Клиника St. Dolores. Часть1.

Дата публикации: 5 Июл, 2010

Страниц: 1
Почему-то в психиатрических клиниках всегда спокойно, никакой шумихи и столпотворения. Вопреки созданному шаблону о том, что вся больница непременно наполнена духом отчаяния и безнадеги, что запах в широких светлых коридорах обязательно неприятный и затхлый, в реальности все совсем не так.

Психи же не в состоянии сами признаться в своей невменяемости? Не только другим, но даже себе. Поэтому психбольница для них вовсе не дом скорби, а обыкновенное общежитие, где за каждой дверью в каждой комнате отдельный мир со своим временем, законами и всем остальным. В мире сумасшедших нет палат, уколов, препаратов и сложных отношений между людьми, там все предельно просто и легко поддается нескольким детским определениям: «хорошо», «плохо», «интересно», «скучно».

 

Медперсонал дурдомов обычно тоже не является образцом идеальных людей, потому что настоящий врач всегда слишком сильно вникает в мир «пациента» и рано или поздно задается вопросом: «А кто здесь псих?»

 

Один единственный человек, четко знающий, для чего он живет, чего хочет, что должен делать, чего вынужден бояться, и кому может доверять?

 

Или несколько миллиардов идентичных манекенов со стандартным распорядком дня, расписанием обязанностей и даже банальным набором проблем, особым разнообразием не отличающихся? Толпа клонов, которые не могут внятно ответить даже на четко поставленный вопрос: «А чего ты хочешь от жизни?»

 

Все ответы «нормальных» людей можно поделить на три разряда по характерам. Спокойные наверняка ответят что-то вроде: «Я хочу хорошую работу, машину, семью и обеспеченную старость». Люди с амбициями непременно скажут: «Карьеру, власть над подчиненными, денег!» А относительно небольшая кучка народа выскажет, захлебываясь в мечтах и фантазиях, что хочет: «Славы! Денег! Фанатов, популярности, всеобщего обожания!!!»

 

Примеров из каждого варианта можно привести массу. Массу масс. Тогда возникает вопрос: «Зачем так много одинаковых людей?» На этом месте мысль обычно останавливается, не находя ответа.

 

Врач психбольницы ставит не задумчивое многоточие, а точку, зная, что дальше пойдет полный абсурд и неадекват. А вот псих может круто додуматься до «истины», выразить мораль, поставить перед собой цель и уверенно к ней идти.

 

Много одинаковых людей?

 

Вариантов тоже предостаточно.

 

Можно осознать, что незаменимых людей нет, и закончить жизнь самоубийством.

 

Можно осознать, что все – подделки и мусор, а ты – один единственный живой, настоящий и классный. Так что надо перебить всех этих паразитов и остаться одному.

 

А можно придумать альтернативный мир, где либо нет никого вообще, кроме тебя самого, чудесного и прекрасного, либо все настолько разные, что от неповторимости мозг начинает вытекать через уши.

 

В любом случае этот вопрос так навсегда и останется без ответа. «Кто здесь псих?» Это зависит от норм поведения и мышления, принятых в данное время в данном месте. Если принято одно, а ты делаешь другое – ты псих. Другое дело – нарочно ты псих, или случайно. Совсем другое дело – насколько ты псих.

 

Слегка «не такой, как все»? Так это здорово, это изюминка, ты просто немного шизо.

 

Сильно псих? Многие не могут тебя понять? Отлично, ты – фрик, творческая личность. Если при этом еще есть какой-то талант, то вообще здорово, ты – гений, никем не понятый одаренный человек.

 

Ты слишком псих? Тебя не понимает НИКТО? Добро пожаловать за стены желтого дома, тебя уже ждет обитая подушками батарея, транквилизаторы и смирительная рубашка в случае особой гениальности. Ведь ты псих. А они нормальные.

 


 

* * *

 


 

По коридору больницы Сэнт-Долорэс санитар шел пружинящей походкой. Пародия на подпрыгивание, как в мультике, но совсем не мультяшная тягучесть движений и полная уверенность в собственной привлекательности.

 

Да, уверенность в своем сексуальном обаянии Питера Вандервильта не покидала никогда. Вопросом «А кого привлекать в этом пустом коридоре?» он не задавался. А зачем? Потом пойдет мозготрепка на тему скучности работы, потом начнется депрессия из-за осознания, что он просто винтик, маленькая шестеренка в огромном механизме и никуда соскочить не может. Зачем об этом думать?

 

А так – он вполне целая, состоявшаяся единица общества. Не ячейка, потому что еще не нашел свою половину до гробовой доски, но единицей считаться может по праву. Вот идет довольный, почти здоровый и энергичный по коридору, не стуча каблуками, а мягко отталкиваясь подошвами дорогих патрулей от надраенного до блеска пола.

 

Он сегодня – крадущийся тигр.

 

Он – незаметный и хитрый шакал.

 

Он – предмет обожания, восхищения и вожделения всех подряд, независимо от пола и возраста.

 

Он – падальщик, как стервятник. Да и стервец порядочный.

 

Но с падальщиками Пит себя, разумеется, не сравнивал, сегодня у него был один из «охренительных» дней. В такие дни все случается так, как тебе хочется, без особых на то причин. Просто удача, просто фортуна повернулась лицом. Утром кто-то приготовил завтрак, потом в автобусе или метро оказалось свободное место рядом с адекватным человеком, а не вонючей бабищей или не менее вонючим алкашом. В такой день ты шикарен, красив, умен, сообразителен, остроумен и хитер. Ты идешь по улице, расправив плечи, высоко подняв голову и почти улыбаясь. Смотришь на всех свысока, шаг летящий, свободный, даже руки не мешают и не болтаются вдоль тела, как плети. Ты слушаешь музыку в плеере, а мир кажется декорацией к этой песне, жизнь – клип, а ты сам - главный герой этого клипа, тебе посвящено все. Ты разговариваешь, смеешься, работаешь и занимаешься сексом, и все получается просто идеально, превосходно, гениально…

 

Вот именно такой день сегодня был у Питера.

 

- Ленни, Тиш, - он наконец преодолел длинный коридор за поворотом от холла и толкнул дверь в подсобку, где сидели две «лучшие подруги». Санитар поднял руку с растопыренными пальцами и качнул головой в знак приветствия. Наушник очень удачно выпал из уха и, не мешая, остался болтаться поверх коричневой кожаной куртки.

 

Ленни по паспорту была Магдаленой, одинокой дамочкой неопределенно-студенческого возраста с патологически идеальной прической. И макияжем, маникюром, педикюром, которые не менялись уже второй год знакомства Питера с Ленни. Обычно она сидела на вахте, но сегодня была суббота, больница работает круглосуточно, а посетителей в субботу уже не пускают, так что можно забить на профессиональные обязанности, свалить охрану на здоровяка Бадди и сидеть в подсобке, пить кофе. Чем дамочка и занималась, периодически отвлекаясь от компьютера. В глубинах интернета она искала очередную жертву своего обаяния. Или претендента на постель сегодняшней ночью. Принцип Магдалены: никого не любить, всех иметь, всех бросать. Ведь если у тебя никого нет, никто не смеет предъявить на тебя права, так? А значит, жить становится намного проще.

 

Пит переодевался из мокрой от осеннего дождя «штатской» одежды в форменную голубую «пижамку» и косился на вахтершу. Нет, с ней бы он мутить ни за что не стал. Хрупкая фигурка, натуральные темные кудряшки, почти плоский нос, глубоко посаженные глаза и мясистый, вампирски-красный рот. Все это делало Ленни невероятно привлекательной для мужчин рабочего класса, любителей южных красавиц. А ее не особо внушительные выпуклости, виднеющиеся в вырезе черной блузки под голубым форменным халатом, даже заставляли кое-кого помышлять об эротике. И забывать о том, что под слоем тональника и пудры лицо красавицы покрыто мелкими ямками – следами жестокой борьбы с прыщами в юности.

 

Нет, Питеру такие не нравились, слишком доступные и простые, слишком сами по себе. Уж совсем. Да и вообще, Магдалена была явно не в его вкусе, ему не нравились южные и жгучие.

 

Питера больше привлекали изящные (можно не очень) блондинки со светлой кожей и глазами. Северная красота ему была ближе, потому что сам Вандервильт особым мачо тоже не смотрелся.

 

Но и с Тиш он бы встречаться тоже не стал. Наверно, не только из-за внешности, но и из-за характера. Совсем другая, не то, что Ленни, Тиш (сокращенное от Платиша) была ленивой и спокойной. Не загадочной, не кокетливой, а просто амебой. Но амебой пунктуальной, умной и обязательной. Она была невысокой и неуклюжей дамой со своими пристрастиями к внешнему виду. Клинически низко завязанный конский хвост, длинные сухие волосы, а на голову намотан полупрозрачный цветной платок, закрывающий слегка оттопыренные уши на манер обруча. Узел завязывался под хвостом, концы платка путались с волосами, в итоге получалось нечто свеженькое и хиппующее в голубой пижамке с бейджиком, прямо как у Питера. Практическое отсутствие бровей, рыбьи глаза и нос картошкой не мешали ей, впрочем, зарабатывать больше, чем санитар, который постоянно хвастался своей «тигриной сексапильностью». В отличие от раздолбая Вандервильта Тиш имела образование и занималась психоанализом в клинике не из-за лени, как Пит, и не из-за желания подработать, как Ленни. Она просто любила и жалела несчастных сумасшедших, проводила с ними не меньше трех часов в день, проводя профилактические беседы в общем кругу и, если понадобится, частные беседы уже с каждым больным. После этого просто лениво гоняла чаи в подсобке с Ленни.

 

Санитар часто выделывался и заявлял, что никакого образования для этого и не нужно, он тоже вполне может поболтать с придурками, а потом отдыхать, балду пинать. Но его главврач к пациентам допускала редко, не потому, что тупой, а потому, что после его набегов на несчастных психов в клинике повисала жуткая, мрачная и черная депрессия, все старания врачей шли насмарку, лечение останавливалось или даже давало обратный ход.

 

- Опаздываешь, - ядовито заметила Тиш, поправив рубашку и бейджик.

 

- Это не я опаздываю, это вы рано приперлись, - спокойно отозвался Пит, выйдя из-за потертой ширмы, за которой культурно переодевался. Наушники так и остались болтаться на шее, никуда не исчезнув. – Что нового случилось в нашем цирке уродов, пока меня не было? – он оседлал офисный стул задом наперед и подкатился к столу Ленни, взял конфету из маленькой вазочки рядом с органайзером.

 

В цирке уродов его не было целых три дня по причинам личного характера. Причины исчезли из квартиры только вчера утром, прихватив с собой еще и DVD-плеер. Что больше всего смешило Питера, так это то, что все имущество было предусмотрительно им застраховано, а плеер и вовсе не работал уже два месяца. Удача, что поделать.

 

- Ты не забывай, что у нас тут дом скорби, а не зоопарк, - мрачно напомнила ему Платиша. Она не терпела такого отношения к пациентам.

 

- Да ладно?! – Пит фыркнул, фальшиво удивившись. Для двадцати двух лет он был очень циничным. И наверно, слишком развитым. Потянулся и вытащил из ящика связку с ключами от палат, которые нужно осмотреть с утра, просто обход. Заметил, что ключей на кольце прибавилось, а значит, и палаты кто-то занял. – Ленни, ну хоть ты снизойди до низкого, безнравственного червя и скажи, что тут случилось, а?.. – он вздохнул, проследив взглядом за удалившейся из подсобки Тиш. Она поцокала низкими каблуками по коридору в сторону столовой. То ли договариваться о завтраке для пациентов, то ли просто поесть пончиков вдали от капающих ядом коллег.

 

Вахтерша задумчиво рисовала на тыльной стороне ладони паука. Синей ручкой, потому что черной не нашлось.

 

- А пока тебя не было, у нас случился осенний призыв, - выдохнула она певуче, вытягивая руку и любуясь получившимся рисунком. Почти как настоящая татуировка.

 

- Новобранцы? – Пит раскручивал на пальце связку ключей и тоже смотрел на нарисованного паука. Что бы там ни говорила Тиш, а дурдом для Вандервильта всегда и был зоопарком. И сейчас, кажется, в нем завелись новые зверушки, очень хотелось на них посмотреть. Покормить, потрогать, погладить.

 

- Угу. Свежак, я бы сказала, - Магдалена достала вишневые круассаны из сумки и принялась их поедать один за другим, запивая серым, невкусным какао, подернувшимся пленкой у нее в кружке. Потянувшемуся к пакету Питу она дала по рукам, чтобы не лез к чужому, парень обиделся.

 

- Невменяемые совсем? – он решил все же уточнить, а то мало ли.

 

- Один. Но милый, так что не беспокойся.

 

- А еще кто?

 

- Еще двое. Один такой весь в себе, сам себе псих, что называется. Комплексы неполноценности на лицо, двадцать восемь лет.

 

- Блин… - Пит закатил глаза. Он-то рассчитывал на что-то реально свеженькое. А что? Работая в мужском отделении, невольно начинаешь судить о мужской красоте. Вон тот, например, очень ничего, а другой – вообще кошмар. Двадцать восемь лет… Жесть.

 

- Вот он о том же. Ты бы видел, какая тут была истерика, когда его привезли. Не поверишь, бывший парень привез. Ты, конечно, опять подумаешь, что я сплетница и все придумываю, – Ленни на него глянула с сомнением, нарисованные черные брови сдвинулись на переносице. – Но мне кажется, что это он и виноват во всем там. В общем, понятия не имею, что конкретно случилось, Тиш не рассказывает, а наша птаха сидит третий день, как мышь на крупу дуется, в стену смотрит, от еды отказывается и всех игнорирует. Жуткий тип, я тебе скажу.

 

- Понятно… А третий?

 

- Мерзкое брехло. На лбу написано – мелкий мошенник, наверно, из тех, что заманивает клиентов куда-нибудь на квартиру, щедро угощает снотворным, а сам чистит под корень и валит. Не знаю. Много таких уже было, может, поймали на горячем, а может, клиент сдох случайно, дозу не рассчитал, что-то такое… Но ничем он не болен, это стопроцентно, просто увернулся от камеры, решил, что в дурке лучше сидеть.

 

- Активничает? – Пит усмехнулся гадко. Знал он таких. Юркие, с быстрыми глазами, то ли мальчики с лицами девочек, то ли девочки с яйцами. Шустрые и надоедливые, себе на уме. Снаружи стальная броня и иглы, хрен пробьешься, а внутри – нежное розовое желе. Тронешь за живое, и окрысится сразу такая бомба с начинкой. А если такие влюбляются, то…

 

С мысли сбила Ленни, ответив с ехидной усталостью и гортанным стоном.

 

- Задолбал уже всех. От него уже даже птаха эта занудная уползает подальше. Он ко всем лезет, ко врачам лезет, Тиш достал, меня достал, мелкого психушника достал, чуть ли не на ушах ходит. Скучно ему. А что, дурка – это не санаторий, пусть не обольщается.

 

- А главная чего? – Пит улыбнулся. Да уж, неплохо тут будет с такими новичками.

 

- А Доусон на него посмотрела, сказала, что выпишет при особой активности, он и растерялся. Не знал, чего изображать – то ли эпилепсию, то ли авто-амнезию. В итоге начал довольно фальшиво заикаться и уверять, что не помнит своего имени. Ну, Доусон пожала плечами, сказала, что его, такого крутого с авто-амнезией, обязательно покажут по телеку, авось кто опознает. И ушла.

 

- Не испугался?

 

- А фиг знает, внешне спокойный. Но не расстроился точно, значит, либо жаловаться на него никто не будет, либо не на что жаловаться. Понятия не имею. Ты идешь работать или как? – Вахтерша прищурилась и испытующе глянула на Пита. А тот так и сидел с поднятой правой бровью, взгляд завис, сосредоточившись на пустой точке в плинтусе.

 

- Сейчас пойду. А что там с невменяемым?

 

- Семнадцать лет, сдали родители. Сами в разводе, парень с двенадцати лет на экстази и хэви-металле. Ну, знаешь же, нежный возраст, всякое дерьмо к мелким так и липнет. Свихнулся немного, когда зайдешь – не наступи на него.

 

- ?!! – взгляд Питера выражал все, что он хотел понять. Ленни хмыкнула.

 

- В прошлый раз он ползал под кроватью и мяукал, я чуть не наступила.

 

Пит вздохнул, встал со стула и удалился молча. Раскручивая на пальце ключи.

 


 

* * *

 


 

Джой заинтересованно наблюдал за соседом по палате, сидя на кровати и подтянув колени к груди. Колени были острые, некрасивые, но под серыми штанами пижамы это было не так заметно, как обычно. Палата была большая, но освещалась не ахти - только одним окном посреди стены. И то зарешечено, закрыто наглухо, чтобы зимой не было сквозняка, заклеено чем-то неизвестным. Даже не новое, пластиковое, а старое, с деревянной рамой. В палате не горел свет, а за окном, несмотря на уже не раннее утро, было темно из-за серых туч.

 

Инкен лежал на кровати уже который час, двигаясь так редко и сомнительно, что одно только занятие «Угадай – дышит или нет» увлекало Джоя на десять баллов.

 

Джою было смертельно скучно, ему хотелось обдолбаться. Еще сильнее ему хотелось трахаться, а дрочить в одиночку в общей палате как-то не шик. Сильнее, чем трахаться, ему хотелось только напиться и забыться, осознавая, что он у черта в заднице. В психушке, надо же… Мать была права когда-то.

 

И он точно не псих, он любит адреналин и скорость, он любит экшн, хоть и часто делает вид, что хочет побыть один.

 

«Это не конец, нет, конечно. Конец – это если бы у меня дырка в башке была. Или битой отходили. Или башка расколота. Или…» - фантазия у него была настолько богатая, что после долгих размышлений психушка показалась райским садом. В конце концов – кто его по телеку узнает спустя столько лет? Ему уже двадцать, дома его видели лет шесть назад в последний раз, да и выглядел он не так. Неужели милые бизнесмены, которых он обобрал, признаются, что стали «жертвами» его неуемной корысти и жажды хрустящего бабла? Нет, конечно, ни один старый мудак и слова не проронит о том, что мечтал потискать юного и страшноватого, зато дешевого мальчика с улицы. Притворяться опустившимся в конец подростком Джой умел, сойти за пятнадцатилетнего сиротку – запросто, накормить радушного педофила снотворным – еще легче. Разве ж дядечкам могло в голову прийти, что это двадцатилетний, вполне зрелый мошенник, следивший за ними неделями, чтобы попасться в нужную минуту в нужном месте?

 

Внешность тоже играла огромную роль, непропорционально большие (что выглядит далеко не так красиво, как кажется) темные глаза, маленький рот, вздернутый нос и россыпь темных веснушек на выпуклых скулах. Мордашка, по-другому и не назвать. И все это в обрамлении длинных, пышно начесанных (для вида растрепанности) крашеных волос. Неужели не пожалеют?..

 

- Мяу… Мя-я-я-яу… - из-под кровати возле стены выполз бедняжка Ферги. Джой на него посмотрел, потом вытянулся на кровати, закинув руки за голову и выпрямив одну ногу. Закрыл глаза.

 

- Мя-я-я-у…Мур-р-р… - Ферги был убедителен, старался на пять баллов. Лучше некуда. Вчера, например, когда зомби-Инкен стоял возле окна в своей обычной позе «бедра вперед, торс отклонен назад», между его ногами Фергюссон на четвереньках ползал, как настоящий кот. Более того, ноги Инкена были такой убийственной длины, что не поползать между ними, не потереться боком было бы просто грехом. Джой от скуки начал приставать к сумасшедшей животинке, опустившись на корточки и вытаскивая мелкую обдолбанную дурилку из этих двух лыж. Вытащил и принялся тискать, наглаживать, шушукать с ним. Ферги был не против, адекват у него закончился на пороге полицейского участка, куда его привезли после очередного похода в клуб. Сейчас была стадия «адаптации», как выразилась эта умная женщина в строгом костюме под халатом. А еще Джой заметил, что у нее небритые ноги, что колготки не того цвета, да и вообще, что колготки с босоножками носить просто абсурд. Но промолчал, он же невменяемый, он не помнит ни как его зовут, ни где живет – ничегошеньки о себе. В остальном абсолютно приспособлен к жизни.

 

- Ме-е-елкий, - протянул он, глядя на мурчащую возле тумбочки дурилку тяжелым взглядом. Маленький рот с бледными губами то и дело растягивался в ухмылочках, совсем не маленький подбородок выдвигался вперед. Джой постоянно щурился по привычке, рассматривал дурилку так пристально, что в глазах Ферги случайно-случайно, да пробегала искорка нормальности. Потому что кот ты или не кот, а неуютно от такого взгляда. – Че ты выделываешься, а? Ты ж не больной, - Джой шепотом его доводил, подняв брови и нудно выговаривая каждое слово.

 

- Мя-я… - начал парнишка, а Джой резко потянулся и толкнул его узкой ступней в плечо, семнадцатилетний псих так и сел на задницу, русая с мелированием челка упала на глаза.

 

- Мяу… - выдал он, но это звучало так ненатурально, что глаза у Джоя зажглись, он себе показался настоящим психоаналитиком. Надо же! Разгадал обман этой маленькой дурилки. Или нет?.. У него самого, у Джоя, было такое года два назад, когда ничего не хотелось, а сумасшествие выглядело отличным выходом. Он лежал на кровати и тупил в стену, почти не моргая. И ничто, даже крики не помогали. Если бы его пилили заживо тупой двуручной пилой, он бы не пошевелился. Но он-то знал, как это сложно, как хочется сказать хоть что-нибудь. Но ты нарочно сдерживаешься, чтобы все еще больше ужаснулись твоей «жуткой депрессии». Это дело принципа, это жажда внимания.

 

В палате подобрался суперский контингент, одна кровать до сих пор пустовала, санитар Пит застрял возле железной двери в палату. Он с интересом смотрел на маленький экран с черно-белым изображением происходящего в помещении. Оно транслировалось на этот экран и на экран в подсобке, на экран вахты в холле через маленькую камеру над дверью внутри комнаты. Вандервильт задумался в очередной раз о том, что чем отвратительнее существо, тем больше у него видов. Сколько видов сорняков? Сколько видов насекомых? Одних только гусениц сколько?..

 

Женоподобные мужики. Как их много, и все разные. Вот, к примеру, взять глупышку Ферги, ползающего по палате и выгибающего хрупкий позвоночник, как настоящий котенок. Совершенно удивительный парнишка. Семнадцать лет, а тело уже сформировалось. Другое дело – оно сформировалось не так, как рассчитывал его богатый папочка - плечи узкие, талия тоже, бедра узкие. Ноги худые, но с пластикой все в порядке, долговязость уже прошла. Лицо в камеру он не показывал, но Пит был уверен – ничего особо мужественного он там не увидит. На кровати у окна лежит еще один. Его женоподобность способна уничтожить психику любого гетеросексуального мужчины. Ну или сначала взбудоражить вплоть до ночной дрочки, а потом уничтожить, когда этот мужчина узнает, на кого дрочил. Высокая фигура лежит на боку, лицом к окну, спиной к двери, но Питу в камеру видно белые волосы, разметавшиеся по подушке. Видно четкую линию плеча, плавный изгиб талии, переходящий в не такое уж и крутое бедро. Аппетитные очертания, убийственной длины ноги. Щиколотки и ступни не уместились на кровати, они просто висят в воздухе.

 

Ему двадцать восемь?.. Удивительно. Хотя лица Пит по-прежнему не видел.

 

Этот вид женоподобного мужика, и правда, был необычным. Этот – из серии, что пачками, банками глотают эстроген, с целью не просто вырядиться и накраситься как баба, а потом выглядеть вульгарно и по-дурацки. А с целью максимально приблизиться к женской внешности даже без косметики. Судя по фигуре со спины – у пациента Инкена Моник (ударение и в имени, и в фамилии падало на букву «и», судя по личному делу) приблизиться к женскому идеалу получилось отлично.

 

Третий был самым противным, так что приковал взгляд и внимание Пита к себе надолго. Надо же, редкость такая, а туда же – в их дурдом. Совершенно адекватно себя ведет, но где-то в глубине все же проблескивает огонек настоящего сумасшествия. У него в душе ад, и он там дьявол, он там судит и жарит всех неугодных, он же наказывает «недостойных». Его недолюбили в детстве, хотя к таким с самого рождения клеятся слюнявые тетки. У них пожизненно мелкие черты лица и хрупкие фигуры, у них не глаза, а глазки, не губы, а губки, не руки, а ручки и так далее. Настоящая мужская щетина на лице не появляется вовсе или же появляется поздно, годам к сорока. А еще они чувствуют, что в отличие от первых двух видов педиков, они-то педики с рождения. И эта непохожесть на других растворяет всю доброту с детства, оставляя после себя только не совсем здоровый цинизм. Они просто берут все, что чувствуют сами, присваивают эти ощущения другим и уверяются в своей «отличной способности читать мысли людей». Предварительно снабдив грязными подробностями. Цинизм – один из сильнейших наркотиков. Он, как кокаин: не вызывает физического привыкания, но психологическое становится таким сильным, что завязать просто невозможно. Что ни слово, что ни фраза - все предельно цинично и сочится ядом. Такие, как этот пациент, не живут по правилу «Не верь, не бойся, не проси», как принято думать. Они не любят пафос, они его начисто лишены. Они истерики и Наполеоны, они – нравственные идиоты. Это настоящий диагноз для таких. Нравственный идиот не способен сочувствовать или сострадать, зато способен без единой эмоции на лице смотреть на самые гадкие вещи. На расчленение живого человека, например. В то же время он надрывается, чтобы доказать «Я хуже всех вас!!!», а в душе уверен: «Я лучший, вы все – быдло». Противоречия и превращают жизнь в ад.

 

Вот сейчас Пит со здоровым (а это совсем другое дело) цинизмом изучал содержимое новой клетки зоопарка, наблюдал за тем, как третий псих издевается над маленьким сумасшедшим Фергюссоном. Отметил про себя также, что не смотря на видимую хрупкость самого «Неизвестного», как было записано в личном деле, ему достаточно просто сильно дать ногой по выгнутому позвоночнику мальчишки. И он треснет. Скрытые резервы человеческого тела просто невообразимы.

 

- Рота, подъем! – весело заявил Пит, наконец открыв дверь и зайдя внутрь. Сразу же дверь запер, чтобы Ферги не вылез из палаты.

 

Инкен не пошевелился вовсе, а вот «Неизвестный» даже встал с кровати. Его очень даже обрадовало появление кого-то нового, а не этих старых, противных врачих. Тем более что широкоплечий и вполне приятный на вид санитар был в его вкусе. Высокий, со светлыми волосами, неширокими бровями чуть темнее по цвету, чем шевелюра. С серо-голубыми глазами и насмешливым лицом. В каждом слове и взгляде сквозила брезгливость к психам, но к брезгливости Джой привык.

 

А Пит подумал, что этот пацан и Ленни похожи, как брат и сестра, но не внешне, а как-то внутренне. От них исходили похожие волны. Вот если бы Ленни выперли из дома в юности, а потом она занялась бы аферизмом, сейчас была бы такой же, как «Неизвестный». Отличие было только в чертах лица и половой принадлежности.

 

- А ты не врач, ты санитар, - Джой тронул рукой его бейджик и прочел на нем «Питер Вандервильт». А Пит вздохнул мысленно, еще и голос у Неизвестного оказался, что надо. То ли как у мальчика лет 13 с хулиганскими наклонностями, то ли как у восемнадцатилетней девочки тоже не самого тяжелого поведения. Скрипучий и тянущий букву «а».

 

- Умный? – Пит поднял брови и хмыкнул. Сел на кровать особо борзого пациента, к нему тут же подполз Ферги, начал боком тереться о ногу. Пит игнорировал, случайно заметив, что был прав – личико у Фергюссона было еще совсем юным. На мужчину там и пародии не было.

 

- Допустим, - Джой начал кокетничать сразу же.

 

- Чего еще расскажешь? Как тебя зовут, сколько лет, где живешь, чем занимаешься? – санитар машинально погладил «кота» по плечу.

 

- Я… - Джой тут же вздрогнул и замер, округлив глаза. Черт… Чуть не попался, чуть не ответил на все вопросы. Он осклабился и встал манерно. – Я не помню.

 

- Заметно, - Вандервильту все было понятно, но он не стал портить психу удовольствие. У него в глазах и так видно, что он-то здесь, в отличие от Ферги и Инкена, настоящий шизик. Слишком много мыслей в одной голове, слишком много всего. – Как тебя называть? «Неизвестный» нравится?

 

- Зови меня Джой, - парень улыбнулся, Пит заметил, что зубы у него белые, мелкие – значит, не курит. Не курил, точнее. Прежняя жизнь закончилась, начался дурдом, а вот это уже совсем другое дело. Правда, Джой этого еще не понял.

 

- Знаешь, где тебя нашли, Джой? – санитар пропел, в то же время покосился на фигуру возле окна. Она не шевелилась совсем, пациент либо спал, либо умер, либо совсем рехнулся.

 

- И где же? – парень сел перед ним на пол по-турецки, Ферги сразу к нему подполз, но Джой его отпихнул. А Пит не сомневался, что псих сказал настоящее имя, зачем путаться? Джой и сам понимал, что может ненароком забыть «псевдоним».

 

- На скамье перед клиникой. Ты как будто ждал, что кто-нибудь выйдет и на тебя наткнется. А ты изобразишь бедного сиротку, забывшего имя и все остальные паспортные данные, - глядя в темно-карие глаза, выдал Пит спокойно. С улыбкой даже. – Что ты там делал?

 

- Я не помню, - парень возмутился очень натурально, пожал плечами. – Это ты должен мне сказать. Или ты не в курсе? Ах, да, ты же не врач…

 

Надавить на самое больное место у него не вышло. Пит не мечтал о повышении, да и больных мест у него не было вовсе. Ни одного.

 

- Я не врач. Я всего лишь санитар, обхожу палаты. Вот до вашей был в корпусе, где совсем тяжелые валяются, настоящие овощи. Потом дикие, которых успокаивают транквилизаторами. А потом те, что много выделывались, типа тебя. Они надоели миссис Доусон, главному врачу, и она начала их лечить. Если получится, я тебе как-нибудь ночью покажу их, увидишь, что случается с нормальным человеком, который решил отсидеться в дурдоме. Мозги отключаются напрочь после пары процедур, - заверил он честно. А Джой не показал, что ему стало не по себе.

 

- А что-нибудь более интересное и приятное ты мне ночью показать не можешь? – практически предложил он, глядя на Пита снизу-вверх очень преданно. Вот только в отличие от жертв Джоя, пожилых и противных олигархов, Питера было сложно обмануть таким преданным взглядом. На его дне он четко видел издевку и самоуверенность.

 

Он просто молча сидел и смотрел на пациента номер три. Медленно прошелся взглядом по его волосам, внимательно осмотрел лицо, плечи, торс, худые ноги с острыми коленками. Маленькие аккуратные ступни. Джою все это время казалось, что его не рассматривают, а трогают, настолько взгляд был ощутимым.

 

- Нет, не могу, - Пит хмыкнул, поднялся с кровати и переступил через обоих: через согнутую ногу Джоя, через стоящего на четвереньках Ферги. Подошел к подножью кровати возле окна. – Эй, ты. Слышишь? Вставай, завтракать идем, - громко сказал на случай, если Инкен просто спал. Но нет, он пялился в окно, почти не моргая.

 

Джой встал с пола, с небольшим усилием поднял дурилку на ноги и прищурился. Психоприем Питера на него не подействовал. Или подействовал слишком слабо.

 

- Он не отвечает ни на что, - сообщил санитару ехидно. Он-то тут уже задолбался тормошить этого зануду.

 

- Мне и не надо, - Вандервильт просто пощекотал голую пятку блондина, нога дернулась, сгибаясь. – Все он прекрасно слышит и понимает, - выдал Пит довольно. – Вставай, давай, хватит выделываться, я не врач.

 

Он шлепнул Инкена по бедру, тот лениво сел на кровати, опустил ноги и сунул их в тапки. Руку запустил в волосы. Медовый цвет, такого добиваются в салонах часами, он тоже добивался ради красоты. Волосы здоровые, не секущиеся и не жирные, вились от природы мягкими крупными кольцами. Один такой локон падал на глаз, Инкен его убрал, причесавшись пятерней, и встал. У Питера чуть челюсть не отвисла.

 

«Мама дорогая…» - пронеслось в голове санитара при виде всего пациента лицом к лицу.

 

Инкен Моник, двадцать восемь лет. Профессия – дизайнер, иногда подрабатывал написанием статей для модного журнала. Пит просто не знал, что с семнадцати до двадцати пяти лет Инкен работал моделью самого Готье. Ходил по подиуму и демонстрировал любую одежду, хоть женскую, хоть мужскую. Для этого же он и глотал женские гормоны, что в итоге отразилось на лице и фигуре. Сто девяносто три сантиметра роста, сплошное изящество. Стройность обернулась нездоровой худобой, если снять с него рубашку. Живот не просто плоский, а впалый, но все остальное, как заметил Пит, еще очень красивое и аппетитное. Он бы и не дал парню (мужчиной назвать такого язык не поворачивался) двадцать восемь. Упругая на вид кожа, молодое без единой морщины лицо, грация. И прямая осанка, как будто он палку проглотил.

 

Вот лицо было на любителя. Львиные черты. Широкая переносица, красивые линии темных бровей, широкие скулы и впалые щеки. Острый подбородок, прямой недлинный нос. Широкая верхняя губа, обычная нижняя. Высокий, покатый, а не выпуклый лоб. И глаза – широко посаженные, светло-карие. Верхние веки постоянно почти опущены, из-за этого сонный, надменный взгляд.

 

Питу, который был ниже на добрых шесть сантиметров, этот депрессивный псих показался похожим на Кейт Мосс. Взглядом уж точно.

 

- Завтракать-то идешь или так и будешь валяться? – это Джой влез со своим скрипучим голоском. А вот у Инкена речь была под стать внешности – тихая, сладкая, слегка шепелявая и лишенная эха. Звук голоса обрывался на последней букве.

 

- Я не хочу, - выдал.

 

- А надо. Нам здесь трупы не нужны, - Питер пришел в себя от пережитого шока, решил позже расспросить Ленни, какого черта в дурдоме делает модель, которую недавно крутили по телеку. Он взял Инкена за локоть и потащил к выходу, молодой человек нехотя поплелся за ним.

 


 

Хуже всего в жизни модели не то, что популярность рано или поздно заканчивается. Хуже всего то, что вместе с популярностью отпадает и необходимость держать себя в рамках, которые нужны были до этого.

 

Если в двадцать лет ты был аппетитным и шикарным, то в двадцать шесть ты уже никому не нужен, ты не формат, можешь есть, сколько влезет, можешь делать, что хочешь, можешь высыпаться, а можешь страдать бессонницей.

 

У Инкена была самая банальная судьба модели, хотя «банальной» ее можно было назвать относительно. Парнишка из Иллинойса в шестнадцать лет подделал документы и поступил в школу искусств. Потом оказался в модельном училище, постепенно осознал, что если ты парень, но хочешь быть популярным, как Мосс, то придется делать то, чего никогда не делал. И пол в этом бизнесе роли особой не играет. Начались фитнесы, банки эстрогена, курсы визажа и бесконечные салоны красоты.

 

Через три года иметь Инкена Моник (настоящее его имя было совсем не таким пафосным и красивым, но это имя забыли уже не только его родные и друзья, но даже он сам) у себя в агентстве стало престижным. Невероятно красивый и послушный, исполнительный, но с характером. Отличная модель, работать он мог часами без жалоб на усталость.

 

В двадцать лет у него появился постоянный парень – обычный танцор бэк-стэйджа самой Гвен Стефани. Со временем он это дело бросил, занявшись пиаром, решив, что уже слишком серьезен для подтанцовки. А Инкен ему в этом был отличным помощником. Ничего не умеющий, холодный и спокойный Моник делал все деньгами и за деньги. Убиралась горничная, за пентхаус платило агентство, готовил повар, Инкен только само помещение проектировал, пользуясь своим талантом дизайнера. Вот уж что-что, а вкус у него был. С Коулом они прожили вместе восемь лет. Восемь долгих неразлучных лет. Ни разу за эти восемь лет Коул не почувствовал особого тепла от «любимого», а Инкен полностью разочаровался в фантазиях и мечтах. Ему было просто нужно не то, что делал Коул. Ему не нужно было молчаливое почитание и согласие.

 

А сам он не мог дать жара и огня, которого хотелось Коулу, но слюбились, смирились. Стали самой обычной парой в гражданском браке, даже то, что Инкен вообще-то не был женщиной, особо ситуацию не меняло. Он одевался унисекс, но стильно, он выглядел, как еще одна копия Агилеры или Стефани. Или Монро. Неизменно медовые волосы до плеч, крупно вьющиеся локоны, обведенные черным глаза и красная помада.

 

Последние два года, после того, как по собственному желанию Инкен ушел с «языка», он работал дизайнером, что приносило не меньше денег, чем беготня по подиуму. Популярность была, люди его знали, у него был даже «муж». О чем еще мечтать в двадцать восемь лет?..

 

Уж точно не о том, что придя домой, застанешь любимого «муженька» в постели (где они по-прежнему спали вдвоем) с каким-то юным и жарким мальчиком-одуванчиком. Мальчик красовался россыпью веснушек по всему телу, настоящими рыжими патлами и яркими, блестящими глазами. Более того, этого мальчика Инкен знал лично, он поступил почти перед самым его уходом из агентства.

 

Ну а с Коулом они и вовсе случайно познакомились, просто столкнулись у входа в один ресторан, а у мальчика украли сумочку. А Коул и так был падок на хорошеньких трансвеститов с умопомрачительной длины ногами. Итог наблюдал Моник, застыв в дверном проеме. Мальчик-одуванчик в его постели не отличался ростом и силой, зато вот Инкену не стоило особого труда вытащить его за волосы из комнаты, швырнуть в лицо шмотки и стоять над душой, пока парень, отчаянно краснея, одевался и убегал. Коул не смог пробиться сзади, потому что «любимая» так и стоял в проеме двери, скрестив руки на груди. А потом повернулся и потребовал убраться подальше из Его пентхауса.

 

Естественно, Коул начал орать и надрываться на тему, что Инкен сам во всем виноват. Что пять лет бедняжке пришлось жить не с яркой моделью, которую все видят по телевизору, а с роботом, который делает все по расписанию. Объяснять, что работа – это работа, Инкен не стал, он просто молча ждал, пока предатель уберется подальше. Предатель понял, что скандал тут не поможет, и начал одеваться, продолжая рассказывать всякие гадости своего неадекватного сознания. Рассказал даже, что в постели Инкен тоже робот, что ни на какую страсть его даже настоящий мачо не сможет спровоцировать. Что все автоматически и вяло, очень пресно и скучно. Что после пяти лет совместной жизни, когда Моник ушел из агентства, ничего не изменилось. Ни характер, ни распорядок дня, что видятся они слишком мало, но Коула уже тошнит от голоса и вида «женушки». Что на любую фразу Инкен реагирует отработанной фразой, ничего нового от него ждать уже не приходится. И что рыба он вареная вообще, что ему уже двадцать восемь чертовых лет.

 

У Инкена в ушах до сих пор так и стояли слова: «Молодость кончилась, дорогой, понятно?!. Ты уже не тот, что раньше, ты уже не ходишь по подиуму, и тебя не хотят тысячи богатых уродов! Смирись, тебе уже тридцатник!»

 

Несмотря на то, что двадцать восемь ему исполнилось совсем недавно, на парня это произвело дикое впечатление. Как только Коул убрался, бывшая модель осел на пол и закрыл лицо руками. Даже слез не было, истерика так и не начиналась, а шевелиться не хотелось. Сидя на полу, он раскачивался, наверно, час, может, несколько часов, потом несколько суток вообще не выходил из дома. Повар, горничная, еще какие-то люди… Они все приходили и уходили, своим существованием подтверждая – Инкен никому не нужен. Отец его до сих пор не хочет видеть, ему стыдно, что сын стал не просто бабой, а настоящей бабой. Мать интересовала и радовала только популярность, которая сейчас сошла на нет и перешла в разряд легенд. Прислуга, естественно, не испытывала никаких теплых чувств к порой капризному и требовательному хозяину. Подчиненные в дизайнерском ателье боялись вызовов на ковер, несмотря даже на то, что начальник больше похож был на начальницу.

 

Коул явился через неделю за вещами. И обнаружил бледного, как тень, любовничка на террасе. Лежащего на холоде в гамаке, явно не евшего ничего, что стояло на столе, оставленное прислугой. Холодильник как был полон всего, так и остался. Главным было не это, голодать-то Инкен, будучи моделью, привык.

 

Коула забеспокоило то, что экс-парень не реагировал на ехидство, начавшееся с порога. Потом не отреагировал на прикосновение. Он потряс его за плечо – Инкен перевернулся с бока на спину, пустым взглядом глядя сквозь бывшего в потолок. На тряску за плечи он тоже реагировать не стал, на голос, на окрики. Ни на что. Ноль внимания. Коулу стало совсем не по себе, он успел и извиниться, и признаться, что все это началось только год назад, что все время до этого, все семь лет он его очень любил, что ему нравилось все-все-все, что он бы и не бросил Инкена, не застань он их с Дойлом, тем рыженьким. Что все было бы по-старому.

 

Именно последнее слово Инкена сорвало, последняя капля терпения вытекла. Вытекла она вместе со слезами, которые полились из глаз почти ровным потоком. Расслабился Коул рано, парень по-прежнему был в отключке. Пришлось вызвать врача. Сначала частного, потом обычную «Скорую». И оба врача высказались на тему психологического шока. Спросили, сколько же пациент не ел, а Коул ответить не смог. Сказал, что, наверно, неделю.

 

Зрачки у Инкена не сужались даже при свете фонарика, которым оба врача проверяли реакцию. Везти в обычный госпиталь смысла не было, так что трясущийся экс-муженек отвез «любимую» в Сэнт-Долорэс. Но сам все время боялся, что придется ради выздоровления опсихевшего бывшего остаться с ним. Ему не хотелось, чтобы все было по-старому. Совсем не хотелось больше жить с Инкеном, об этом он высказался и главному врачу, строгой миссис Доусон. Тут у Инкена наконец случился долгожданный припадок, он вскочил со скамьи, на которой сидел рядом с уговаривавшей его Тиш. Тиш увещевала пойти в столовую с ней или хотя бы в подсобку, попить чайку. Хорошенький женственный мальчик ей очень понравился, она даже удивилась, узнав, что «мальчик»-то старше ее на два года. Выглядел он даже младше.

 

Инкен вскочил и начал орать на Коула с бесподобной интонацией обиженного прокурора, дикий психоз копился неделю и вырвался только сейчас. Он порывался выцарапать «ублюдку и неудачнику, ничтожеству без него и его денег» глаза, разодрать «подлую харю», но охранник Бадди слишком крепко держал. Коул еще что-то вякнул, сказал номер счета, на котором было столько денег, заработанных Инкеном за всю жизнь, что хватило бы на десять домов на Мальдивских островах. И еще на дюжину «Ягуаров» в гараже. Вульгарная и страшненькая вахтерша, совсем Коулу не понравившаяся, вякнула, что он жлоб и урод, что в доме скорби никого не интересуют деньги. И он сбежал, а Бадди растерянно держал в своих практически медвежьих объятиях бесчувственное тело модели. Инкен просто отключился, а включившись, обнаружил, что лежит в серенькой новенькой пижамке на кровати у окна. Сначала вроде был в себе, но после нескольких часов мяуканья Ферги и мозготрепки Джоя у него начала ехать крыша. Моник просто закрылся в себе со своими переживаниями и лежал, пялясь в окно. Пока не явился надоедливый санитар.

 


 

Джой Мартинес, португалец по отцу и истинный американец по матери. Появился вследствие порочной связи гулящей мамочки с неким красавцем, от которого Джою достались только фамилия, черные глаза и смуглая кожа. Португалец смылся через год после скоропалительного брака, а Бобби-Ли разочаровалась в южных страстях и уехала обратно к мамочке. Мамочка же такого поворота событий не ожидала и блудную дочь не приняла. Точнее, приняла, но только на пару недель, потом «невесте с приданым» пришлось искать и квартиру, и работу сразу. Оставлять Джоя с соседкой, которая была поглощена сериалами, своими кошками, которые постоянно мальчишку царапали, и больше ничем. В семь лет появилась нянька Сэнди, которая так же особого внимания Джою не уделяла, будучи распутной и вполне нормальной девицей тинейджерского возраста.

 

Она намного чаще таскала в чужую квартиру своих дружков и занималась с ними вполне понятными делами, чем сидела с Джоем, за что ей платила Бобби-Ли. Сама же мамочка очень быстро разочаровалась в жизни и в себе самой. Сказка закончилась, остался вредный сыночек и работа уборщицы-барменши в баре. Почти круглые сутки, если хочется прожить. С деньгами всегда так. Их или слишком мало, или нет вообще, вот это Джой запомнил с детства. Они жили в одном из самых бедных районов, где дома стояли впритык, заборы были не ровные и крашеные белой краской, а кривые, кое-как поставленные, со скрипучими калитками. На задних дворах на веревках болтались простыни и разномастное белье, сами покосившиеся трехэтажки благоговейного трепета тоже не внушали. Бездомные собаки и кошки, деревянные будки во дворах, голая земля, а не красивый зеленый газончик, как у богатеньких. Вечный запах супа, играющие на улице в покер мужики, злобная тетка в магазине. Вечно раздраженная, усталая мать, которая появлялась дома слишком редко, чтобы к ней привыкнуть и скучать. В конечном итоге она вышла замуж за какого-то таксиста, и стало еще хуже. «Испанского выродка» он лупил так, что искры из глаз сыпались, а все тело болело невыносимо. Он лупил не так, как лупили отцы одноклассников Джоя, те просто вытаскивали ремень и угощали поркой. Отчим же лупил сильно и больно, кулаками, так что оставались большие синяки. Сначала синие, потом фиолетовые, зеленые, желтые… Почти радуга. Никакой дворовой романтики, как у детишек «среднего класса». Никаких домиков на дереве и страшилок на ночь, первой сигареты на улице тоже не было. Зато был двухколесный велосипед у прыщавого зануды Бэкета. С него Джой не раз падал, расшибая колени. Потом появился раздолбанный «Форд» у его одноклассника, на нем же вся улица училась водить. Курили все, курили, что попало, и даже не прятались от мамочек-папочек, смысл-то? Нет, на этой улице даже фразы не было «Я такие не курю». Пили тоже все подряд, от энергетиков до сурового спирта, но это уже совсем взрослые. В четырнадцать Джою осточертело выслушивать от матери, как он портит ей жизнь, как ему надо ее пожалеть и не издеваться. Осточертели выговоры в школе, вечная трепка за ухо от директора, а потом вызовы матери в школу. После этого обязательно шел воспитательный сеанс драки с отчимом, в которой Джой, конечно, был отважен, как тигр, зол, как буйвол, но бессилен, как бьющаяся в стекло аквариума рыба.

 

Ему так надоело сидеть по ночам под одеялом, накрывшись с головой и глотать слезы, бить стену кулаком, грызть подушку от зависти к богатеньким уродцам, которым вечно чего-то не хватало. Как они не понимали, что у них-то жизнь уже заказана, уже куплено кресло директора, в которое каждый из них сядет? А девки? Тупые, наивные, доверчивые. Страдали из-за оценок и из-за того, что «Он» на них не посмотрел. А «он» обязательно был с улицы, где жил Джой. И вот «ему»-то как раз было не до наивных куриц, для которых уже заранее нашли мужей, которым они сядут на шею. Джоя каждый раз начинало трясти, когда он проходил мимо райончика этих сладких мальчиков и девочек. Сидят там, на своих мягких кроватках, грустят по неразделенной любви. Бесятся из-за вскочившего прыща на носу, страдают из-за двойки по химии.

 

А его дома ждет пьяный отчим, усталая мать, которая на крик «Мам, ну скажи ему!» реагирует усталым «Да отстань ты…» взбучка, скандал, очередной синяк и ночь на раскладушке в углу за книжным шкафом. Чудо-остров просто. Чудо-жизнь.

 

Сбежал он именно в четырнадцать, когда узнал, что его уже могут взять на работу. Ни единой мысли на тему «А как жить без денег, где ночевать, что делать?!» не возникло. Он свалил очень прозаично, безо всяких рюкзаков за плечами, просто с деньгами, которые успел вытащить у бухого отчима из кармана. Вылез из окна на кухне, чуть не сгрохотал с мусорного бака и галопом помчался на вокзал.

 

Спустя шесть лет его родная мать не узнала бы, в этом он был абсолютно прав. Португальские черты, видные в детстве, к двадцати годам почти исчезли. Смуглая кожа стала какой-то просто серой, глаза из черных стали просто темно-карими, волосы он всегда красил, отращивал, чтобы выглядеть совсем уж лапочкой. И каждый раз просто захлебывался злостью при виде жирных ублюдков, катающихся на своих «хаммерах». И кормил их снотворным тоже с особым садистским удовольствием, и обворовывал с экстазом. Деньги он любил больше, чем кого-либо и что-либо. И кроме денег никогда ничего не брал, просто не думал, что это нужно. Решил попробовать один единственный раз… И попался. Взял простенький на первый взгляд ошейник и хотел толкнуть какому-то психу, но за тем уже следили, так что ошейник Джой никуда деть не успел. Психа поймали, а Мартинесу повезло убежать, он долго мучился с этой чертовой безделушкой, пока просто не выбросил его в канал. Нефть, которая там плавала, должна была скрыть, что угодно. А лица Джоя никто их копов точно не видел, было темно. Проблемы начались, когда тот самый богатенький урод вспомнил, где подобрал в первый раз своего «отравителя», и вернулся туда же. Со съемной квартиры пришлось срочно валить, кружить по городу на такси и автобусах, путая внушительных охранников жирного урода. А потом просто остановиться, запыхавшись, у психбольницы на окраине. Джою в голову пришла просто гениальная идея. Нет, на звание лучшего актера он, конечно, не претендовал, но изобразить сумасшествие вполне мог. Надеялся, что мог. И попытался, вроде получилось, хоть половина клиники уже прекрасно понимала, в чем дело.

 

Тот жирный гад с ошейником ни за что не стал бы обращаться в полицию, у него самого не все отлично, а ошейник не самый простой, раз уж такая драма разыгралась. Ни один из предыдущих «клиентов» тоже не полез бы жаловаться. Копы Джоя в тот раз не рассмотрели, так что в Сэнт-Долорэс он был в полной безопасности. Осталось только переждать, а потом резко «выздороветь» и пойти дальше своей кривой дорожкой. Как Элли в Изумрудный город прямо…

 

Тотошка в виде Фергюссона уже был, а Инкен Джою показался отличным прототипом Железного Дровосека. Сердца у этого киборга тоже, кажется, не было. А вот санитар был забавен. Просто душка.

 

О своих голубых пристрастиях Джой тоже никогда не забывал, но «отдохнуть» с классным парнем удавалось редко. А «отдыхать» с олигархами не очень-то и хотелось. Санитар был «о, прекрасен, чудесен, сексуален, кончить-можно-мать-его-за-ногу». В каком-то таком направлении потекли мысли Мартинеса при виде нордического блондина в голубой пижамке с бейджиком. Другое дело – слишком выделывался этот Вандервильт, строил тут из себя умного. Ну да, Джой не шизофреник, да, он все помнит, да, он просто прячется от кого-то и что-то скрывает. Так это и без умника Питера все давно поняли, зачем делать вид, что он самый гениальный-сообразительный?

 

И кто же такой этот Питер Вандервильт?.. Пафосный санитар дурдома. Пугало без мозгов? Или сам волшебник Изумрудного Города? Не тянул, нет… Вот на вахте были ведьмы, это точно. Черная и кудрявая – Генгема. Главврач с небритыми ногами – Бастинда. А добренькая с платком на голове – точно Стелла, добрая колдунья.

 

Жить в дурдоме определенно можно, в этом Джой уже убедился. Вопрос заключался в другом – как из дурдома выбраться, не попав в еще более глубокую задницу?

 

Об этом он размышлял, ковыряясь в тарелке с холодным омлетом, которую перед ним поставила огромная повариха в чистейшем белом костюмчике. Она была странно не злой, наверно, потому что сытой. Сытые не бывают злыми. Голодные вечно бесятся, это факт. Джой вот всю жизнь был голодным, ни разу не было случая, чтобы он наелся до отвала. И он был злым. Инкен тоже был в какой-то мере злым, потому что вечно мучил себя диетами и «личным меню».

 

Их с Джоем отличал сам тип характера. Если Инкена вывернуть наизнанку, получится Мартинес, один в один. Если Джой был снаружи черным, маленьким и колючим, вредным, стальным и с шипами, то Инкен выглядел самим добродушием. Высокий, светлый во всех отношениях, вроде добрый и отзывчивый, не грубый, воспитанный, интеллигентный… То внутренности у них были явно перепутаны. Джой мог порадовать своим нежным розовым желе, которое охотно впускало в душу каждого мало-мальски доброго человека, а потом долго заживало, если Мартинеса ранили. А вот Инкен за внешним зефиром оказывался не то камнем, не то куском свинца. Холодного и равнодушного. Из серии «Тебе тяжело меня нести, да? А хорошо, что меня ранили… А знаешь, почему? Потому что я бы тебя никуда не попер, пристрелил бы и все». Наверно, поэтому Коул и ушел.

 

- А хотите, я вам открою страшную тайну? – Джой округлил глаза, а потом сразу прищурился, тыкая вилкой в отвратительное бело-желтое нечто перед собой. Пит стоял возле окна, наблюдая за теми психами, что были вообще неадекватны порой. На всякий случай. Как санитар он был обязан успокоить буйных.

 

Вандервильт покосился на разглагольствующего Мартинеса, который явно на публику работал. Инкен же сидел, скорчив такую мину при виде завтрака, что есть не хотелось никому. Поднял взгляд на соседа, а тот осклабился довольно, поняв, что публика нарисовалась и даже слушает.

 

- Может, это, конечно, станет для вас откровением и адским сюрпризом… - продолжил он, трогая пальцем серое какао. На палец налипла пленка, он вытер руку салфеткой.

 

- Мя-я-я-я-у…. – распалялся возле поварихи Ферги, которого она гладила по пушистым волосам и поила молоком.

 

- …но тарелки принято разогревать перед тем, как положить на них омлет, а то он осядет, и получится вот это, - Джой чисто случайно локтем спихнул тарелку с омлетом на пол. Потом быстро глянул на мрачного Пита. – Ой, как же так получилось. Какая досада, - он тихо закотяшился, затрясся от смеха. Инкен в кои-то веки забил на свой образ «иконы стиля» и маску «хладного идеала». Улыбнулся, хмыкнув. – Санита-а-а-ар! А кто убирать будет?

 

- Уборщица, - противным голосом отозвался Пит, занявшись тем, что пока спокойно уговаривал Джефферса не бузить и положить солонку на место. Она ведь создана не для того, чтобы бить ей по столу.

 

- А жаль, - искренне вздохнул Джой, уселся обиженно, выпятив нижнюю губу и скрестив руки на груди. – Я бы посмотрел, как ты ползаешь с тряпкой. Он, - португалец ткнул пальцем в Фергюссона. – Ненастоящий кот. Настоящий бы уже давно все схомячил прямо с пола. Брехло лживое, вот он кто.

 

«Прям, как ты…» - подумал Вандервильт с ехидством. Нет, все же новенький был забавным. В их палате для не особо буйных, для новичков, насчет диагноза которых главврач еще сомневалась, собралась кучка геев, кажется. Хотя вот Ферги был под вопросом. Под большим. У Джоя на лбу было написано: «Гей галимый». У Инкена было немного лучше: «гомосексуалист порядочный», но смысл примерно тот же. Неужели педики чаще нормальных начали сходить с ума? Какая жалость.

 

Уборщица недовольно ворчала, убирая с пола омлет и черепки (только не особо буйным давали настоящие тарелки, остальные довольствовались картонными), а Джой опять думал, чего бы учудить.

 

- А я не понял, мне вторую порцию дадут, или как?

 

Тишина служила ответом.

 

- Нет, я все понимаю, я виноват, но век карательной медицины уже закончился. Меня будут морить голодом? – он так натурально вздохнул, что повариха чуть не поверила, что пациент сейчас умрет от горя разлуки с омлетом. Ферги сосредоточенно лакал молоко из суповой тарелки и не отвлекался на внешние раздражители. Даже позволял милым поварихам себя гладить и тискать. Им было скучно, поэтому он их веселил.

 

- Если ты так хочешь, - Инкен фыркнул, указательный палец с французским маникюром подтолкнул тарелку с нетронутым омлетом к Джою. Быстро бегающий по столовке взгляд португальца наконец столкнулся со спокойным взглядом бывшей модели.

 

Стычка двух поколений, можно сказать, двух миров. Высшего и низшего, которые сейчас сравнялись в общей ситуации на нейтральной территории.

 

- Гуманитарная помощь, как это мило… - Джой чуть не прослезился.

 

- Я часто занимаюсь благотворительностью, - ласково огрызнулся Моник, улыбаясь так нежно, как будто говорил, и правда, от сердца.

 

«А три дня дебила из себя строил», - подумал Джой, закатив глаза и прикусив щеки изнутри. «Мама дорогая, как страшно жить. Все вокруг - лживые предатели и обманщики. Кому верить…»

 

Инкену же просто доставляла удовольствие сама мысль о том, что больше он никому и ничего не обязан. Само осознание, что теперь можно хоть волосы отрезать, хоть ногти обгрызть, хоть есть до отвала (хотя в дурдоме это сложно) или заниматься боксом. Наружу из-под белого зефира лезла гадкая нефть, которой в Инкене плескалось столько, что в пору месторождение открывать.

 

- Какая тут у нас компания подобралась, хэ-хэй! – Мартинес всплеснул руками. – А я-то думал, ты прям в депрессии, тупил так натурально, игнорировал, - он заговорил с молчавшим до сих пор блондином, как будто они давние друзья в ссоре.

 

- Ты думал, - сделал акцент на факте Инкен. – Уже радует.

 

- Да, это редкость. Я обычно предпочитаю делать. Делать что-нибудь полезное и интересное, а ты вот много думаешь, мистер… Как тебя там? – Джой уже очень многое успел подслушать, тоскуя тут третий день. Ночью все же выходил из палаты, несмотря на запрет, подслушивал, что говорят охранники. Иногда слышал болтовню Тиш с Ленни. Иногда поварих доставал. И каждый раз Инкен молчал, да и Питера не было. А как только Пит появился, Моник прям разболтался.

 

Сейчас он молчал, надменно глядя полузакрытыми глазами на Джоя.

 

- Инкен Моник. Кинутая вешалка, мистер силиконовая жопа, - Мартинес гнусно захныкал.

 

«Она настоящая!» - хотелось отреагировать, но воспитание и социальный уровень не позволили.

 

- Ты так много обо мне знаешь, я безумно счастлив, что даже среди таких, как ты, у меня есть фанаты… - он улыбнулся отработанно. Белозубо и красиво, не отрывая взгляда от переносицы Джоя. Его всегда учили смотреть в переносицу, когда шагал по подиуму, потому что взгляд в глаза отвлекает от походки, а смотреть в пустоту просто некрасиво. И потом, в глаза Джою он смотреть не хотел, у таких хамов обычно неприятный взгляд.

 

Джою же казалось, что блондин смотрит ему в глаза, это бесило.

 

«Вот уродец….» - подумал он.

 

- Тащусь, - заверил, зажмурившись на секунду. – Редко встретишь такого. Прям… Ну леди, - он наклонился вперед, делая взгляд «по секрету». Инкену это не понравилось, но он снисходительно тоже наклонился. И тут Мартинес сочувственно уточнил.

 

- Ты хоть видел?.. Ну… Ну, ты сам понимаешь… - и тут же заржал. – Хотя, что ты понимаешь, ты же педик.

 

- А ты, я смотрю, просто мачо! – Моник не выдержал, хлопнул ладонью по столу и отвернулся, скрестил руки на груди. Поза «Ну вы вообще борзые все». Джой усмехнулся даже не победно, а радуясь, что контакт налажен.

 

- А вы, я смотрю, совсем здоровы! Может листочек с ручкой, заявление пишем главврачу?! – предложил Пит, разгоняющий психов по палатам. Беседующие новички и не заметили, как столовая опустела.

 

Джой завис и опять начал перезаряжаться, придумывая, что ответить. Ситуацию спас Инкен, сам того не планировавший.

 

- А я и так здоров, - он возмутился, когда Пит его поднял со стула и начал подталкивать к выходу.

 

- А я тебе не верю, - шепотом на ушко разочаровал его санитар.

 

- Да ты… Да ты вообще младше меня, перестань меня толкать! – возмутился модель, шлепнув Пита по руке. А тот подивился, насколько улучшилось состояние пациента после общения с Джоем.

 

- Мама мия, да ты уже возрастом бравируешь! – он выдал с ухмылкой, а Инкен завис. И правда, никогда раньше ему и в голову не приходило рявкнуть «Да я тебя старше, мелочь!» Это всегда навевало тоску и депрессию на тему «Я уже не двадцатилетний красавчик». Теперь это навеяло мысль «Да, я не двадцатилетний красавчик. Зато я старше, красивее и умнее».

 

Он замер, приоткрыв рот для гневной отповеди и направив на Питера указательный палец.

 

- Ты… - он закрыл глаза, выдохнул, успокоился… И не стал договаривать, развернулся и сам пошел по коридору. Пит уставился на хныкающего от смеха Джоя. Тот подавился и глянул вслед модели. Потом на Пита. Потом снова на Инкена. И со сладкой улыбкой на тему «Я сам, без насилия» пошел за ним по коридору. Пит вздохнул. Осталось оттащить в палату Фергюссона, и можно успокоиться до самого обеда.

 


 

* * *

 


 

Крис ненавидел этот момент. Момент, когда он посреди ночи выбегает из госпиталя под дождь на пустую холодную стоянку. С криком «Помогите!!!», но никто его не слышит. Стоянка, и правда, пуста, на противоположной ее стороне маленький деревянный домик охранника. Даже не домик, а будка.

 

А позади – больница, полная трупов, из нее выходит маньяк со столовым тесаком и маской на лице. Дождь хлещет не просто сильно, а сплошной ледяной стеной. На парне только белая больничная рубашка почти до колен и шина на правой ноге. Она вывихнута, на нее больно даже ступить, но при виде огромной фигуры маньяка сил прибавляется. Каким-то чудом Крис добегает до деревянной будки, колотит руками в дверь, но охранник как назло именно сегодня зашел в больницу посмотреть телевизор и сейчас лежит с перерезанным горлом возле лестницы.

 

- Откройте!!! Откройте, черт возьми!!! Он меня сейчас убьет, помогите!!! – Крис ломает два ногтя, царапая дверь, и засаживает занозы. Приходится лезть в маленькое окно будки, выбив его руками. Порезавшись и еле-еле перетащив ногу с шиной. На полу он сидит, пытаясь отдышаться и не чувствуя боли от ужаса, минуты три, пока маньяк неспешно доходит до будки и трясет ручку запертой двери. Вытаращив глаза, Крис отползает подальше, под письменный стол и дрожит, обняв колени. А убийца совсем близко, обходит будку, и из стены прямо в бедро Криса врезается лезвие ножа, неточно, но наугад задевает. Парень шарахается и падает на спину, маньяк мощным ударом ноги сорок последнего размера ломает хрупкую стену будки и отшвыривает стол. Заносит нож над парнем, Крис зажмуривается…

 

И просыпается в собственной постели с криком, резко сев. Пару секунд тяжело дышит, глядя в стену с белыми обоями в коричневый цветочек. Вся футболка мокрая от пота, глаза никак не хотят вернуться в орбиты, а руки трясутся так, будто в них по включенному будильнику.

 

Так происходит каждую ночь, как навязчивая идея. И каждую ночь Крис с ужасом откидывает одеяло, смотрит на собственные ноги – нет ни раны на бедре, ни вывиха, ни шины, мешающей двигаться. Ничего нет. Нервы уже ни к черту, он вскакивает с кровати и, шатнувшись, заходит в ванную, запирается в ней. Трясущимися руками открывает шкафчик за зеркалом, вытаскивает один из пузырьков с таблетками, случайно роняет, пузырек разбивается, темные осколки разлетаются по раковине вперемешку с круглыми желтыми таблетками.

 

- Да что за черт, мать твою!!! – он бесится, бьет руками по краю раковины так, что становится больно, случайно задевает полку с пузырьками, они падают. Какие-то разбиваются, какие-то нет, парень захлопывает дверцу шкафчика, опирается о раковину и смотрит в зеркало, наклонившись совсем близко. Бешеный блеск в мутно-серых глазах, по-настоящему черные подглазники, заострившийся нос, выдающиеся скулы. Серые узкие губы искусаны до крови, уголки рта припухли, его всего трясет. Длинные тускло-русые дреды, которые обычно смотрятся великолепно, сейчас выглядят грязной паклей. Нет, кто-то, возможно, и «носит длинные волосы», а Крис просто напоминает неопрятную пальму.

 

Денег нет даже на такси, на работу приходится ходить пешком через весь город. Слава богу, не такой уж большой. До зарплаты еще далеко, в холодильнике вынужденная диета, а соседка сегодня с отцом ночует в палатке на берегу озера. Отдыхает от ежедневных психозов Криса.

 

Он сползает по стенке с темно-зеленым кафелем на пол, на мягкий половичок и прижимается спиной к ножке раковины. Голова наклонена вбок, к плечу, ноги вытянуты на всю маленькую ванную, большие ступни почти упираются в стену, кости, обтянутые кожей, выглядят, как сломанные. Руки лежат тоже бесконтрольно, Крису тяжело дышать. Виском он прижимается к холодной стене, закрывает глаза и пытается успокоиться. Над верхней губой блестят капли пота, лоб тоже в испарине, глаза под опущенными веками постоянно двигаются, ресницы дрожат. Ему плохо, ему капитально плохо, но с утра он обязательно скажет соседке, что все стопроцентно нормально. Потому что он уже слышал, как она разговаривала с отцом о временном лечении в какой-то клинике.

 

Но он же не псих! Ему просто снится какой-то ублюдок в какой-то больнице, поэтому в больницу он точно не поедет! И дело вовсе не в том, что девять лет назад убили его родителей. Обоих с утра Крис нашел в их спальне, в луже уже впитавшейся в постель крови. А его киллер почему-то оставил. Они тогда жили в богатом районе, и Крис учился в частной школе. Потом пришлось жить с теткой и перейти в обычную школу, а когда умерла и тетка, Крис стал снимать комнату в маленьком домике на ранчо собственной подруги, бывшей соседки по парте. Она жила с отцом, и они оба очень переживали за бедняжку Криса. Он за себя переживал еще сильнее и отчаяннее, понимая краем сознания, что что-то явно не так, как надо. Что обычно в его возрасте кошмары не снятся каждый день, что двадцать один год – слишком рано, чтобы умирать от бессонницы. И вообще, в двадцать один же не сходят с ума?..

 

Это началось три года назад. Нет, понятно было бы, если бы началось с того дня, как убили родителей… Но всего три года? И до сих пор он не мог спать ночью. Днем ничего такого не снилось, так что он спал прямо за прилавком в магазине «товаров для домашних животных», изредка брыкаясь в ответ на звонок колокольчика над дверью. А сколько фанаток у него было с таким-то «недугом»… Особенно его любила барменша в местном кабаке, пышная и незабываемая коровка Дебби. С вечным пучком на голове, двумя кудряшками на висках, темной круглой родинкой под глазом и огромным бюстом, натягивающим форменную рубашку так, что пуговицы трещали.

 

Дебби вечно норовила прижать к себе худого и несчастного Кристофера, пожалеть и приласкать. А за «приласкать» уже шло что-то поинтереснее, потому что и парень он был интересный. Мог составить конкуренцию местным «красавцам» хотя бы тем, что красавцы вечно щипали Дебби за аппетитный зад, шлепали по нему же. А иногда норовили помацать и внушительную грудь, пристав прямо за стойкой.

 

От Криса такого было не дождаться, он если и заходил в эту забегаловку, то сидел и планомерно напивался за столиком, а не за стойкой. И вообще, с него в городском борделе даже денег не брали. Почти никогда, исключение составляла только небольшая группка «нимф». Остальные готовы были сами приплачивать Крису за визиты. А что еще делать, если после вонючего волосатого урода, у которого руки лопаты, а под ногтями залежи грязи, приходит этакое нежное существо, жаждущее любви телесной, а не тупого секса? Только радоваться. Дебби была не единственной претенденткой на душу и тело местного бедняжки.

 

С самого утра (после кошмара он больше спать не ложился) бедняжка страдал на работе в одиночку. Вынужденная диета бодрости не добавляла, так что он сидел, ссутулившись, на некогда «офисном» стуле в деревянном исполнении и пялился в плинтус застывшим взглядом, доедал чипсы, оставленные напарником в стойке. Обычном шкафу с вытащенными с одной стороны ящиками, чтобы было, куда ноги девать. От особой скуки Крис отдирал ногтями наклейки от поверхности шкафа. Наклейки были старые и разнообразные. Машины, инопланетяне, Альф и голые тетки из Плейбоя доисторического выпуска. Дверь открылась, колокольчик звякнул, и явилась Мисс Доэрти. Еще не престарелая, но уже потасканная Мисска. Бывшая королева местной школы, сейчас – старая дева. Былая слава сдулась, как и аппетитные буфера. Ягодицы покрылись слоем целлюлита, лицо – россыпью морщин, мысли – обильными порнографическими фантазиями.

 

Одна из фантазий сейчас лениво вытерла руку в крошках от сырных чипсов о джинсы, связала дреды в хвост и встала за стойкой.

 

- Доброе утро, мисс Доэрти, чудесно выглядите сегодня, - оттарабанил Крис заученно. Если не оттарабанить, Мисска потом еще долго будет распускать по городу сплетни, что он грязно ее домогался. А зачем Крису такая слава?

 

- Ну да что ты, Крис… - Доэрти потупилась, каштановое каре дрогнуло, как парик. – Мне прям стыдно… Но спасибо, все же. А ты сегодня что-то бледноват, не выспался? – сочувственно уточнила, заглядывая снизу-вверх ему в глаза. Заглядывать приходилось потому, что на дамочку продавец не смотрел.

 

«Еще бы я был румяный и загорелый», - подумал парень саркастично, но вслух не сказал.

 

- Не выспался. Знаете же, там, возле ранчо железная дорога, поезда вечно грохочут.

 

- Так ведь ночью здесь не ездят? – Мисска удивилась, а парень подавил желание успокоить ее ударом органайзера по низенькому лбу.

 

- А где Пуфик? – «пуфик» он выдохнул устало.

 

- Ах, да… Он с утра спал, я не стала его будить, сама пришла, - мисс Доэрти обожала своего йоркширского терьера. А весь город знал, что Пуфик любит поспать, поесть и повалять дурака.

 

- Как обычно, да? – Крис потянулся к витринам, вытаскивая разные пакетики и пару искусственных косточек.

 

- Да, конечно, - Мисска налегла на стойку грудью, но получилось неубедительно, Крис паковал на стойке все покупки в пакеты. – С вас, как обычно, шестьдесят, - он взял деньги и кинул их в пластиковый контейнер из-под котлет, который стоял в стойке и заменял временно сломанную кассу.

 

- Ну, до встречи, Крис… Высыпайся, а то совсем же худенький стал, бледненький, - вздохнула она напоследок и выпорхнула из магазина вместе с пакетами. Парень упал обратно на стул, раздвинул ноги пошире и расстегнул рубашку в красно-белую клетку, надетую поверх черной футболки. Запрокинул голову и закрыл глаза, крутясь на стуле, как на карусели. Ему опять было дерьмово, он ненавидел этих людей, вообще всех ненавидел. Какие-то они все были пустые и ничего не значащие.

 

Доэрти высосала из него все силы, накопившиеся за утро. Но чипсы эти силы обязаны были вернуть. Крис высыпал в рот оставшиеся в пакете крошки и скомкал упаковку. Кинул в сторону урны, но не попал.

 

- Гадство… - стукнулся лбом о стойку, встал и пошел поднимать комок. По пути назад включил желтенькое радио с антенной, покрутил регулятор громкости и начал подпевать певцу. Надо радоваться. Конечно, надо радоваться, ведь все в порядке, жизнь удалась.

 


 

* * *

 


 

К вечеру у санитара ехала крыша, он уже сам с ума сходил с этой палатой новобранцев. Все оказалось совсем не так просто, как выглядело в начале. Буйных и то проще было успокоить, чем разнять этих двоих, кажущихся нормальными.

 

Адекватностью там пахло слабо и редко, в этом Пит убедился под конец смены, вечером, когда после ужина еще раз зашел в гей-тусовку. Ферги свернулся клубком на своей кровати и спал, похожий на обычного подростка. А между кроватью возле окна и кроватью по центру разразилась война, там стояла подвинутая тумбочка, друг напротив друга сидели больничные педики, сверля друг друга взглядами.

 

- Ой, санитар пришел, - Джой обрадовался и обернулся, скалясь Питеру, как родному. Инкен отвернулся, закатив глаза и отставив локти на подоконник.

 

Пит молча поставил на тумбочки капсулы с таблетками, автомат с водой стоял в углу палаты. С ним психи ничего не могли учинить незаконного, даже если бы постарались

 

- А мне-то зачем?! – Мартинес вытаращился на разноцветные пилюли, как на яд.

 

- Чтобы память включилась, витаминки, - Пит противно ему улыбнулся, Инкен фыркнул. У него в меню были только антидепрессанты.

 

- Спасибо, - Джой ласково ответил и цапнул санитара за руку. – А посиди с нами? Нам скучно.

 

Пит на него смотрел с минуту, изучая выражение лица и глаз. Прикалывается опять? Да, прикалывается.

 

- У меня другие планы, - он вырвал руку и одарил псевдо-психа холодным взглядом. – Намного интереснее, чем сидеть с озабоченным симулянтом.

 

В голову ему пришла мысль, что если бы Инкен попросил его посидеть, он бы не смог отказаться. Какие-то странные флюиды от бывшей модели исходили, хотелось быть сильным. Вот резко так. Сильным и мужественным.

 

Но Моник молчал, он изучал автомат с водой, потом потянулся и налил себе полстакана, чтобы запить безвкусные таблетки.

 

«А жаль», - подумал Пит и сам себя одернул. Что за бред он городит опять, какие еще приоритеты в психбольнице?

 

- А что за планы такие? – Джою стало интересно, он встал на колени и подполз к краю кровати, совсем близко к Питу. Сделал вид отчаянной домохозяйки. – Разве это не твоя работа – сидеть тут с нами? Санитары, вообще-то, работают сутки через двое, насколько я знаю. А ты три дня пропустил уже.

 

Питеру невероятно захотелось отвесить ему подзатыльник и привязать к кровати ремнями, чтобы лежал и молчал. И рот заткнуть чем-нибудь, типа носка.

 

Помечтав всласть, он снова сосредоточил взгляд на психе и понял, от кого сильно пахнет яблоком. Огрызок валялся на тумбочке, а Джой продолжал лыбиться. Наверно на зубах еще остался яблочный сок.

 

Очередной поток сознания заставил Пита поверить, что каждый санитар немного двигается мозгом, работая с придурками.

 

- Тебя не касается, - заверил он и надавил Джою на плечи, так что тому пришлось сесть нормально и обиженно уставиться на санитара. – Через пятнадцать минут отбой, выключат свет, вы ложитесь спать. Никаких… - он не стал продолжать, но все поняли. Кроме спящего Ферги, конечно.

 

Как только он вышел за дверь и дважды повернул ключ в скважине, услышал голос Джоя.

 

- Ты зануда.

 

- Сам такой.

 

- Бестолочь.

 

- Отстань.

 

- Силиконовая жопа.

 

- Заткнись.

 

- Сам заткнись.

 

- Сам заткнись.

 

- Кто?

 

- ТЫ заткнись, - Инкен начинал кипеть, а на экране Пит увидел, как Джой повалился на кровати на спину и заржал. В том, что он доводил модель, был единственный плюс – у Инкена не было времени и настроения депрессовать.

 

Санитар уже ушел, мечтая только о горячем душе дома, о банке холодного пива и о чьем-нибудь приторно пахнущем духами теле. И он точно знал, что никакого тела сегодня не будет в его постели, кроме его собственного. Идти и знакомиться с кем-то в баре было лень, да и денег стоило. А снимать проститутку вообще не весело, у нее на лбу прямо написано будет «Ну давай быстрее, и я пошла домой». Он просто будет сидеть на диване, вытянув босые ноги и задрав их на журнальный столик, наливаясь пивом и глядя ночную программу передач по телеку. Ничего интересного.

 

Итак, он ушел, напоследок разобравшись со светом. Он погас во всех палатах и даже коридорах. В случае чего охраннику пришлось бы брать мощный фонарь и идти, смотреть, что случилось.

 

Психи остались в палатах, кто-то уже заснул, кто-то лежал и смотрел в потолок, кто-то вертелся и бесился, никак не мог успокоиться. А новички в палате сидели и думали каждый о своем.

 

Джой думал о том, как долго он тут проторчит, как скоро можно будет написать заявленьице главврачу, пройти тестик на вменяемость и смыться. Решил, что можно еще отдохнуть, торопиться-то некуда. А Инкен думал о том, что он сам испортил себе всю жизнь, вот дурак. Не надо было становиться таким киборгом, ведь не все модели строят из себя бездушное железо. У всех есть парни или хотя бы намек на них, но никого из моделей не бросают так отвратительно. Еще и запихнув напоследок в дурдом. Моник пришел к выводу, что здесь, в Сэнт-Долорэс жизнь начинается снова, теперь он не «бывшая вешалка, кинутая парнем, тоскующая по юности на подиуме», а просто Инкен Моник, делающий, что хочет и когда хочет. Вот этот укурыш на соседней койке. Вот у него жизнь – сказка, делает, что в голову взбредет, захотел вот – попал в психушку. Захочет – выйдет. Отрывается человек, одним словом.

 

Джой взял капсулу со своими «витаминками» в витаминности которых сильно сомневался, встал с кровати и подошел к окну. Инкен на него уставился, повернув голову.

 

- Что ты делаешь? – он выгнул бровь непонимающе. А Мартинес ласково запихал все цветные таблеточки в горшок с цветком, вытер руку салфеткой и метко выбросил ее в урну.

 

- Не твое дело, - пропел и сел на кровать модели. Тот никак не откомментировал, просто зависнув и не зная, как реагировать. Джой продолжил издеваться. – Так что там у нас с опросом про секс? – уточнил он, вспоминая дневной сеанс общения с Тиш. Инкен тоже вспомнил, это была настоящая пытка.

 


 

* * *

 


 

Посреди комнаты стоял стул, на котором восседала Платиша, покусывая кончик ручки и постукивая колпачком себе по губам. Вокруг нее на стульчиках сидели пациенты. Фергюссон то и дело ерзал, ему было скучно сидеть, на вопросы он не отвечал, но его Тиш и не мучила.

 

- На какую тему будем сегодня общаться? – она улыбнулась сонно, обняв блокнот и посмотрев на всех по очереди. Джой сполз со стула почти совсем, он на нем лежал, широко раздвинув ноги и грызя ногти. Инкен сидел рядом, выпрямив спину и закинув ногу на ногу. Дрейк, парень, помешанный на девушке из своего института, то и дело дергался, глядя в окно, отвлекаясь на все, на что можно было. Поймать его внимание удавалось редко, но Тиш и не заставляла никого себя слушать. Ведь именно ее курс был скорее в программе реабилитационного центра, чем в программе интенсивной терапии с «тяжелыми» пациентами.

 

- А какие варианты? – Джой прищурился с интересом даже.

 

- Мы можем поговорить о ваших страхах, о политике, о религии.

 

- Прям телевизор какой-то, реалити-шоу, - Мартинес вздохнул. – А что-то поинтереснее?

 

Тиш была рада и такому общению. Приятной личностью Джой, конечно, не был, но зато не страдал помешательством и не смотрел в стену отстраненно, как Инкен.

 

- Секс? – Тиш усмехнулась. Вот уж кого-кого, а ее этой темой смутить было невозможно. И она была не настолько ей озабочена, как Ленни, чтобы начать издеваться над пациентами.

 

- Ой, здорово. Это уже интереснее. Давайте, доктор, загоняйте, - Мартинес подвинулся выше, уселся поудобнее и скрестил руки на груди, приготовившись постебаться от души.

 

- Что для вас секс? Инкен? – Тиш обращалась только по имени. Потому что от Джоя только имя и добились, а Моник мог сорваться на тему возраста. Снова.

 

- Не знаю. Просто секс, - блондин тряхнул волосами и отвернулся к окну.

 

- А для вас, Дрейк? – Тиш взглянула на вздрагивающего время от времени парня. Он был вполне приятным шатеном, милым, немного смешным и наверняка добрым. Но, судя по всему, Та девушка этого не оценила. Он ответил, заикаясь.

 

- Я п-понятия не и-и-и-мею, о ч-чем вы, - вцепился руками в сиденье стула так, что костяшки побелели. Джой незаметно хмыкнул.

 

«Еще бы, с такой харей…»

 

- Тебе еще рано, Фергюссон, - Платиша и сама улыбнулась, а парень весело мурлыкнул что-то. – Джой?

 

- Секс нельзя описать парой слов, - Мартинес фыркнул, глядя на психоаналитика лукаво.

 

- Тогда опишите не парой, - как же она была рада возможности поговорить не только с врединой Ленни или циником Питом…

 

- Ну сами же знаете, доктор… Секс это нечто. Это когда душно и жарко, нечем дышать, очень стыдно, иногда больно, но безумно приятно. Медленно или быстро, резко или плавно, стоя или сидя, или лежа, или как угодно вообще. В темноте или при свете, два или три мокрых горячих тела, никакой цензуры, все так…

 

Он покосился на Инкена, который начал непреодолимо краснеть, и улыбнулся. Тиш заметила, как блеснули темные глаза, пометила пока что только мысленно, что Джой обожает работать на публику, любит смущать других. Он тащится от чужого внимания, но в то же время интересуется реакцией. Экстраверт.

 

- …близко, - Джой выдохнул выразительно. – В сексе никто не врет, все предельно откровенно, ничего не спрятать. Ничего приятнее просто быть не может, - он закончил и уселся спокойно, довольный собой.

 

- Думаю, в чем-то я с вами согласна, - Тиш только головой покачала, округлив глаза и записав пару строк в блокноте. – А вы, Инкен?

 

- Не знаю, - тот резко отозвался и отвернулся. Губы Джоя опять растянулись в кривой ухмылочке.

 

- Ладно. Давайте поиграем, я буду задавать вопросы, а вы отвечать. Ответ может быть только «да» или «нет», договорились? – Тиш перевернула страницу блокнота и посмотрела на всех по очереди. – Ферги, ты не обращай внимания, - сразу успокоила насторожившегося и непонимающего, в чем дело, «котенка». – Дрейк? Вы участвуете?

 

- Н-н-нет… Ам-м-м…Аманда бы не х-х-хотела, - парень нервно заламывал пальцы и кусал губы.

 


 

Тиш вздохнула, решила, что после сеанса почти пустого трепа надо будет пойти к главврачу и попросить увеличить дозу лекарств бедняге.

 

- Значит нас трое.

 

- Вы же ведущая, доктор. Нас всего двое, - Джой напомнил расслабленно.

 

- Да, простите, двое. Вопрос номер один. У вас давно был секс?

 

- Да, - пожал плечами Джой, посчитав быстро, что прошло уже две недели. Две недели для него были катастрофой.

 

- Нет, - выдал Инкен при первом же взгляде на него.

 

«Да ладно…» - Мартинес очень сомневался в правдивости чужих ответов.

 

- Вы часто думаете о сексе?

 

- Да, - Джой ответил незамедлительно и честно.

 

- Нет, - Моник покачал головой.

 

- Вам часто хочется заняться сексом?

 

- Да, - Джой просто не нашел смысла врать.

 

- Нет, - Инкен был категоричен.

 

- Вы опять ответили «нет»? – Тиш усмехнулась, Джой, не врубившись, осторожно выдал.

 

- Нет.

 

А Инкен закипел, щеки у него совсем покраснели.

 

- Нет.

 

- Да, Инкен, вы на все вопросы ответили «нет».

 

Джоя пробило, он согнулся, давясь смехом, вот теперь дошло.

 

- Ой, я не могу…

 

- Это значит, что вы сами себя пытаетесь обмануть. А теперь давайте честно. Давно ли у вас был секс?

 

- Да, - Инкен выдал, зажмурившись на секунду, Мартинес беззвучно котяшился, стуча себе по колену кулаком и согнувшись, подметая волосами пол.

 

- Вы часто думаете о сексе?

 

Моник выглядел так, будто только что бежал кросс. Такой же красный.

 

- Да.

 

- Вам часто хочется за… - Тиш не успела договорить, а Инкен уже сдался и простонал, закрыв лицо руками.

 

- Ну да, да… - Джоя, кажется, ничто не могло успокоить, он потряс сидящего рядом и тоже хихикающего за компанию Фергюссона и уткнулся ему в плечо носом.

 

- Я умираю… Я серьезно ранен… - он почти рыдал от смеха.

 

- Ничего смешного, между прочим, нет, - Тиш обозлилась на него, как порой злилась на Питера.

 

- Конечно, нет, - парень утер слезы рукавом и почти успокоился. Внешне. – Я просто… Дорогой, мне очень жаль, - он похлопал Инкена по плечу, тот побелел, как мел.

 

«Я тебя убью», - хотелось выдать, но он не стал.

 

- Ты сентиментален до соплей, - прошипел модель и резко встал со стула, Тиш аж вздрогнула. Нет, к этому росту она со своими ста шестьюдесятью еще долго не привыкнет.

 

- Спасибо всем, - дамочка тоже поднялась. – Думаю, сеанс окончен, очень рада была пообщаться, отдыхайте, - она бодренько уцокала по коридору, Питер пришел разгонять всех по палатам, оставив в «гостиной» только Ферги и Дрейка, которые никому вреда причинить чисто физически не могли.

 


 

* * *

 


 

- Отвяжись, - модель вздохнул, лег и накрылся одеялом с головой. Джой посидел, похихикал, посмотрел на сопящий клубок на дальней кровати. И заполз под одеяло Инкена, лег у него за спиной. Ростом он был, конечно, ниже модели на добрые двадцать сантиметров, но это его как-то не смутило. Он Инкена даже не трогал, просто лежал у него за спиной, дышал в холку и действовал на нервы. Моник не выдержал минут через пять, не больше, повернулся и уставился на него.

 

- Брысь, - выразительно попросил.

 

- Попробуй выгони, - Джой показал, что ему вполне удобно и уютно, устроился на подушечке и закрыл глаза. Инкен почти сдернул с него одеяло, но не тут-то было, Мартинес в край вцепился мертвой хваткой.

 

- Паразит, - сверкнул глазами модель. Джой проигнорировал, поняв, что Инкену не хватит ни сил, ни решительности, чтобы его выпихнуть. Моник посопел недовольно, чувствуя еще не выветрившийся (да и вообще стойкий) запах яблока от нежелательного соседа. А потом сам не заметил, как заснул. Все же лучше, чем в одиночку возле холодного окна, а Джоя пусть продует, не жалко.

 


 

Вахтерша в эту ночь в клинике не сидела, сдав все здание на попечение трех охранников у разных выходов. В больнице обычно задерживалась еще и главврач Ребекка Доусон, но она ничего против ранних уходов и прогулов не имела. Она сидела в своем кабинете на третьем этаже и разбиралась с какими-то бумагами. Просматривала дела пациентов и решала, кого нужно будет перевести в какую палату, кому какое лечение назначить, кому увеличить дозу медикаментов, кому уменьшить. А кому устроить амитал-кофеиновое растормаживание. Еще вчера ей безумно хотелось устроить его новенькому Джою. Конечно, личное отношение к пациенту не имеет права заслонять профессиональный взгляд, но уж очень интересно было узнать, какого черта вполне адекватный человек делал ночью перед дурдомом, да еще с целью в него попасть, которую успешно осуществил? Амитал-кофеиновое растормаживание законно, абсолютно безвредно, через сутки в организме и следа препарата не остается. Это обычная инъекция, после которой пациент перестает бояться чего-либо и радостно рассказывает врачам все, что они спросят. Подробно, с деталями. Несмотря на то, что Джой, как он себя назвал, обладал на редкость поганым характером и взглядом, сравнимым разве что с взглядом голодного ротвейлера, Доусон все же относилась к нему с легкой усмешкой. Она была не самой стандартной представительницей докторской профессии, но уважение внушала. Женщина высокая, но не так, как Инкен, а скорее, просто длинная. Каланча, с детства ненавидевшая ровесников и с опаской относившаяся к взрослым. Надменность была вторым счастьем, первым - наблюдательность. С детства Бекки мечтала людей не лечить, а изучать. Препарировать морально, чтобы понять, почему они такие странные. Позднее пришло осознание, что каждый человек по-своему болен, но в разной степени. Внешне она тоже расположения не вызывала, всему виной некрасивое, почти плоское лицо. Круглое, с маленькими светлыми глазами, тонкими скулами, маленьким носом, сломанным в юности. С немного перекошенным вправо большим подбородком, узкими, не имеющими четкого контура губами. Ощущение создавалось такое, будто рта у Ребекки не было вовсе, была просто щель, прорезанная на белом, как блин, лице. Внешне она напоминала акулу, крупные зубы впечатление усиливали, верхние клыки нависали над детскими, не удаленными молочными зубами, так что улыбалась главврач тоже редко. Круглое лицо подчеркивалось вечно собранными в высокий хвост волосами, натянутыми так, что смотреть было больно.
Из-за внешности не сложились и личные отношения. Друзей у главврача было настолько мало, что это «мало» грозило перейти границу «совсем нет», а поклонников и так никогда не было. Как бы смешно это ни звучало, Ребекка Доусон до сих пор была девушкой. Сорок шесть лет полной невинности и целомудрия никогда ее не напрягали.
Когда она впервые увидела Джоя, ей стало смешно. Ему тоже. Его взгляд, который прошелся по ее прямоугольной, лишенной талии фигуре, небритым ногам под темными колготками, пересекся с взглядом врача. Джою было смешно, что она такая нелепая и, если честно, жуткая, а Ребекке было смешно, что он полностью в ее власти. Как бы гадко это ни звучало, она могла дать ложный диагноз, могла выписать аминазин, после которого умник с лицом несчастной сиротки, обозленной на мир, станет просто овощем без воли и желаний. Но после терапии Тиш она решила, что пусть живет. Ничего плохого, кроме дурацких выходок, пациент не делал. Всего в клинике людей было мало, от одного лишнего симулянта Сэнт-Долорэс не обнищает. А наблюдать  за ним было безумно интересно. В свои годы Ребекка Доусон еще не растеряла чувства юмора, который понимали немногие. Он был ее собственным, довольно черным юмором, иногда переступавшим рамки корректности по отношению к работе. Даже Ленни и Питера, которые иногда слышали шуточки главврача, передергивало. Не говоря уже о Тиш, которая мысленно сгорала от злости и обиды за несчастных больных. «Всех вылечим. И больных, и здоровых, всех вылечим», - любила усмехаться Доусон, стоя возле вахты после приема очередного пациента. Себя она считала если не здоровой, то одной из самых адекватных в радиусе нескольких километров личностей. Если присмотреться к вахтерше, к санитару (особенно к санитару) и даже к психоаналитику Тиш, можно было с уверенностью поставить тот же самый диагноз, что был у любого из пациентов клиники. У Тиш была яркая паранойя, у Ленни истерия, у Питера вообще шизотипическое расстройство, которое со временем грозило вырасти до размеров полноценной шизофрении. Ребекке не хотелось издеваться над работниками, которые  и торчали-то в клинике за не такую уж огромную зарплату, но при взгляде на них очень хотелось выдать что-то типа: «Все там будем». И хмыкнуть. «Там» в данном контексте оказывалось в палате Сэнт-Долорэс.
Рабочий день давно закончился, главврач посмотрела на часы, на идеальный порядок на собственном столе. Встала, заперла очередное дело, которое было заведено на нового пациента, в шкаф. Остановилась, взяв сумку и повесив ее на плечо. Задумалась насчет завтрашнего дня. И решила, что правильно сделала, ознакомившись с материалами. Новый пациент, судя по всему, будет тем еще кадром, вроде Инкена, но хуже. Сам он еще, конечно, был не в курсе, куда и когда его увезут, а вот его родственники (если они были родственниками) уже все решили за него. Симптомы Ребекку заинтересовали, смутила только пара фактов, но каких только людей в клинике не было. Он не станет самым необычным, это точно.
Заперев кабинет, доктор Доусон пошла по коридору, едва слышно стуча каблуками по гладкому полу. В руке у нее был большой фонарь, но его она пока не включила. Третий этаж она знала слишком хорошо, чтобы запутаться, а на втором уже погасли все лампы, санитар выключил свет перед уходом. В конце длинного коридора Ребекка вдруг остановилась, услышав странный шорох слева. До поворота было еще метров десять, ей нужно было свернуть направо, к лестнице, но слева что-то отчетливо шевелилось. Влажно шевелилось, как будто там стояло или лежало что-то скользкое.
- Кто здесь? – главврач немного зло прищурилась, включив фонарь и направив его на темный поворот коридора. Что было за ним? Дверь в душевую. Ее пациенты посещали либо по желанию (что относилось к более адекватным), либо насильно, с «помощью» санитаров (что касалось совсем невменяемых, не фанатеющих гигиеной).
Но ночью душевая была закрыта. Пятно света от фонаря высветило угол, Ребекка медленно провела этим светлым пятном от потолка до пола и вздрогнула, заметив, как от угла быстро убрались чьи-то пальцы.
Она вздохнула. Наверняка какой-то псих пугает, выбрался из палаты и бродит по больнице. Его поймает Бадди в случае чего, а ей, главврачу, совершенно не обязательно идти и тратить нервы. Выключив фонарь и стараясь не оборачиваться, доктор Доусон повернула направо и спустилась по лестнице. И ей очень хотелось верить, что взгляд в спину ей просто мерещился.

* * *

Посреди ночи в квартире Тиш начался какой-то бред. Сначала хлопнула дверь, но дамочка не обратила внимания, перевернулась с живота на бок и продолжила спать. Потом раздались шаги по скрипучему паркету в коридоре, вот это уже заставило тонкие волоски на руках встать дыбом, глаза психоаналитика открылись. Ни в одном не осталось и следа сна, звуки продолжились. Шаги «прошли» по коридору на кухню, чьи-то руки хлопнули  дверцами шкафчика, потом ноги вернулись на перекресток двух коридоров и зашли в маленькую кладовку. Потом в гостиную. Включился телевизор, и Тиш поняла, что либо у нее очень хорошие галлюцинации, либо это все происходит на самом деле.
Она перевернулась на спину, откинула одеяло, глубоко вдохнула и закрыла глаза. Лучше не смотреть в потолок, пугая саму себя и прислушиваясь к звукам в квартире. Она жила на втором этаже частного дома. Дом сдавался ей и семейной паре на первом этаже, ключ от квартиры был только у нее, да и пара сейчас уехала, в маленьком городке они жили только летом. Осенью, зимой и весной развлечений здесь не было никаких. Иногда Тиш даже завидовала Ленни и Питу, которые жили в большом городе, но когда речь заходила о работе, точнее, о времени, которое тратили все они на путь до клиники, Тиш только мысленно злорадствовала. Ей-то можно было хоть пешком дойти при желании, но обычно через лес она гулять не рисковала, брала такси и объезжала «райские кущи».
«Ну и кто ты? Ты маньяк? Ты убийца?» - она начала мысленный диалог с тем, кто бродил по квартире. В человеческом происхождении звуков и действий Тиш не сомневалась. Не привидения же хлопают шкафчиками и включают телевизор.
«Нет, ты не убийца. Если бы ты хотел меня убить, ты бы сделал это незаметно и уже давно, как только вошел. У тебя есть ключ? Вряд ли. Как ты зашел? Ты не ломал замок или дверь, это точно, я бы услышала. Значит, у тебя есть отмычки. Один шанс на миллион, что я просто забыла закрыть дверь. Ты маньяк-извращенец? Хочешь меня изнасиловать? Тоже вряд ли. Рожей не вышла, да и опять же, какой тогда толк бродить по квартире? Взял и… Нет, ты не насильник. Вор? Вполне возможно. Отмычки есть, прокрался незаметно. Но тогда зачем шуметь и привлекать внимание? А если я сейчас встану и пойду смотреть, что происходит?»
На этом месте Тиш сглотнула, ей поплохело, тело передернулось само собой, рефлексом на волну страха.
«Ты не вор. Не домушник, не киллер, не насильник. И уж точно не хозяйка дома, заранее сделавшая ключ и внезапно вернувшаяся ПОСРЕДИ НОЧИ. Тогда кто? А что, если ты нарочно шумишь, чтобы я вышла посмотреть, что происходит?»
Дамочке стало вообще не по себе, прошиб пот, ресницы задрожали. Очень хотелось открыть глаза и проснуться, но на сон это было не похоже. Мысль ей не понравилась совершенно, но все логические тропинки сводились именно к тому, что некто в квартире жаждет привлечь ее внимание. Разбудить, разозлить или напугать. Заставить выйти из комнаты любой ценой.
«Ну и зачем? Что там будет? Ты же просто человек. Или, правда, псих? Я выйду, а ты меня прирежешь. Почему именно так? Может, ты любишь смотреть в глаза? Или задушишь? А смысл? Я же не красотка и не богатенькая дурочка. Зачем?»
В голову полезли мысли из триллеров на тему мистики и зомби. Тиш мгновенно нарисовала картину по сюжету любого голливудского фильма.
«Ладно, допустим, ты не человек, что очень и очень сомнительно. Ты нарочно шумишь, чтобы я вела себя, как глупая героиня ужастика. Взглянем на ситуацию со стороны, окей? Маленький город, поздняя осень, окраина, двухэтажный дом. Я в нем одна, ночью сплю и ничего не подозреваю. И вдруг в квартире начинаются шорохи и шумы. Самый банальный триллер ведь. Что обычно происходит дальше? Я выйду из комнаты, включу свет, неожиданно вылетят пробки, я, как полная дура, пойду на кухню искать фонарь в ящике. На кухне тебя уже нет, в гостиной вырубился телевизор. Я толкну дверь кладовки, там бардак, никого нет…»
Воображение в этот момент живо предоставило картинку с тенью, вырастающей у Тиш за плечом, пока она смотрит на пылесос и швабру в кладовке. Психоаналитик сначала зажмурилась, а потом поняла, что это просто глупо. Нарочно показушно (а для кого, непонятно) потянулась, зевнула, расслабленно разлеглась на кровати. Одну руку закинула за голову, вторую положила на живот.
«А потом? А потом я все же зайду в гостиную, нагнусь, чтобы выключить телевизор из розетки, а то мало ли… Выпрямлюсь, а ты стоишь сзади и дышишь мне в затылок, я поворачиваюсь и…»
Она уже даже увлеклась представлением жуткой, разлагающейся морды. Или девочки в белом, с распущенными черными волосами, закрывающими лицо. Или чего-то подобного.
И тут хлопнула входная дверь, Тиш открыла глаза. Прислушалась по-хорошему – ничего в квартире больше не шевелилось. Ничего не хлопало, никто не ходил, телевизор перестал работать.
«Нет, ты все же человек, а не глупость из сериала «Сверхъестественное». Ты просто человек, ты псих, живущий в нашем городе и какого-то черта делавший ночью у меня дома. Еще один псих. Тебя тоже туда же надо, обязательно. К нам в больницу и лечить-лечить-лечить…»
Она не пошла проверять, точно ли некто странный покинул квартиру. Тиш просто снова накрылась одеялом, жар куда-то пропал, ночь снова стала спокойной. И ничто не заставило бы ее выйти из комнаты. И всему виной – триллеры, вселившие страх перед призраками и подобной мутью. А может всему виной и опыт работы с психами. Среди них слишком много симулянтов, а если не дать им то, чего они так добиваются, смысл симуляции просто исчезает. Наступает скука, разочарование и «выздоровление». Тиш не стала поощрять очередного симулянта.

* * *
Ленни сидела в ванной и подпевала радио, ноющему какую-то глупость. Радио стояло на стиральной машине, шептало приятными мужским баритоном какую-то экстравагантную расчлененку, а Ленни сидела по грудь в воде с пеной и брила ноги. Заканчивала со второй, задрав ее на борт ванны. Буйные кудри на не менее буйной голове она усмирила заколкой, чтобы не намочить, а сама иногда косилась на часы. Будильник «нескафе» стоял на стиральной машине, как и радио. На углах ванны стояли маленькие свечи в турецких подсвечниках с «золотыми» проволочками и большими цветными бусинами. Красивости и приятности Ленни конечно обожала, вся ванная была выполнена в стиле «мечта флиртующей нимфетки».
Зазвонил телефон, бритва, призванная быть «безопасной», соскользнула, и вахтерша порезалась. Зашипела, отложила в сторону и мокрой рукой схватила телефон. Обычная большая черная трубка с крупными кнопками салатового цвета.
- Да? – она не поняла, с чего бы это ей ночью кто-то звонит. У всех поклонников, особенно у того, который должен был вот-вот прийти, был только мобильный телефон. Питер или Тиш? Вряд ли, они тоже звонят на мобильник. На домашний могла позвонить только мать, но она сейчас в медовом месяце с очередным молодым поклонником, недавно ставшим мужем. Отчим Ленни годился ей в младшие братья, но ее мать это не смущало.
В трубке была тишина.
- Алло-о-оу… - дамочка нашарила крем и, прижав трубку плечом к уху, открыла розовую баночку.
В трубке были какие-то шорохи, но не помехи в телефонной сети, а что-то обыкновенное. Хруст чипсов, звук глотка, потом шаркающие шаги, удаляющиеся от трубки. Скрип. Ленни послушала живую тишину минуты две, поняла, что ей как минимум неуютно. Потом подумала о том, что в квартире она одна, везде выключен свет, «поклонник» придет еще только через час, не раньше.
- Молодой человек, - то, что это могла быть девушка, Ленни в голову даже не пришло. Нет, ну какая девушка станет звонить ночью ДЕВУШКЕ на домашний телефон и молчать в трубку? Ленни продолжила тихо-возмущенный спич. – Если вам нечего мне сказать, до свидания, я не имею ни малейшего желания слушать, какой у вас там хавчик. Если у вас в горле пересохло, и слова застряли, попейте водички, если уж вообще все плохо, перезвоните. Учитесь кратко и ясно излагать свои мысли. Знаете, у меня в детстве были большие проблемы с дикцией, я заикалась. Просто жутко. Так вот, мама меня отвела к логопеду, он мне сказал, что «чтобы говорить, надо говорить». Знаете, что это значит? Это значит, что надо тренироваться говорить, делать это как можно дольше, чаще и больше, чтобы перестать стесняться и изжить недостатки с комплексами. Я вот говорю, и как слышите, довольно понятно, чего и вам желаю. Думаю, у вас все получится со временем, всего хорошего, было приятно с вами поговорить, - вахтерша нажала на большую квадратную кнопку и отключила телефон. Потом подумала и щелкнула маленьким переключателем на «дне» трубки, отключая ее вовсе. И так на работе с придурками общается, еще в жизни их не хватало.
По радио все тот же сладкий баритон пел про вены, скрипящие на лезвии бритвы.

* * *
Крис проснулся в очередной раз с криком, опять застонал, выругался и рухнул обратно на подушку, чувствуя, что еще чуть-чуть, и у него поедет крыша. В самом деле, поедет, он просто будет сидеть в комнате и пить кофе, вставлять в глаза спички, чтобы веки не смыкались, чтобы просто не спать. Кейти в соседней комнате не выдержала, когда снова, как и каждую ночь, хлопнула дверь ванной, парень снова там заперся, чтобы наглотаться таблеток. Успокоительного, снотворного… 
Встала и, накинув старый махровый халат, пошла за ним. Прищурилась, встав в двери ванной, галогеновый свет, ставший зеленоватым из-за кафеля, бил в глаза. В отражении зеркала Крис выглядел совсем дерьмово, черные подглазники никого не красят.
- Я тебя разбудил? – он закрыл глаза, опираясь о раковину и медленно пережевывая таблетки. Наклонился и глотнул воды из-под крана.
- Я не спала, - Кейти его рассматривала и кусала губу. Отец-то наверняка спит и в ус не дует. Точнее дует, храп слышно на пол-дома, именно поэтому его дочь и не могла уснуть. А еще она мучилась вопросом, как же сказать Крису о том, что в клинику ему лечь все же придется. Она вздохнула, подошла к бывшему однокласснику со спины и обняла его. Вся футболка Криса была, как обычно после кошмара, мокрая насквозь. – Как ты? Вообще плохо?
- Моя жизнь – дерьмо, - бесцветным голосом пропел парень, открыв глаза и пялясь на себя уничтожающим взглядом в зеркало. Артерия на шее стала такой видной, что в пору было удавиться от ужаса. – Проще, по-моему, сдохнуть.
Кейт в очередной раз решилась, досчитала мысленно до трех и выдала.
- Может, лучше все-таки полежать в реабилитационном центре пару деньков?
- Что? – Крис на нее уставился в отражении, повернувшись боком, так что от его спины соседке пришлось отлипнуть.
- Ну, это же как санаторий. Гостиница. Ну, там. Минеральные воды, это же тоже считается лечением, а люди там отдыхают…
- Вы хотите сдать меня в дурдом?.. – вкрадчиво уточнил парень, медленно и четко выговаривая каждое слово. – Ты хочешь, чтобы я лежал среди психов и с ума сходил?! Я не схожу с ума, у всех бывают кошмары, но не всех же в дурку ссылают! – он возмутился и махнул рукой.
- Это не дурдом, это просто реабилитационный центр, - спокойно и тихо поправила его Кейт. Она-то знала, что орать на Криса бесполезно – не переорешь.  А спорить – тем более. Он был упрямый, как баран, даром, что овен по зодиаку. Из тех, что тихушник-постебушник, а разорется, так не заткнешь, с пеной у рта будет доказывать, что прав. Вот и сейчас, кажется, начиналось.
- Мне плевать, я останусь здесь! – рявкнул Крис и закрыл лицо руками, сел на борт ванны, замычал бессильно.
«Да что ж за нахер-то такой…» - пронеслось в голове. Нет, Крис, конечно, слышал о том, что жизнь, как зебра. Полоса белая, полоса черная, полоса белая… Но сейчас черная полоса явно затянулась, а белая еще не светила. Или уже до задницы зебры дошли?
- Крис, ну пожалуйста. Ночью невозможно спать, это каждый раз одно и то же.
- Я перееду, если ты так хочешь! – вот теперь он еще и обиделся, разозлился и обиделся, Кейти чуть сама головой о стену не начала биться. Только слегка приложилась затылком, зажмурившись. «Да что ж ты баран такой тупой…» - подумала она. Крис ей раньше даже нравился. Сейчас она готова была его на руках носить, но не в состоянии вечного недосыпа и нервного истощения.
- Да не в том дело! Черт… - она хлопнула себе по лбу ладонью. И снова заговорила, уже тише, чем до этого. – Крис, ну мы уже все оформили. Это же не больница, это просто… Просто санаторий. Гостиница.
- Для дебилов, да, - Крис убрал руки от лица и оперся локтями на собственные колени, уставился на соседку снизу-вверх. – Ты хочешь сказать, что меня там таблетками пичкать не будут?
- Но ты их и дома пьешь, - начала было Кейти, но ее опять оглушила волна крика.
- Вот и прекрасно! Могу и дома так же чудесно отдыхать!!!
- Тебе нужно отдохнуть от работы, а там уже все оплачено, какая разница, в конце концов?! Как будто что-то изменится от того, что ты будешь торчать в магазине и валять дурака, все равно не платят, ты на себя посмотри: краше в гроб кладут! – Кейт тоже разоралась, потом застыла и попыталась отдышаться. Крис на нее уставился немигающим взглядом, ожесточенно думая, что ответить. На ум, как назло, ничего не шло, сплошной бред и банальное «не хочу».
- Надолго? – у него на лбу было написано: «Вы все – предатели».
- Пока месяц, - так же спокойно и тихо, будто и не было воплей-криков, ответила Кейт.
- Пока? – на нее ехидно взглянули. Девушка открыла было рот, но тут же его закрыла, прищурилась, поняв, что Крис просто издевается. Парень вздохнул, поднялся. – Ладно. Месяц, так месяц. Может, ты и вещи за меня соберешь?.. – вот это точно было издевательством.
- А я уже собрала, - Кейт все же тоже съехидничала, не выдержала. – Иди, спи, - тронула его плечо, парень дернул им, скидывая чужую руку, и пошел к себе в комнату.  – И если ты не понимаешь, то это для твоего же блага… - девушку переполняло желание врезать ему чем-нибудь тяжелым по голове. А Крис обернулся уже на пороге комнаты.
- Знаешь, что? Если у тебя какие-то иллюзии, то я их развею. Я просто снимаю у вас комнату, как мог бы снимать, где угодно. И это никак не влияет на наши отношения. С чего ты взяла, что мы такие близкие друзья, что ты можешь решать за меня, что для меня лучше? Это только я могу решать, поняла? Как там… Благими намерениями вымощена дорога в ад, - он мрачно закончил и захлопнул дверь. Кейт еще очень многое хотелось высказать в деревяшку, но она проглотила факты и ушла к себе. Ну и ладно. Не хочет, как хочет, пусть лежит себе в центре и отдыхает. Сам потом поймет, что так было лучше.

 


 

Фергюссон Брайт. Родители определили его в клинику Сэнт-Долорэс только потому, что в любой другой стране вряд ли было бы лучше, а в тихом пригородном «реабилитационном центре» его не нашли бы папарацци. Сын одного из самых важных политиков просто не мог быть психом, как же иначе? Ферги с детства был ребенком нянек, а не родителей. Хотя, сложно быть маменькиным сыном, учитывая, что маменька осталась где-то далеко позади, когда папенька женился на более молодой и красивой. Для политика Брайта женщина после тридцати была живым трупом, смысла оставаться с ней дольше не было, он искал новую. И обычно оставлял детей женам, но тут случилось исключение, родилась не дочь, а сын. На Фергюссона мистер Брайт возлагал большие надежды. Но до совершеннолетия оставил его на нянек и горничных, на репетиторов и учителей, чтобы учили-учили-учили и еще раз учили. А они не особо старались, ведь запрета на развлечения у Ферги не было. Он развлекался с двенадцати лет до того самого дня, как с одной из вечеринок его забрала полицейская машина. Забрала вместе со всеми участниками «шутки», после которой одна из девушек оказалась изуродована. Кто-то бросил петарду со второго этажа клуба, она взорвалась, дальше Ферги не знал. Он только точно знал, что в участке протрезвел, даже действие экстази куда-то испарилось, парень стал прозрачным, как стеклышко. А когда начали звонить папаше, он понял, что ему конец, просто финиш, отец его убьет. И глазом не моргнет, убьет, ведь до совершеннолетия осталось меньше года, в восемнадцать лет ему светило либо сесть в кресло, которое папа для него готовил, либо…

 

В голове быстро оформилась мысль, что папа совсем не одобрит дурную славу, которую сыночек ему только что обеспечил. И не просто не усадит его в кресло, а вышлет вообще куда-нибудь в Сибирь. Или еще хуже – к матери, которую Ферги и не помнит вообще. Она, небось, живет где-то у черта на рогах, в двухэтажной развалюхе. Замужем снова, детей нарожала. Нафига ей еще один рот? А папочка точно не простит, алиментов платить не будет, да и какие алименты в почти восемнадцать лет? Никакого будущего, полный ноль, как и знаний. Из знаний у Фергюссона был только французский язык, которому его научила-таки репетиторша. Остальные знания очень относительны.

 

Ферги сидел на черном «кожаном» стуле в участке, смотрел в маленький телевизор, там шел футбольный матч. «Друзья» разъехались по домам и получали нагоняй от богатеньких предков, жирный коп сидел за столом и ронял крошки от сухих пончиков на форменные штаны. У Фергюссона в мозгу билась мысль: «Мне конец». Кровь носилась по телу, как от мощного насоса, быстро и почти ощутимо. Парень сначала закрыл лицо руками, потом потер его, запустил пальцы в мелированные волосы, уложенные дорогущим гелем в красивую причесочку. Растрепал косую челку, вытаращил глаза, глядя в место между решетчатой дверью камеры, в которой только что сидел, и полом. Отец все никак не ехал, в наушниках, болтающихся на шее, играла песня «Тату». Он тащился от их песен, сейчас две когда-то юные девочки надрывались в очередном «хите» о несчастной однополой любви. Ферги любил полежать на полу собственной огромной комнаты и послушать их на полную громкость, когда не был обдолбан по самые глаза, и помечтать о том, что когда-нибудь сможет стать независимым от богатенького папочки. И уехать на поезде куда-нибудь в горизонт, улететь или просто пешком уйти. Никогда не хватало смелости, он понимал, что если сделает так, то не получит той «свободы», о которой мечтает. Максимум, что он получит – стычку с местными отморозками, которые его ненавидят из-за папочки. А потом смерть на улице от холода и голода, если на органы не порежут или просто ножиком из вредности не ткнут. А работать? А он не умел работать, не приучили. Нет, для улицы Ферги был не создан, его жизнь – настоящая клетка, из которой нет выхода, просто нет. Ни выхода, ни выбора, все решает отец, отец для Ферги был все решающим богом.

 

При таком раскладе парень предпочел бы дьявола.

 

Уйти и стать кем-то независимым? Просто перечислить побольше бабла на собственную кредитку и уйти, например, в крутые певцы? Притереться к какому-нибудь продюсеру или пиарщику? Это Ферги было тоже слабо, не хватило бы стойкости и выдержки, он не был ломовой лошадью, которая упорно идет к своей цели. А ленивый мусор пиарщикам не нужен.

 

Вот сейчас в несчастливой (нельзя сказать, чтобы уж совсем несчастной) жизни «нефтяного ребенка» наступил локальный апокалипсис. Все разрушилось из-за одной неудачной выходки, да и то, не его. Кто-то бросил петарду, которая взорвала все его будущее.

 

Фергюссон выключил плеер, услышал отчетливее крики по телевизору, покосился на копа. И медленно сполз со стула на пол, встал на четвереньки. Сначала на лице нарисовалась ехидная, ядовитая ухмылка на тему «нет, папочка, ты от меня так просто не избавишься», а потом мозги отключились, поддавшись усилию воли. Человек может ко всему привыкнуть. Легче всего привыкнуть к боли, а вот к обстоятельствам привыкать труднее, приходится не ломать себя, а заковывать в рамки и держать, как бешеного пса, на цепи. Ферги заковал свое адекватное «Я» в кандалы и полез под стол копа, мяукая. Коп сначала обалдел, уронив пончик, а парень, богатенький отпрыск бриллиантового ублюдка на высоком посту(!) наклонился и понюхал его. Потом лизнул и куснул, как настоящий кот. Пончик был съеден, маленький сумасшедший «котенок» полез на колени копа, тот не смог вскочить, просто отодвинулся, отклонился на стуле, тараща глаза. А Ферги сам себя не узнавал, сам себя не контролировал, тело двигалось само, решив за парня все. Он будто со стороны наблюдал, как в участок влетает разъяренный папаша с красной рожей, криво болтающимся галстуком. За ним вбегает лысоватый шофер, держащий фуражку и ключи в руках. И папаша начинает орать. Копы прибегают из соседней комнаты, тот, что сидел за столом, осторожно снимает с себя Фергюссона и опускает на пол. А Ферги ползет к папе и начинает боком тереться о его ногу.

 

«Вы… Вы что сделали, мрази?! Что с ним?!» - мистер Брайт в ярости, лицо такое красное, что шоферу кажется – политик сейчас лопнет, придется отмывать стены участка. В головах копов примерно те же мысли, но объединяет их одно – все думают, какого же черта случилось с нормальным маленьким ублюдком, который испортил жизнь девушке в клубе. Он же только что сидел спокойно и переживал, что его маленькую аппетитную задницу ждет порка отцовским ремнем? И вот теперь мурлычет и ластится к шоферу, который машинально пытается его поднять с пола. У Ферги будто атрофировались ноги, он опускается на четвереньки, не желая стоять, и ползает-ползает-ползает. Мозги вместе с разумом витают где-то далеко-далеко отсюда, на Ибице или, может, на Канарских островах. Или они в испуге застряли в маленькой комнате двухэтажной развалюхи, больше похожей на сарай. Именно так Ферги представляет себе дом матери. Туда он точно не хочет, это заставляет его играть придурка и кретина, опсихевшего от наркотиков и превратившегося в безумную зверушку в человеческом теле.

 

Отец отправляет его к врачам, нарколог выдает факт, что парень по самые глаза накачан разнообразными наркотиками. Чего там только не было… Экстази, лав, кокаин, бриллиантовая пыль, дохрена всякого дерьма. После этого эксперт скромно выдвинул предположение, что в смеси с алкоголем, которого в крови «сыночка политика» тоже было достаточно, это дало убийственный результат. Коктейль Молотова, от которого что-то полетело, винтик из мозга выкрутился, и Ферги сошел с ума. Мистер Брайт не хотел верить, его кипящая лава уже остыла, злость пропала, остался шок, испуг и нежелание верить. Как сошел с ума? Его наследник, которого он растил столько лет? Который прожигал его бабки на всякие глупости? СОШЕЛ С УМА?

 

Посоветовавшись с молодой женой, он решил последовать ее совету и отправить одуревшего сыночка в клинику Сэнт-Долорэс. Она находилась в здании бывшего отеля, об этом узнал по просьбе шефа шофер. А отель, в свою очередь, когда-то занял место обычного жилого поместья. Это было огромное произведение искусства викторианской эпохи. В больнице до сих пор кое-где сохранилась старая мебель (например, в общей «гостиной») и старые гобелены в кабинетах врачей. Самая прекрасная обстановка для немного двинувшегося нефтяного ребенка. Не совсем клиника, но и не санаторий. Просто «реабилитационный центр». Мистер Брайт очень надеялся, что Ферги поправится, но самое главное – он простил его выходку в клубе. Это Фергюссон понял почти сразу, потом дошло и то, что для приличия надо хотя бы месяц продержаться в больнице.

 

Получилось разыграть психа и при главвраче, и втереться в доверие к врачихам. Тиш сразу поверила, а вот вахтерша сомневалась. Но после того как он полез облизывать ее пальцы, вымазанные кремом от эклера, когда она зашла в палату, даже Ленни поверила в неадекватность «бедняжки».

 

Бедняжка не был сумасшедшим, но с ума сходил без плеера, без музыки, вынужденный ползать на четвереньках и только мурчать, преданно заглядывая в глаза всем. Даже противному Джою, даже отмороженному Инкену. И санитару Питу, который откровенно издевался, иногда гладя его по волосам или плечу. И Ферги не имел права ни на один осмысленный взгляд, осмысленные взгляды он прятал в пол. Джой все равно заподозрил, что «дурилка» не такая уж сумасшедшая, какой пытается казаться, но Фергюссону удалось наскучить португальцу настолько, что тот переключился на модель.

 

Младший Брайт умирал от скуки и каждый раз мысленно смеялся над самим собой. Нефтяной ребенок в норковых пеленках? Бриллиантовый мальчик? Золотая детка самого Брайта?

 

Сидит в дурке и мурлычет, обтираясь о чужие ноги, лакая молоко из блюдца, как идиот, заставляя всех верить в свое сумасшествие. Зачем? Чтобы сесть в кожаное кресло шефа. О, Ферги лелеял мысли об этом, он не мог дождаться, когда «вылечится» и будет рулить людьми. Надоело правление отца, теперь править будет он. Он отберет у старика все, он забудет о нем, о его существовании. Сплавит его в дом престарелых на Мальдивах и забудет, а сам возьмет все в кулак, и хрен кто дернется из этих ежовых рукавиц. Он им устроит ад. Такой ад, что деспотизм папочки покажется им раем.

 

Самый кошмар был несколько раз. Когда на него смотрела главврач, пытаясь понять, симулирует он или нет. Жутко было потому, что у нее острый немигающий взгляд, прожигающий до подкорки мозга, но Ферги и тут умильно мурлыкнул, так что доктор Доусон перестала над ним издеваться. Кошмар был, когда Инкен лежал, как зомби, а Джой заподозрил, что Ферги придуривается, и начал докапываться. Вот его взгляд был даже страшнее, чем у Ребекки, та просто пыталась найти следы адекватности во взгляде Фергюссона, а Джой морально давил, так давил, что младшему Брайту казалось – все, его раскусили, он сейчас разревется. Тогда санитар его буквально спас. И еще страшно было с самим санитаром, который нет-нет, да косился на «котенка», не слишком доверяя ему.

 

С утра Фергюссон проснулся совсем не в той позе, в которой засыпал. Заснул он клубком, честно подражая кошкам, а вот проснулся на животе, обнимая подушку. Испугался, что кто-то это заметил, и встрепенулся, повернулся по-другому. И услышал шорохи и шепот на кровати у окна. Кроме шорохов и шепота иногда доносились шепеляво-обиженные интонации Инкена и скрипучее хихиканье Джоя.

 

«Какого черта?..» - подумал «котенок», не веря своим ушам. Чем они там занимались?!

 

На самом же деле Джой уже полчаса надоедал Инкену, сначала разбудив его, потом начав расстегивать на модели пижамную рубашку. Моник сопротивлялся, как мог, но не орал, чтобы не разбудить «ребенка» и не привлечь внимание санитаров. Опять ведь припрется этот белобрысый, начнет ехидничать.

 

- Ну давай потрахаемся, а? Тебе жалко что ли… - Джой выдал это обиженно, но захихикал опять. Инкен закатил глаза, ему было жарко, они лежали под одеялом, накрытые с головой, так что солнечный свет из окна проходил сквозь одеяло и становился желтым. А рука надоедливого португальца оказывалась то под рубашкой, то вовсе лезла стаскивать штаны.

 

- Я же сказал: «нет», - буркнул Инкен, отпихнув его.

 

- А теперь скажи: «да»! – Джой не отставал.

 

- Отвали, я не хочу, - выдал модель, сверкнув глазами, но разозлиться не получалось, потому что Джой не настолько серьезно лез. Скорее лениво домогался, не надеясь на успех, но не теряя веры в тот самый шанс из миллиона.

 

- Все ты хочешь, сам вчера сказал, - ему прошептали на ухо, колено Джоя раздвинуло длинные ноги модели, надавив. Инкен отвернулся, так что курносый нос португальца ткнулся ему в шею под ухом. Парень вдохнул, почувствовал запах шампуня, похожего на мед с чем-то еще сладким. В отличие от Коула, Джой-то как раз находил своего соседа по палате очень и очень аппетитным.

 

- Да хватит дурью маяться, - ему в грудь уперлась ладонь Инкена, модель выдохнул, так что под одеялом стало совсем душно. – Это уже… - он задумался на секунду, глядя в одеяло за плечом Джоя. Тот рассматривал львиное лицо модели, прищурившись. Все же блондина хотелось, очень хотелось. – Это уже лесбиянство какое-то получается, - Инкен хмыкнул, вторая его рука зарылась в лохматые черные волосы португальца, потянула за них, так что Джой ойкнул. Да, соседушка на взгляд Инкена был конкретным пассивом. И он тоже. Какой тут может быть секс?

 

- Ну я не против на ком-нибудь поездить… - заверил его Джой почти серьезно, начиная шипеть, когда его тянули за волосы.

 

- Вот и езди на ком-нибудь другом.

 

- Зачем на другом, если есть ты? – это было даже не удивление, а возмущение.

 

- До меня ты не дотянешься, а эквилибристикой я заниматься не собираюсь, - пояснили ему, напоминая о разнице в росте. Не гигантской разнице, но все же.

 

Джой разочарованно вздохнул, уткнулся лицом в подушку с разметавшимися по ней белыми волосами Инкена. Фергюссон пользовался моментом, когда на него никто не смотрит, и сам смотрел на закрытый кинотеатр. Под одеялом шевелился огромный ком из двух тел, они шептались и хихикали, а он думал, что действительно попал в дурдом. Это не шутка.

 

Моник почти снова заснул, указательный палец лежал у него на губах, как будто он кому-то говорил «тссс». И тут Джой опять оживился, приподнялся на руках в упоре «лежа», поставив их над плечами модели. Шепнул блондину в ухо.

 

- Инк?

 

- Ммм?.. – сонно и нехотя отозвался модель, не открывая глаза.

 

- А ты когда кончаешь, делаешь так: «А-а-ах…А-а-ах-х…М-м-м!» Да?

 

Инкен помолчал, по-прежнему лежа с закрытыми глазами. Потом вздохнул. И нависший над ним Джой сгрохотал с кровати вместе с одеялом от ласкового пинка.

 

Он успел заметить взгляд Ферги, который все это слушал и рассматривал. Сел на полу и задумался, Инкен протянул руку к одеялу и потянул его обратно на себя, оно не потянулось. Джой мешал изо всех сил, так что пару минут они забавлялись в «перетяни на себя».

 

- Слушай, ты достал… - Моник лег на бок и почти свесился с кровати. – Дай, а? – он глянул на Джоя ласково и нежно, уговаривая взглядом.

 

- А тогда поцелуй меня, - португалец прищурился, рассматривая помрачневшее личико модели. У того в голове было только «Так и знал…»

 

- Я зубы не чистил, - нашел он отговорку.

 

- Мне пофиг, - Джой фыркнул и пожал плечами. Встал на колени и закинул одеяло на кровать, но не отпустил его. – Давай, слабо что ли?

 

- Паразит, - вздохнул Инкен и наклонился, чмокнул его в губы.

 

- Не, так не пойдет, - его схватили за волосы и притянули обратно, заставив отрабатывать одеяло по-хорошему.

 

Ферги завис, наблюдая за этим. Ему было видно даже, как кулак Джоя разжался, выпуская волосы Инкена, и рука просто погладила его по щеке. А лицо модели из недовольного стало увлеченным.

 

Хлопнула дверь, «котенок» чуть не подпрыгнул на кровати и моментально свернулся клубком, чтобы не выдать себя. А безумно сладкая парочка у окна быстро расцепилась, Джой вскочил, Инкен вытер губы краем одеяла. Пит усмехнулся, вертя на пальце кольцо с ключами.

 

- А я думал, вы спите, - ядовито выдал.

 

На самом деле он последние минуты три стоял возле палаты, глядя на черно-белый экран и не веря своим глазам. Быстро же этот шустрый португалец раскрутил модель на свои шуточки. Но помимо научно-врачебного интереса у Питера был интерес чисто человеческий. Он бы и сам не отказался пообжиматься с Инкеном.

 

- Мы бы спали, если бы ты не приперся, - выдал ему Джой, как претензию. И наверно, только он сам точно знал, что имел в виду под «спали бы».

 

- А ты попроще будь, попей водички, - Пит кивнул на автомат в углу. А сам подошел и сдернул-таки с Инкена одеяло. – Вставай, собирайся, идем завтракать, - глянул на томно возлежащего и немного смущенного блондина сверху-вниз и почувствовал прилив не то нежности, не то желания.

 

«Вот это приехали», - мысленно поразился. Надо было срочно с кем-то пообщаться физически, а то уже на пациентов начал заглядываться.

 

Отметил цветущий и чистый вид модели и португальца, задумался. Значит, они все же тайком бегали в душ в конце коридора, он его на ночь хоть и обещал запирать, но всегда оставлял. Мало ли, вдруг кто-то очень стеснительный? А Пит ведь не зверь.

 

«Котенок» подобной пушистостью не отличался, значит, и правда, не симулянт.

 

Вопрос только в том, как они выбрались из палаты? Хотя, для Джоя это проблемы бы не составило, может заныкал где-то кредитку и легко открывал простейший замок.

 

Пит подождал, пока все наконец соберутся, глянул напоследок на пустую койку рядом с автоматом с водой. И выгнал всех, запер дверь. На эту койку должны уложить кого-то нового, кого сегодня обещали привезти. Доктор Доусон с загадочным видом сообщила, что псих интересный, Питер не мог дождаться.

 

А Джой был поглощен мыслями о том, какого черта «ненормальный» Фергюссон вполне осмысленно смотрел на них? Спокойно. Если бы он был таким психом, каким прикидывался, и проснулся, то по логике должен был бы опять начать мяукать и ныть, лезть и мешать. А он лежал на кровати во вполне человеческой позе и смотрел в упор. Странно.

 

- По-моему, он не просто нормальный, а нормальнее всех здесь, вместе взятых, - выдал он задумчиво и, как ни странно, тихо, сидя за столом напротив Инкена. Тот лениво поводил ложкой в тарелке с неаппетитно выглядящей кашей и взялся за апельсин. Апельсин хотя бы привлекал своим видом.

 

- Кто?

 

- Мелкий, - Джой перевел взгляд на модель и внимательно к нему присмотрелся. Хочешь, не хочешь, а найдешь признаки невменяемости у Инкена. Он был немного нервный и слегка отмороженный. Никакой особой активности заметно не было. Сам себя Джой, если честно, к нормальным тоже причислял с трудом. Нормальный вряд ли будет получать кайф от того, что общается с психами. А он тут, как в доме родном.

 

- Да ладно? – Моник сдвинул брови, покосился на Ферги, который опять стоял на четвереньках возле поварих и лакал молоко из блюдца. – По-моему, конченый случай, - такой жуткой усмешки от неженки Инкена даже португалец не ожидал.

 

- А ты посмотри на него повнимательнее. Отрывается-то он отлично, но без огонька, - Мартинес прищурился, пялясь на прогнутую в позвоночнике фигурку Ферги. – Знаешь, так обычно дети изображают зверушек. Зверушка должна ползать и мяукать. Вот он и ползает, и мяукает. Но ничего другого не делает. Он абсолютно нормальный.

 

- Да какая разница? Хочет придуриваться, пусть придуривается.

 

- Мне интересно, зачем. А тебе нет? – Джой выгнул бровь удивленно. Инкен подумал, покусал губу. Да, ему было интересно, больше-то тут нечем интересоваться.

 

- Ну да. Но не проверить никак. Если ты даже его к стенке припрешь и спросишь, он сделает тупое лицо и скажет тебе «Мя-я-я-яу», - Моник очень похоже изобразил и принялся за апельсин.

 

- Это да. Хотя… - Мартинес уставился на «котенка», как по мановению волшебной палочки подползшего к их столу. Просто Ферги почувствовал этот взгляд и решил развеять подозрения, подполз к ним, помурчал. Инкен глянул на Джоя, а у того уголок рта поднялся в полуулыбке. Пальцы дрогнули, почти незаметно толкнув стакан с вишневым компотом. И стекляшка опрокинулась, не разбившись, но компот потек по столу и щедро выплеснулся на светлую пижамку «кота». Тот выдал возмущенный мяв и чуть не вскочил на две ноги, но вовремя опомнился и заныл, сидя на полу.

 

Инкен поднял брови выразительно, мол: «Ну и смысл?» А Джой усмехнулся, наблюдая за происходящим. Повариха запричитала, назвав португальца халявой противной. Пит поднял «котенка» на ноги и, придерживая за талию, увел из столовой по коридору.

 

- И что теперь? – апельсин кончился, Инкен сидел и облизывался. А Джой к нему наклонился и по большому-большому секрету тихо пояснил.

 

- А теперь он его отведет к главврачихе, той страшной. А она отправит его отмываться. А как ты думаешь, неадекватного «котенка» оставят в душе одного?

 

До модели постепенно дошло, губы растянулись в улыбке, он покачал головой. А Джой продолжил.

 

- Ну вот. А с неадекватными обычно отправляют санитара. Санитар сейчас только один, так что он его туда затащит, разденет, - самые простые слова звучали от Джоя так пошло, что в пору краснеть и краснеть. – И будет отмывать, попутно лапая.

 

- А в последнем я не уверен, - Моник с сомнением повел плечом.

 

- А я уверен. Он же педик, сразу видно. А дурилка наша очень даже ничего. Свеженькая, юная, глупая.

 

Что удивительно, на Инкена слова «свеженькая» и «юная» не произвели ровным счетом никакого впечатления, кроме того, на которое Джой и рассчитывал. Все же общение с португальцем шло ему на пользу.

 

- И ты прикинь. Санитар педик, пустой душ, все в столовке, - Джой посмотрел на другого санитара, обычно торчавшего на первом этаже. Он обладал обаянием трактора, и при его появлении в столовой даже буйные присмирели. – Никто не следит. Он там вдвоем с нашим идиотом. Что он с ним там сделает?

 

- Да все, что угодно, - Инкен тоже обладал немаленькой фантазией. И подумал, что со сладеньким Ферги даже лично он бы мог сделать много чего интересного. – И как это относится к тому, что он нормальный?

 

Джой молчал, улыбаясь и ожидая, пока модель сложит все слагаемые и получит гениальную сумму. Инкену стукнуло в голову, и он выдал, прибалдев.

 

- А… Если он нормальный, а к нему полезет этот белобрысый…

 

Джой кивнул.

 

- Вот именно! Неадекватным плевать, кто и как их трогает. А вот нормальный просто не выдержит. Посмотрим, - он хмыкнул и откинулся на спинку стула. – Блин, ну мне дадут другой компот, или я буду тут умирать от жажды?! А вы знаете, вообще, что без еды человек может прожить тридцать суток? А без воды всего десять!

 


 

* * *

 


 

Как только главврач, стоящая спиной к нему и санитару, выдала обычным голосом с ноткой раздражения: «Ну и что? Отведи его в душ, это проблема?» Ферги поплохело.

 

Доктор Доусон продолжила рыться в ящиках, ища что-то важное, а Пит вздохнул почти в предвкушении. Он и зашел-то сюда только затем, чтобы отметиться, чтобы его никто не искал и не мешал потом. А не чтобы спросить разрешения. Он все так же держал «котенка» за талию и повел его в душ на втором этаже. Душ был жуткий, тот же, что когда-то был в поместье на месте гостиницы. И тот же, что был в гостинице. И тот же душ остался для клиники, только претерпел пару изменений. Стены и пол остались теми же, бежево-коричневых оттенков. Под потолком были два окна, закрытых непрозрачными стеклами, сквозь которые солнце тоже просачивалось желтым светом.

 

Младшего Брайта начинало немного трясти, но усилием воли он держал себя в руках и заставлял смотреть бессмысленно, хихикать, улыбаться и мурлыкать.

 

«Господи, что делать… Что делать?!»

 

Он, как и все отпрыски богатеев, любил хвастаться в гламурной тусовке своей «бисексуальностью». На деле же он только четыре раза целовался с парнями, собственными друзьями. Три раза по пьяни, один в трезвом состоянии. И не торкнуло, ничего вообще не случилось. Все обычно, рты у женщин и мужчин не отличаются.

 

Это только кажется, что богатенькие мальчики и девочки - самые развратные кадры человечества, на самом же деле к ним с детства никого не подпускают. А потом они сами к себе никого не подпускают то ли по привычке, то ли возгордившись своей «неповторимостью». Если Ферги окажется в душе, в одной кабине (и то не закрытой) с другим мужчиной, да еще и голым, да если еще этот мужчина и трогать его начнет… Фергюссон точно умрет. В этом он был абсолютно уверен, у него внутри все замирало, сердце переставало на пару секунд биться, когда он себе только представить эту жуть пытался. А при взгляде на санитара становилось понятно, что «непредвзятое отношение» - это не про него. На лице у Пита было такое выражение, что легко и просто читалось «Ох, я сейчас оторвусь».

 

«Мать твою, что же делать… Черт… Блин…» - Ферги паниковал. Он сполз опять на четвереньки, но Пит его вовремя подхватил, прислонил к стене, чтобы не съезжал больше. И начал раздевать.

 

- Все нормально, спокойно, - он был уверен, что «котенок» либо забьет и успокоится, либо начнет паниковать от непонимания. Успокаивал на всякий случай, даже не предполагая, что раздевает абсолютно нормального парня.

 

И не заметил, как мяуканье перешло в нытье, Ферги чуть ли не плакал уже, сам себя пытаясь уговорить, что: «Это же просто мужчина, не страшный, обычный, даже очень симпатичный мужчина. Какая мне разница? Мы совершенно одинаковые, чего я боюсь, как целка, а? Все нормально, я же не девка, зачем ему ко мне лезть? Все супер, он обычный санитар, это его работа…»

 

Пит скинул собственную рубашку и стащил такую же, только серую, с парня. И тут Ферги пробило, он отшатнулся и выставил вперед руки, на случай, если санитар попробует сделать к нему еще хоть один шаг.

 

- Нет, не надо. Я сам, - выпалил он тихо, чтобы никто вдруг не услышал (мало ли, вдруг подслушивают под дверью?)

 

Питер и сам завис, округлив глаза.

 

- Что?.. В смысле… - он уставился на «котенка» совершенно другими глазами. Точнее, глаза-то были те же, но вот взгляд безвозвратно изменился, как на идиота на Ферги он смотреть уже не мог. – Что ты сказал?..

 

Пит сделал шаг назад, с невольной усмешкой собираясь пойти и сообщить доктору Доусон, что парень не просто симулянт, но еще и совершенно здоровый (в отличие от Джоя) симулянт. По крайней мере, так казалось. Парень метнулся за ним, хватая санитара за руку и округляя глаза. Пит ему в глаза вообще впервые, наверно, заглянул. Они оказались светло-светло карими, даже не такими, как у Инкена, а просто ореховыми. Красиво, да, не поспорить. С остальной, казалось бы, простой мордашкой, это смотрелось очень симпатично. Нежно. Пошло даже.

 

В голове у Питера пронеслась строчка из творения их с Ленни любимого певца. «Вспоминаю ночь, аллею и сквер, твои голубые глаза, и как ты сосала хер…»

 

Его пробило на ухмылку опять, а Ферги выпалил.

 

- Не говори никому, мне нужно просидеть здесь всего месяц, пожалуйста, ну очень надо!

 

- Значит, ты у нас совсем нормальный? – Пит не стал убегать с криками «ОН АДЕКВАТЕН!» и просто повернул защелку на двери, закрыв ее. Сложил руки на груди и прислонился к столешнице с вмонтированными в нее раковинами. Его спина отразилась в старом зеркале, Пит уставился на паникующего, но, безусловно, нормального пациента.

 

- Да. Нет. Не знаю, - Ферги закрыл лицо руками, сполз на пол по стеночке кабины. – Ну пожалуйста, не говори никому, ладно? Я не буду тебе мешать, ничего не буду, просто папа, он вообще злой, что я тогда пошел в клуб…

 

Пит с меланхоличным видом выслушал бессвязную, но почти понятную историю о том, какого черта Фергюссон делает в клинике.

 

- И почему ты мне это все тогда говоришь? У тебя очень неплохо получалось всех надирать, - он вот только этого не понимал. Никак не могло дойти. А Ферги на него уставился, как на идиота, мол: «Ну ты тупой?»

 

- Мне не нужна помощь, я могу все сам, я не хочу, чтобы меня кто-то мыл и вообще… - он вздрогнул, обнял себя самого за плечи. – Трогал. Не хочу, - покосился на Пита и не врубился, почему у санитара такое лицо. А Питер почти засмеялся уже, у него были такие планы… И часть из них теперь выполнять будет веселее.

 

- А что тогда мне? Ты, значит, будешь всех обманывать и сидеть тут спокойно, а потом папочка тебя похвалит и посадит в собственное кресло… А я что?

 

«Значит, все же собирался лапать», - мысленно заключил Ферги.

 

- Что «что»? – он состроил дурака, но судя по взгляду Пита, получилось не очень.

 

- Что я получу, если буду молчать и покрывать твое вранье? – санитар хмыкнул.

 

- Я… У меня много денег. Я тебе потом заплачу.

 

- А мне потом не надо. Мне надо сейчас. Что у тебя есть сейчас? – Пит его рассматривал оценивающе. Да уж, вряд ли такой откажется. Если уж он психа строил из себя столько времени, то…

 

- Не знаю. Ничего, - Ферги пожал плечами, чувствуя, что что-то тут не так.

 

- У меня есть на тебя компромат, и как думаешь, что я хочу сейчас сделать? – Питер любил издеваться, обожал смотреть, как человек в безвыходной ситуации мечется, понимая, что попал.

 

- Отпустить?

 

Питер засмеялся глухо.

 

- Отсосать, - он наконец успокоился. – Отсосешь мне, и все проблемы кончатся.

 

Ферги завис, глаза его округлились, он ушам своим не верил. Врач? Нет, не врач. Санитар?! Пользуется своим положением, чтобы…

 

«Твою мать…»

 

- Нет, - Ферги от него шарахнулся и вскочил на ноги.

 

- Ладно, тогда я пойду и расскажу все, а ты поедешь домой, в свою мягкую постельку. Или куда ты потом поедешь? В Сингапур? – Пита опять затрясло от смеха.

 

- Но я не хочу! Я не хочу, не умею, и не буду! – парень опять чуть не заплакал.

 

- Не можешь – научим, не хочешь – заставим, - Пит начинал скучать уже. – Давай, решай быстрее. Я иду, или как?

 

Ферги всхлипнул и опустился-таки перед ним на колени. Руки с тонкими пальцами, но некрасивыми ногтями цапнули форменные штаны и немного их приспустили. Санитар просто шире расставил ноги, наблюдая за этим всем сверху-вниз.

 

- Обещай, что после этого точно никому ничего не расскажешь, - все же додумался поставить условие Фергюссон, глянув на Питера. Усмешка растянула его губы, и парень ответил, почти с любовью рассматривая губы пациента.

 

- Обещаю, - а сам скрестил пальцы на правой руке. Ее Ферги не видел, она была отставлена на столешницу с раковиной.

 


 

* * *

 


 

Когда Питер вышел из душа, уже снова натянув рубашку и поправив штаны, он не сразу врубился в шумиху, которая творилась в коридоре. Фергюссон остался рыдать и оплакивать свою оральную девственность в душе, этого удовольствия санитар его лишать не стал, а вот сам метнулся к палате «новеньких», возле которой все столпились. Отодвинул Инкена, которого вместе с Джоем выгнали из палаты, и попытался протиснуться мимо охранника внутрь. Там стояли доктор Доусон, которая паниковала не меньше, чем Тиш у входа, и второй санитар.

 

- Что происходит вообще?! – Пит не мог никак понять, что случилось, раз все в коридоре. Его опять оттеснили, он услышал шепелявый голос Инкена.

 

- Привезли какого-то парня, он сначала сидел, молчал, а потом вдруг его начало трясти, нас сразу выгнали.

 

- У него, по-моему, обычная ломка, - Джой хмыкнул, с интересом пытаясь выглянуть из-за шкафа, который являл собой охранник.

 

Криса колотило не по-детски. Он уже третий день пытался спать спокойно без бетам***. Ни спать, ни жить не получалось, становилось все хуже. Сегодня с Кейти в холле клиники он распрощался особо мрачно, буркнув на прощание, что как только вернется, съедет от них. Девушка отдала доктору Доусон сумку со специальным отделением для ампул, в них плескалась светло-сиреневая жидкость. Обычно Крис вводил это себе в вену, когда становилось совсем плохо, невозможно было дышать, и начинались припадки. Главврач пообещала, что в особых случаях ампулы будет давать, но не постоянно, потому что это явный наркотик. Причем Ребекка долго еще потом думала, каким образом парень его доставал, откуда, через кого? Бетам*** был одним из тех веществ, которые в старину использовали для обезболивания при операции, для анестезии. Его открытую продажу запретили после того, как выяснилось, что препарат вызывает привыкание не меньшее, чем тяжелые наркотики, типа героина. В ампуле, кажется, был легкий раствор, но и его нужно было где-то достать?

 

Панику поднял Джой, которому совсем не понравилось, когда парень сначала схватился за собственную руку, потом за шею, вытаращил глаза и рухнул на кровать, выгибаясь дугой.

 

Два дня ему казалось, что и без инъекций можно жить спокойно, но сейчас началась самая настоящая ломка.

 

- Как это? Почему его так трясет? – Инкен заинтересовался, ему было легко выглядывать из-за плеча Бадди, он видел, как санитар прижимает Криса к кровати, а тот бьется, как будто его убивают. Питера все же пропустили в палату, так что интеллектуальную лекцию о ломке он не дослушал, стал помогать держать нового пациента. Пока он держал ноги, напарник быстро приматывал плечи и руки парня ремнями к койке. Когда ремни стянули и ноги, Крис все равно умудрялся выгибаться и трястись, орать не своим голосом и запрокидывать голову так, что шея, казалось, сломается. Глаза у него закатились, Питу стало не по себе от вида белков без радужки и зрачка. Пальцы сжимались в кулаки, оставляя на ладони ранки в виде полумесяцев от ногтей. Вены на руках и ступнях выступили так, что пациент был скорее мертв, чем жив. А доктор Доусон все не решалась ввести ему чертов наркотик. Потом посмотрела на этот припадок, грозивший либо сломать кровать, либо задушить Криса ремнями, и все же схватилась за шприц и ампулу.

 

- Представь, что ты долго сидел, поджав одну ногу, - Джой хмыкнул, посмотрев на модель.

 

- Ну и?

 

- Отсидел ее, а потом выпрямил. Что будет?

 

- Начинает колоть, - Инкен пожал плечами.

 

- Потому что сосуды сузились, и кровь не может через них пройти, это легкая судорога, ее приходится терпеть, а сделать ничего нельзя. А теперь представь, что без штырки у тебя все конечности перекрыты, все сосуды сжались, ты их не чувствуешь, ты бьешься о стены и обо все подряд, чтобы почувствовать, что ноги и руки у тебя все еще есть. Сердце не гонит кровь, потому что она останавливается посреди тела, начинается серьезная судорога, а это так больно, что выворачивает сухожилия и рвет мышцы.

 

Инкен аж вздрогнул.

 

- Больно, - согласился.

 

- Ну, вот что-то типа того… - Джой покосился на Криса, которому перетянули руку выше локтя и, постучав по вене, подняв ее, проткнули иглой. Медленно парень опустился на кровать, глаза закрылись, ремни перестали опасно натягиваться, Пит наконец отошел. Вытер тыльной стороной руки вспотевший лоб и выдохнул.

 

- Обалдеть. Торчков у нас еще не было.

 

Доктор Доусон тоже стояла слегка не в себе, убирая пустую ампулу, использованный шприц и сумку с оставшимися ампулами подальше.

 

- Это будет первый. Ничего. Всех вылечим, - она нашла все же силы для ехидства. Кивнула, и Пит начал всех разгонять. Когда в палате остались только Инкен, Джой и заснувший (или это астрал? Гипнотический транс?) Крис, португалец наконец спросил.

 

- А где дурилка наша?

 

Модель тоже заметил, что кого-то не хватает. Они переглянулись, и Джой уточнил.

 

- Санитар был тут?

 

- Тут, - Моник не понял. Либо Питер убил Ферги, либо Ферги остался один в душе. Джой подумал о том же.

 

- Я же тебе говорил, - он хмыкнул и разлегся на кровати в любимой позе – одна нога согнута, другая вытянута, руки закинуты за голову.

 

- Гордись до старости, - пожелал модель и сел к окну, изредка поглядывая на пристегнутого ремнями к кровати Криса.


 



Просмотров: 12178 | Вверх | Комментарии (34)
Помочь проекту

Код баннера




Код баннера




Код баннера
SiteMap generator