезавтра. Я подождал бы. И вот когда не стало это эфемерно-иллюзорного, наполнявшего мое ожидание смыслом, "завтра", я понял, что такое безупречное одиночество.
Люди не были мне интересны.
Демоны внушали гадливость.
Ангелы раздражали.
Что ж, многие не выдерживали наказаний. Теряли разум. Теряли купленные договором силы. Отправлялись на реинкарнацию, навсегда утратив себя. Чушь это все, про сохранение частички предыдущего "Я". Даже если человек умудрится вспомнить обрывки предыдущего воплощения - это все равно будет совсем другой человек, совсем другая личность. Это будет незнакомый, чужой человек. Казематы Адского Двора - не дом отдыха, выбирались оттуда единицы. С чего я взял, что Айзек выберется? Ради чего ему было стремиться выбраться? Ради меня? Ха!
Я вспоминал его тихое "верь мне...", и ненавидел. Себя - за то, что все равно поверил, хотя и не собирался, его - за то, что зря поверил, Двор - за его порядки, человечество в целом - за то, что оно ценнее пары запутавшихся душ.
Я сидел с выключенным светом, в своей чистенькой, пятикомнатной квартире на шестнадцатом этаже элитного жилого комплекса, где воздух чище, шума меньше и вообще - престижно, и напивался в гордом одиночестве, оплакивая дебют своего личного театра абсурда. Управляемая глупость, как она есть. Я мог бы жить, как попало, забываясь в наркотическом трипе или бесконечном празднике взбесившейся плоти, но вместо этого выстроил свою жизнь по образцу идеального члена общества, общества, частью которого мне не только не стать, в полном смысле этого понятия, но и частью которого я не хочу становиться, играя до поры до времени, пока не закончилось бы мое ожидание.
Вот, закончилось. И что дальше? Кому все это нужно? Мне - точно не нужно, а того единственного, что было нужно, у меня никогда не будет.
Мелодичную трель телефона я хотел проигнорировать.
Хотел - сильно сказано. Что-либо хотеть для меня потеряло смысл, и я не видел смысла в том, чтобы шевелиться, тянуться к телефону, с кем-то разговаривать, о чем-то, что так же бессмысленно. И я взял трубку только из-за того, что с годами, прожитыми по въевшимся до рефлекторного уровня правилам, воспитал в себе тошнотворную ответственность, а это мог быть рабочий звонок.
- Да?
- Ян? - звук полузабытого имени подействовал, как хороший удар в челюсть. Я зажмурился, чувствуя, как пол из-под ног уходит, - Ян, это ты? Тебя сложно было найти. Ян?
В доли секунды, оледенение, и тут же - оттепель. Так бывает? Словно слои многолетнего льда ломались внутри, выворачивая нутро острыми краями. Я даже не понял, что разревелся, как сопливая школьница, и дурным голосом, высоким от слез, уже ору в трубку:
- Да! Да, Айзек, да! Где ты? Придурок, я думал... когда оборвалось, думал... Где ты?!
- Я здесь, Ян, все хорошо. Слышишь? Успокойся, я сейчас поднимусь. Какой код в подъезде?

_______________________________________________________________________
использованы выдержки из "Возрастная и педагогическая психология". Учеб. пособие для студентов пед. ин-ов. Под ред. проф. А.В. Петровского. М., «Просвещение», 1973.
Страниц: 1
Просмотров: 4302 | Вверх | Комментарии (6)
Помочь проекту

Код баннера




Код баннера




Код баннера
SiteMap generator