Cherie

Дата публикации: 26 Сен, 2010
Название: Cherie
Автор(ы): Джо (Joe)
Жанр: мистика, слэш
Рейтинг: NC-17
Статус: Закончено
Размещение: ТОЛЬКО с разрешения автора
Описание: «Это не то, что ты думаешь». Этой фразой люди могут объяснить все, что угодно. Но писатель психологических триллеров, Жан Эверс, никак не может понять, что же происходит с особняком, который он приобрел в поисках вдохновения. Он думал, что это – всего лишь пустой дом. Но он оказался совсем не так пуст, как думал Жан. Он думал, что встретил настоящее привидение, но и это оказалось не так. Ведь в этом доме все совсем не то, чем кажется на первый взгляд.
Страниц: 1

* * *

* * *

Менеджер по продажам был крупным дядечкой с блестящей лысиной, тщательно протираемой платочком каждые пять минут. А еще, как заметил Жан, господин менеджер был ненормально увлечен уменьшительными суффиксами.

- Вот, пожалуйста, проходите в домик… Осторожно, тут ступенечка, аккуратненько, крылечко новенькое почти, даже чинить не надо, не дом, а крепость! – воскликнул он радостно, будто сам себя пытаясь в этом убедить.

Жана Эверса в этом убеждать нужды никакой не было, он и так собирался купить данную «крепость». Очередной опус из-под его пера выходить не торопился, поэтому оставались только обычные отговорки – краска в печатной машинке закончилась, ноутбук не работает, а шариковая ручка плохо пишет на скользкой бумаге. Стопка такой бумаги так или иначе должна будет лежать на столе в этой «крепости» через два дня, а на столе главного редактора – через три месяца. Максимум.

- Это точно… Не дом, а больная мечта Франкенштейна, - переврал рекламную фразу риэлтора Жан, осматриваясь еще возле выключенного фонтана. Лысый дядечка по имени Пьер Мортон услышал, обернулся и засмеялся натянуто.

- Ну что вы… Хотя, в самом деле, такой дом не всем по вкусу. Ваши соседи, к примеру, очень рады, что территория поместья полностью отгорожена от остальных. Да еще и этот сад… Если его прибрать, будет просто великолепно, - улыбнулся Пьер.

- Наверно вы правы, - отрешенно отозвался Жан, глядя на прорекламированную ограду. Высоченная каменная стена окружала, если можно так сказать про квадратную форму «забора», всю территорию поместья. Поместьем «Муриор» можно было назвать с большой натяжкой. Это был обычный викторианский особняк с узкой верандой, роскошным крыльцом и резными перилами, высокими потолками и многогранными стенами. Гостиная, к примеру, была почти круглой. Все поместье было всего лишь оригинальной постройкой, к которой бывший хозяин в порыве какого-то фантастического припадка вдохновения приделал жутковатые башенки.

Они навевали мысли не то о готике, не то о стиле «ампир». Некоторые башенки покосились, второй этаж, достроенный покойным психом почему-то еще справа, нависал над первым, а потому по стене пошла небольшая трещина, в которую забралось какое-то ползучее растение. Стены были серо-черные и ободранные.

По дому менеджер и покупатель прошлись довольно быстро, почему-то Пьер торопился все показать и поскорее выйти на улицу.

- Вот, тут кухня, все прибрано. В конце концов, бывший хозяин поместья скончался всего четыре года назад… Возможно здесь немного затхлый запах, но вы всегда можете проветрить домик, - улыбнулся Мортон. – Вот ванная, наверху есть еще две. Также, на третьем этаже есть недостроенная ванная и две комнаты. Но, думаю, вам хватит двух этажей, господин Эверс. Вы же писатель, в конце концов, а не архитектор-любитель, - пошутил Пьер, а Жан натянуто усмехнулся. Окна были высокими, но узкими, обои старыми и желто-коричневых оттенков с тускло-розовыми цветочками. Старая, тяжелая мебель напоминала настоящий антиквариат, а ее количество, не позволяющее нормально ходить по комнатам, просто поражало. Жану было неуютно в этом доме, но это было то, что нужно, для написания нового ужастика. Вдохновение надо ловить, а «Муриор» попался ему совершенно случайно. Фотография в газете поразила воображение писателя, а когда он узнал, что дом выставлен на продажу по истечении срока, указанного в завещании сумасшедшего владельца, Жан просто бросился к собственному другу, Франциско Белотти, который и помог оказаться первым на очереди за домом.

Правда очередь была не очень длинная…

Жан удивился. За такую цену столько земли. Сад напоминал заросли, настоящий лес. Если углубиться в этот лес слева от дома, то можно было дойти до оранжереи, где за грязными стеклянными стенами разрослись некие кусты, происхождения которых Жан не знал и знать не хотел. Если же зайти в лес справа от «Муриора», то можно было дойти до склепа. Фамильный склеп бывшего хозяина поместья теперь тоже принадлежал Жану, ему даже должны были выдать ключи от него после заключения сделки.

Но Эверса как-то не посещало желание погостить среди мертвецов. Более того, шизофрения, которой страдал (или наслаждался, кто знает) покойный психопат, передавалась по наследству. Вот уж это Жан, как писатель, творец настоящих триллеров, знал на сто процентов.

В доме еще оказалась столовая, подвал, который сильно заинтересовал писателя. На чердаке не было ничего, кроме каких-то колес от телеги, деревянных фигурок, ящиков со старыми газетами, чьих-то детских игрушек. И целый комод женского шмотья. Красивые, элегантные платья, закрывавшие наверняка все тело потенциальной владелицы, Жана тоже привлекли, когда он их увидел. Решил, что в романе обязательно будет что-то такое, с налетом пафоса. Картины на стенах интересовали не особо, более того, в коридоре были унылые, кое-где ободранные обои темно-сиреневого цвета с шоколадным резким узором. Жан почему-то подумал об обивке для гроба.

Лестница скрипела, как и полагалось в таком доме, каждая дверь при малейшем движении издавала стон боли и страдания от несмазанных петель. Второй этаж поразил лишь спальнями. Гостевые Жана не впечатлили, но вот спальня жены покойного психа… Это была роскошь. Эверс решил, что спать спальня будет отличным местом для работы. Так сказать, кабинетом, которого не было в доме вообще.

Спальня красовалась темно-бордовыми обоями, резной огромной кроватью со столбиками и тяжелым темным балдахином. На подушке сидела фарфоровая кукла.

- А вот и третий этаж, - вздохнул Пьер, еле поднявшись по винтовой железной лестнице в одну из башенок, как показалось Жану. Маленькие окошки-бойницы выходили на задний двор, не впечатливший ничем, кроме зарослей.

Мортон опять протер лысину платочком, осмотрел пыльный коридор третьего этажа, вовсе не бывшего башенкой, как казалось сначала. Уродливый дом выглядел маленьким только снаружи, создавая оптический обман. Внутри «Муриор» скрывал еще много чего.

В коридоре третьего этажа на полу даже лежали доски, будто покойный хозяин до самой смерти пытался достроить еще хоть что-нибудь, реанимировать труп дома. Но превратил его лишь в зомби, сшитого из разных кусочков.

- Вот ванная, - заглянул в пустой проем Пьер и вздохнул. Там было пусто, стояла лишь раковина, не подключенная ровным счетом ни к чему. И валялись кирпичи на полу. – А вот две спальни, - он показал на две деревянные двери. Они были закрыты, Жан не стал открывать, уже найдя все, что ему нужно этажом ниже.

Больше всего ему понравился рояль в  просторной столовой. Длинный стол стоял так, что создавалось впечатление, будто в доме принимали армии гостей.

Может быть.

Но рояль в углу возле окна превзошел все ожидания, он был белым с позолотой. Старым, красивым…

Жан ради шутки поднял крышку, провел пальцем по клавишам, с удивлением понял, что рояль не расстроен. Ну, на взгляд обывателя, которым был Жан.

Он опустил крышку под одобрительным взглядом менеджера, посмотрел на свой палец, ожидая увидеть на нем серый комок пыли с клавиш. Крышка-то была, но пыль под ней все равно оседала.

Палец был странно чистым.

Жан забыл про это сразу же, как Пьер заговорил о деньгах, теперь уже вся «красота» поместья отошла на второй план, мужчины перешли к делам.

* * *

Через два дня Жан приехал в свое новое жилище с огромным количеством чемоданов. Они были и в багажнике, и на заднем сидении его «Фольксвагена», а сам писатель вышел из машины, когда остановился перед тяжелыми, коваными воротами. Два фонаря на башенках при воротах должны были гореть, но только теоретически. Горел по факту лишь один, да и то – с перебоями.

Эверс с небольшим трудом отпер ворота, развел их в стороны и вернулся в машину, чтобы загнать ее во двор, оставить под раскидистым деревом. В растениях Жан не разбирался, но в этом безошибочно узнал плакучую иву. Подходящее место для нее, сырое, темное.

Пока мужчина таскал багаж на крыльцо, а затем мучился в поисках нужного ключа от входной двери, он не заметил, как в одной из башенок с правой стороны дома что-то мелькнуло в бойнице. Будто пошевелилась занавеска, отодвинулась и снова вернулась на место.

Жан разобрал половину чемоданов, достал ноутбук и машинку, устроил их на тяжеленном дубовом столе в женской спальне. Принял душ, просто наслаждаясь атмосферой. Старинными кранами, которые надо было не просто поднять и повернуть, как обычный смеситель, а раскрутить. И темными стенами, немного потрескавшимся зеркалом.

Все было будто живым, «Муриор» жил и дышал. Сипло, как тяжело больной старик, судорожно и с хрипом втягивая в себя свежий воздух, пахнущий озоном из-за приближающегося дождя. До соседских домов было очень далеко, а из-за гор надвигалась темно-сиреневая волна. Она наплывала на особняк, закрывая солнце над ним и затягивая небо.

Жан вышел из ванной и вздрогнул, услышав шаги. Посмотрел налево – в коридоре никого не было. Конечно, кто там может быть, если особняк принадлежит ему, да и единственный комплект ключей у него?

Он пожалел, что в доме нет телевизора, но решил не особо на этот счет волноваться. Заказал по телефону с диском вместо обычных кнопок доставку ужина из ресторана в городе, поднялся на второй этаж и сел за ноутбук, решив посмотреть фильм в интернете. Раз уж телевизора и радио его лишили. Он сам себя лишил.

В подвал спуститься он решил завтра, при свете дня, который быстро угасал перед наступающей ночью. Дождь барабанил по крыше, приятно убаюкивая, а скрипы и шорохи уже не так сильно напрягали. Разве что капающий кран в ванной заставлял немного нервничать.

Чердак манил писателя даже больше, чем подвал, ведь внизу не могло быть ничего страшного. А вот чердак обладал каким-то мистическим обаянием, завораживая пыльными старыми вещами и обилием женских нарядов. На кресле с вывернутой обивкой еще пару дней назад Жан успел заметить коробку с бижутерией. По крайней мере, ему это показалось бижутерией, хотя вполне могло быть настоящими украшениями.

Пушистые, но немного облезлые розовые боа лежали, как змеи, на спинках стульев.

Жан наслаждался часа два после того, как выключил ноутбук и лег в постель. От подушки приятно пахло какими-то женскими духами, так что писатель уснул с приятными фантазиями.

Особняк же продолжал жить, не торопясь засыпать вместе с новым хозяином. Беззвучные шаги по лестнице не разбудили Жана, а его интуиция спала еще крепче самого Эверса. Здоровый сон для мужчины в самом расцвете сил – очень важная вещь. Если бы Жан не выспался, он был бы злым и недовольным, у него болела бы голова, и он не смог бы работать над книгой.

Это была странная причина для отказа от работы, но он уже не был двадцатилетним раздолбаем, который бросил бы дела с концами. Но еще не был достаточно зрелым для того, чтобы работать через силу. Тридцать лет ему исполнилось полгода назад, так что он еще смело мог считать, что ему «двадцать девять с небольшим хвостиком».

Первые прикосновения пальцев к клавишам рояля были как обычно нежными и осторожными. Не из любви к инструменту, а из любви к собственным рукам.

Затянутые в полупрозрачные, ажурные перчатки кисти смотрелись очень гармонично с пожелтевшими от времени клавишами, а когда пальцы раздвинулись и нажали на них, в «Муриоре» зазвучали чистые звуки музыки. Сначала хаотичные, казалось бы, никак не связанные друг с другом, но потом проснувшийся Жан проследил, где в немой песне должен был быть куплет, а где проигрыш на припеве.

Писатель передернулся, вздрогнул и почувствовал, что холодный пот побежал бы каплей вниз по его позвоночнику, если бы Жан не лежал на спине. Одеяло показалось тяжелым, под ним стало душно, но откинуть его не хватало смелости.

Эверс решил, что у него едет крыша, он слишком зафантазировался, мечтая о том, чтобы в особняке было что-то сверхъестественное. Он-то мечтал о вдохновении, но не думал, что его больная фантазия породит такое.

Он пытался вспомнить, где и когда слышал эту песню, ведь она не могла появиться из ниоткуда в его сне. Это точно был сон, иначе и быть не могло.

Жан не слышал шепота, которым песню напевал пианист. Он совсем не был одним из тех музыкантов, которые закрывают глаза в экстазе, откидывают голову и получают удовольствие, сравнимое с оргазмом, от игры. Резкой, такой, что руки отрываются от клавиш и взлетают сантиметров на двадцать вверх.

Напротив, его пальцы скользили по клавишам, трогая их и нажимая со знанием дела и самой мелодии. Вдолбленной в память ночь за ночью.  Глаза даже не закрыты, а просто пусты, а тело расслабленно и не напряжено в припадке эйфории.

Узкая, совсем не большая ступня, обутая в светлую туфлю из мягкой ткани, лишенную жесткой подошвы и какого-либо каблука, нажала на педаль рояля. Голову пианист наклонил, так что длинные волосы, напоминающие вуаль, коснулись клавиш и закрыли лицо.

Жан так и не решился выйти из комнаты. Даже пошевелиться не смог, лежа с закрытыми глазами  и чуть не дрожа от ужаса. Он точно помнил, что запер входную дверь на ключ. И дверь на кухне, ведущую на задний двор, тоже.

Значит, кто-то был в доме.

Но это – абсурд, потому что дом, если верить Пьеру Мортону, был закрыт четыре года.

В привидений Жан не верил. По крайней мере, до сегодняшней ночи.

Песня закончилась, беззвучные шаги увели пианиста из столовой, подальше от рояля.

* * *

Утром Жан проснулся в восторге от увиденного сна (в нереальности которого уже не сомневался) и сразу после душа уселся за печатную машинку. Писать вручную не хотелось, а от ноутбука болели глаза. Зато машинка успокаивающе гудела и щелкала кнопками, выбивая текст на быстро меняющихся и переворачивающихся листах. Сегодня Эверс был в ударе и вообще – полон сил.

Звонок в дверь его здорово удивил, так что Жан поправил выбившуюся из короткого, расхристанного хвоста прядь, заправил ее за ухо и пошел открывать. В том же, в чем был, в не слишком прилично расстегнутой рубашке и джинсах.

На пороге никого не было, только корзинка для пикника, накрытая салфеткой в красно-белую клетку.

- Не понял, - Жан поднял брови, выглянул, посмотрел вокруг и никого не обнаружил. Хотя калитка справа от ворот была открыта.

«Вот идиот», - отругал себя Эверс, поняв, что вчера въехал в ворота для автомобилей и закрыл тоже их. А калитку для людей без машин оставил открытой.

Тем не менее, корзинка не выглядела так, будто под салфеткой динамит, поэтому писатель взял ее и, закрыв дверь, понес в столовую, убрал салфетку.

- Пирожки! – с восторгом сообщил он сам себе или дому. Или вообще портретам на стенах.

Пошел на кухню, чтобы найти там кружку и налить себе сладкого горячего чая к пирожкам. Это кто же такой добрый, да нежный принес ему халявный завтрак?..

Кружку он искал долго, ждал, пока вскипит чайник, тоже немало. А когда вернулся в столовую, вообще чуть не выронил кружку из рук, а глаза из орбит.

Корзинки не было, а запах пирожков еще стоял в помещении. О том, что Эверс не страдает галлюцинациями, говорила только оставшаяся на длинном столе салфетка в клетку.

- Что за… - он метнулся в коридор возле лестницы и увидел белый силуэт на втором этаже. Передернулся и сначала отшатнулся,  а потом решил, что раз уж так случилось, можно немного побыть персонажем голливудского ужастика. – Эй, ты! Ты что тут делаешь?! – он бросился по лестнице наверх, но фигура тоже прибавила скорости и свернула за угол.

Рука в ажурной перчатке сжимала корзинку, из-за угла, взметнувшись, показался только подол длинного светлого платья. И кончики длинных светлых, тусклых волос.

«Блин, дом с привидениями», - застыв в ступоре, подумал Жан. Шарахнулся, держась за перила, и не решился бежать за призраком дальше.

Когда вернулся в столовую, понял, что оставил там чай, взял его и пошел обратно в спальню покойной хозяйки дома. Работа не то, что не встала на месте, она понеслась быстрее, чем фигура в светлом платье. Жан закрыл глаза, потом зажмурился, давая глазам отдохнуть от мелькающих букв. Закрыл лицо ладонями, потер его, потом уставился в окно прямо перед столом. Запущенный сад пустовал.

А чего он, собственно, ждал? Что там будет стоять та фигура? Может, это галлюцинация? Нет, корзинка была, салфетка тому доказательство. Но потом корзинка пропала вместе с пирожками! Жан сильно сомневался, что привидения едят пирожки. Что привидения вообще что-либо едят.

Значит, это был не дух неуспокоенного некто.

Легче от этого писателю не стало, он вздрагивал каждые минуты три, лишь подумав о том, что в доме он явно не один. Дом был закрыт четыре года, но в нем кто-то есть.

Жан встал, скинул рубашку и надел футболку, рубашку снова накинул, вздрагивать перестал. Стянул резинку с волос и растрепал их. Он был наполовину француз, а потому обладал довольно симпатичным лицом, которое скорее можно было характеризовать, как «мордашка настоящего жиголо», чем как «мужественное хайло». Но французская кровь проявляла себя в характерной форме носа. Нервные резные ноздри, острый кончик и горбинка. А еще была родинка под светло-карим глазом. Все же, Жан от себя балдел, как балдели и фанатки его романов. Но жениться он точно не собирался, ибо не должна такая красота достаться какой-то швабре. Да швабра и не сможет оценить его талант.

Целый день прошел в скуке, никому из знакомых не хотелось звонить, да и мало, кто одобрял покупку этого дикого дома с жутким садом, за которым сразу же была вересковая долина. Когда начался дождь, Жан вообще перетащил ноутбук в гостиную и сел на удобный диван, продолжил кинопросмотр, становясь настоящим киноманом. По стенам танцевали тени от веток деревьев за окном, по которым барабанили капли. Эверс уже сам себе не верил, что была та фигура. И корзина. Салфетку он положил на видное место, чтобы не поставить себе диагноз.

Ночью не мог заснуть, постоянно прислушиваясь к звукам на третьем этаже. Там не было ровным счетом ничего, ни единого шороха, что угнетало. Но когда Жан в очередной раз посмотрел на будильник, странно выглядящий на старинном прикроватном столике, красные цифры сообщили, что уже почти два часа ночи.

Раздались тихие шаги, больше похожие на шорохи старого дома. Так не звучит подошва или каблук, неужели кто-то ходит по ледяному полу босиком?

Шаги спустились по лестнице, а потом Жан дернулся и нервно сглотнул, услышав рояль. Как и вчера, первые звуки были неуверенными и резкими, но потом писатель опять вспомнил мелодию и уловил мотив. Как же хотелось бегом спуститься вниз и посмотреть, какого хрена происходит в ЕГО доме! Но Жан прекрасно понимал, что проще ему вообще уехать и продать «Муриор», чем сейчас выйти из комнаты. Он просто отдавал себе отчет в том, что поседеет от страха, увидев за роялем ту фигуру. А вдруг и правда призрак? Вдруг оно не ело пирожки, а просто сперло, чтобы напомнить о своем существовании?

Эверс побледнел и решил, что от ужаса даже не поседеет, а вообще облысеет. А вдруг у призрака какой-нибудь кошмар вместо лица? Вдруг там вообще голый череп?!!

Писателя тихо затрясло, он закрыл глаза, стараясь об этом не думать. А потом решил, что карьера писателя ужасов была не слишком удачным выбором, потому что он теперь в самых обычных вещах видел намек на триллер. А «Муриор» и то, что в нем происходило, обычной вещью точно не был.

С утра он проснулся не так рано, поэтому разбудил его как раз звонок в дверь. Писатель усмехнулся, растянув губы так, что уголки чуть не ушли к ушам. Глаза он прикрыл, как сытый кот.

«Замечательно», - подумал Жан. «Невидимка приносит пирожки, а привидение их ест. Замечательно, что я еще могу сказать».

Он медленно, не торопясь, зашел в душ, потом пошел вниз, даже не думая одеваться. Поджарил себе яичницу – традиционный завтрак холостяка и сел за стол в столовой. Накинул лениво свой халат, расхлябанно завязал пояс и пошел открывать дверь. Как и ожидал – никого не увидел, но на пороге опять стояла корзинка. На этот раз в ней были пончики. Жана так и подмывало взять подношение и пойти наверх, на второй этаж, подождать привидение там, пусть оно само заберет корзинку из его рук.

Но здравый смысл и страх за свою задницу подсказали, что привидению это сделать не слабо. Поэтому Жан оставил корзинку на столе в столовой, а сам ушел в гостиную, смотреть фильм. Настроения писать не было, поэтому он валял дурака.

Но опять похолодел, когда услышал шорох шагов по лестнице. Выглянул осторожно, но увидел в арке только край стола. Фигура, выскользнувшая из столовой, его напугала вообще до смерти, Эверс едва не отключился, когда она пробежала к лестнице так быстро, что он опять заметил лишь длинные волосы и подол платья. Сегодня оно было тоже светлое, но какого-то другого оттенка, если он правильно понял.

День прошел уныло, потому что муза испарилась, Жану было просто не по себе в этом доме. Он позвонил тому самому Франциско, который помог заполучить дом. Они с Белотти были неплохими друзьями, учитывая, что были знакомы уже десять лет.

- Ну как тебе особняк? – усмехнулся Белотти, услышав традиционное приветствие.

- С ума сойти, - честно ответил Жан, но друг уловил нотку сарказма в его голосе.

- Что-то не так? – уточнил он. – Водопровод, отопление, все в порядке? Или крыша течет? Может с газопроводом что-то не то?

- Все супер, - заверил еще веселее Жан. – Просто либо у меня поехала крыша, либо здесь живет маленькое привидение…

- Кто?! – Франциско скорее засмеялся, чем ужаснулся.

- Хотя, как сказать, маленькое… Ниже меня, это точно.

- Ты рехнулся.

- А утром мне уже второй день приносят сладкое в корзинке. И я не болен, у меня остались две салфетки с этих корзинок. Но я не видел, кто принес.

- Вкусно? – ехидно уточнил Белотти. – Может у тебя появилась фанатка и узнала новый адрес?

- Может быть. Насчет фанатки не знаю, но оба раза корзинку сперло привидение.

- С чего ты взял, что это привидение?

- Ну, я не знаю, как еще можно объяснить некое существо в длинном белом платье, бесшумно бродящее по дому преимущественно утром и ночью, обладающее длинной шевелюрой… Ах, да. Еще оно ночью играет на рояле.

- На рояле?.. – Франциско можно было понять, он никогда не считал друга полностью нормальным. Все писатели немного того, но что настолько…

- Ну да. На белом рояле, что стоит в столовой.

- А чего не пошел и не разобрался, какого хрена оно мешает тебе спать?

- Фран, скажи честно, ты бы встал посреди ночи в пустом уродском особняке, который заперт тобою лично изнутри и который пустовал до тебя четыре года, чтобы пойти и посмотреть, кто это там играет на рояле? Если да, то ты либо герой, либо камикадзе.

- У тебя больная фантазия, ты же писатель. Что такого страшного? Вдруг это вообще кто-то тебя пытается выжить из соседей? Такое бывает.

- И живет вместе со мной? Ты не понимаешь, Фран, я сижу внизу, но вниз оно после завтрака больше не спускается. Оно не уходит из дома, оно живет здесь.

Жан опять передернулся, представив, что какое-то чудище сидит наверху и хихикает над ним.

- Значит, надо его выгнать. Вызови экстрасенса, я не знаю. Хочешь, я вызову?

- Да ну, нафиг. Оно меня вдохновляет, - улыбнулся Эверс, сам над собой издеваясь.

- Не возбуждает? – уточнил Франциско, зевнув, будто он всерьез.

- Еще как! – заверил Жан с фальшивым энтузиазмом. – Ладно, я тебе перезвоню завтра. Если не будет звонка, вызывай отряд спецназначения и армию экстрасенсов.

- Есть, сэр, - фыркнул Белотти и первый положил трубку.

Ночью концерт на рояле повторился.

Утром снова была корзинка, потом она исчезла.

Ночью опять концерт.

Жан начал успокаиваться, решив, что они с призраком живут во вполне прекрасном тандеме. Хотя, это больше напоминало автономное существование независимо друг от друга. Для призрака дом был пуст, для Жана, в принципе, тоже. Они не сталкивались, будто кто-то из них и правда был бесплотен.

Однажды утром, когда Эверс снова пошел открывать дверь, он увидел за воротами нескольких детишек. Им было от тринадцати до пятнадцати, поэтому он решил подойти. Некоторые сразу убежали, осталась девочка лет четырнадцати.

- Здравствуйте, - выпалила она, увидев Жана.

- Привет, - удивленно отозвался он. – Что это вы тут делаете? Гуляете?

- Да… - протянула девочка задумчиво, явно лукавя. – А вы тут живете?

- Да две недели уже почти. А что? – он обаятельно улыбнулся.

- Нам просто мама говорила, что тут кто-то поселился, - пояснила она без тени улыбки. – Меня, кстати, Мадлен зовут.

- Жан, - он взял протянутую ладошку и поднес к губам, вместо того, чтобы пожать. Мадлен порозовела и наконец улыбнулась.

- Не страшно тут? А где ваша жена? Дети?

- Не женат, детей нет, - как на допросе ответил Жан, держа в руке корзинку. – А это не вы случайно оставили? – уточнил он, а девочка ответила, не подумав, что это секрет.

- Нет, это мадам Мортон, - выдала она, а потом округлила глаза, поняв, что сдала женщину.

- Мортон? – Жан высоко поднял брови. – Это случайно не жена месье Мортона?

- Да… Нет… В смысле, да, - Мадлен закатила глаза. – В общем, да, жена, но вы не говорите никому, что я вам сказала, ладно?

- Конечно, - писатель улыбнулся. – Это будет нашей маленькой тайной. Только скажи, ты знаешь, зачем она приносит эти корзинки? – он поднял ту, что держал в руке, и показал. Мадлен порозовела опять.

- Нет, не знаю.

- Врешь, Мадлен, - он прищурился, не убирая улыбку.

Девочка еще сильнее покраснела.

- Ну, она всегда приносит их.  А вы не знаете, зачем?

- Потому и спрашиваю.

- Если не знаете, значит не я вам и говорить буду. И не спрашивайте у мадам Мортон, ладно? Раз она не хочет, чтобы вы знали, что это она, не надо вам знать, - сообщила Мадлен довольно философски и отступила от ворот.

- Как скажешь, - растерянно отозвался Жан. – Мне все равно приятно, раз мне такое внимание уделяют.

- А… Как ваша фамилия, говорите?

- Эверс. Жан Эверс, - пожал плечами писатель.

- Месье Эверс, можно иногда приходить в ваш сад? Просто поиграть, а то нигде больше нет такого, - она улыбнулась. – А мои братья и сестры просто умирают по этому месту, мы тут всегда играли, а потом вы приехали.

Жан почувствовал себя лишним в этом месте. Всем-то он тут мешает. Привидению мешает, детям мешает, полоумная жена менеджера таскает подачки.

- Конечно, - он кивнул и улыбнулся опять. – Я тогда калитку закрывать не буду, все равно я целый день дома, а на ночь дверь запираю.

- Да вы не бойтесь, здесь воров нет. И всяких там тоже, - Мадлен махнула рукой и почему-то посмотрела на кривую башенку «Муриора» справа.  Занавеска так и не дрогнула, так что девочка вздохнула. Неужели этот Жан еще не заметил?

- Ладно, - Жан вежливо постоял, пока девочка убежала, распрощавшись с ним, а потом пошел в дом. Поднялся по лестнице и оставил корзинку на верхней ступеньке, чтобы привидение не мучилось, спускаясь и поднимаясь.

«Черт, надо было спросить у нее про рояль. Вдруг он вообще сам по себе играет?.. Вряд ли. Да и откуда она знает», - Жан весь запутался опять и вернулся за работу. Вдохновение снова пришло, он начал писать роман о призраке.

На месте, где призрак пробежал по лестнице, дело встало. Эверс закрыл лицо руками и поставил локти на стол, замычал разочарованно. Неужели ему нужен контакт с этим существом, живущим в страшном доме, чтобы получить дозу вдохновения?..

В приоткрытую дверь кто-то осторожно заглядывал. Подол кремового платья почти касался пола, а левая рука прижималась к косяку, пальцы в ажурной перчатке будто держались за край двери, светло-зеленый глаз смотрел на писателя любопытно, но немного боязливо. Чуть вздернутый нос касался кончиком деревянного косяка.

Жан почувствовал дуновение ветра, поднял голову и посмотрел на приоткрытое окно. Какой может быть сквозняк, если дверь закрыта?..

Он обернулся, но кто-то уже отпрянул от двери, уловив движение писателя, начавшееся в бедре.

- Эй! – Эверсу стало одновременно дико страшно и не менее интересно. За ним кто-то подглядывал. Это точно. Но этот кто-то – явно привидение.

Но ведь подглядывал! А значит, надо разобраться с этим.

Но так страшно…

Любопытство и азарт затмили панику, поэтому Жан сорвался со стула и метнулся за призраком.

Когда он выскочил, на лестнице опять показалось только платье. Призрак придерживал длинную и в меру пышную юбку рукой, так что показались голые щиколотки. Жан рванул за фигурой, схватившись за разворот перил и лихо перепрыгнув через три ступеньки.

Призрак бежал беззвучно и легко, можно даже сказать – грациозно. Эверс понял, что его ноги обуты в какие-то мягкие туфли, похожие на пуанты, только без наворотов. Вряд ли на них можно было встать на цыпочки.

- Да постой же ты! Черт побери… - Жан опять не успел и пролетел мимо, когда привидение резко свернуло и вбежало в темную нишу, бросилось вверх по железной винтовой лестнице. Оно забежало на третий этаж, не думая слушаться криков: «Стоять!!» издаваемых Жаном, отчаявшимся догнать беглеца или беглянку. Второе было логичнее, учитывая наряд и длинные волосы. Они не были тяжелыми, а потому не лежали полотном на спине. Лишь закрывали плечи и половину этой самой спины, как вуаль.

Когда писатель вбежал на третий этаж, он увидел, как захлопнулась дверь одной из недостроенных комнат, и топнул ногой в отчаянии. Схватился за голову, запустив пальцы в волосы. И выругался шепотом.

- Блин! – рявкнул, подошел к двери и дернул за ручку, не надеясь, что она откроется.

Так и вышло. А когда он наклонился и заглянул в замочную скважину, понял, что там торчит ключ. Изнутри.

Стало совсем не по себе, по спине пронеслись мурашки от осознания, что за дверью кто-то есть. Утешало только одно – этот кто-то не обладает огромными мышцами и убить Жана не сможет. Но этому противоречило само присутствие призрака в доме. Ведь его там быть не должно, а живым он быть не может по простой причине – дом был закрыт.

Или не совсем? Вдруг что-то было открыто, ведь Жан понятия не имеет, что это за дом-зомби такой.

- Ну ничего, - писатель прищурился и погрозил двери пальцем. – Я тебя вытащу.

Рука в перчатке соскользнула с двери с другой стороны, как только призрак услышал шаги жильца по коридору.

Ноги в пуантах поднялись по еще одной винтовой лестнице, потому что в потолке недостроенной комнаты красовалась дыра. Точнее, просто квадратный люк, в который привидение пролезло и оказалось в башенной комнате. Почти апартаменты, огромная комната, заставленная старыми вещами. И дверь в ванную, где призрак проводил очень много времени, часто наслаждаясь горячей водой. Как только Жан переехал, горячую воду снова подключили, и не приходилось быстро запрыгивать под ледяной душ и быстро оттуда выпрыгивать.

Мадам Мортон конечно сказала, что так будет лучше и удобнее… Но теперь она не могла открыто приходить, навещать «призрака». Пирожки она по-прежнему приносила, зная, что больше призрак ничего не любит.

Он не хотел, чтобы в доме кто-то еще был, но мадам Мортон уверяла, что ему не помешает тихий писатель, он будет жить в самом доме, а на тайном этаже все будет по-прежнему. Зато появится отопление и горячая вода, не надо будет мучиться. Да и свет вместо свечей.

Но писатель начал мешать сразу же. Он напрягал своим присутствием, своим голосом, когда говорил по телефону. Он не давал по ночам сосредоточиться на игре, а призрак без рояля не мог. Слишком привык. А еще нужно было прятаться, а не спокойно ходить по дому, хоть он и раньше не слишком любил нижние этажи.

Призрак вздрогнул, услышав какие-то шорохи внизу, в недостроенной пустой комнате, где начиналась лестница в его тайные апартаменты. Он спустился и подошел к двери, прислушался.

Жан был упертым. Очень упертым. И если он что-то решил, он готов был в лепешку убиться о стену, но задуманное осуществить. Он подумал, что раз призрак от него убегает, значит боится. А раз боится, значит у самого Жана причин бояться взаимно нет. Он просунул под дверь, в достаточно широкую щель между полом и самой дверью, лист картона. Прямо возле стены. А потом отверткой попытался вытолкнуть ключ из скважины внутрь комнаты.

Призрак похолодел, глядя, как ключ выдвигается. Замок был старый, а ключ позолоченный, с резной «короной» на верхушке. Длинный, с зазубринами лишь на конце. И выпал он быстро, упал на картонку, просунувшуюся прямо к носкам пуантов. Призрак присел и тронул пальцами эту картонку.

Жан тоже встал на колени и хотел было вытащить лист за край, но тот вдруг втянулся в комнату. Писатель вообще к месту примерз, вытаращив глаза. Но потом переборол себя и просунул под дверь пальцы. Ему не пришло в голову, что их могут как минимум отдавить. А если призрак обладает фантазией, то вполне может и отрубить их чем-нибудь.
Жан понял, что пальцы его в относительной безопасности и пошарил по полу в комнате, пытаясь достать ключ. Вытащил лишь пустую картонку. И тут неожиданно верхушка ключа высунулась из-под двери совершенно с другой стороны, с той, где были петли. В самом углу, будто предлагая взять.

Эверс потянулся к нему  медленно и осторожно, коснулся, сжал большим и указательным пальцами…

Потянул на себя, но ключ не отпускали. Жану стало плохо, его начало трясти от страха, он снова потянул ключ и почти вытащил его, как неожиданно кто-то опять дернул с другой стороны, и Эверс стукнулся рукой о дверь.

- Черт! – выругался он, а из-за двери послышался глухой смех. Не ехидный, не мерзкий, не грубый. Даже не скрипучий. И уж точно не детский. Но относительно нежным голосом.

Писатель разозлился вопреки логике. Он приблизился к замочной скважине, не отпуская ключ упорно. И заглянул в довольно широкую скважину, пытаясь рассмотреть хоть что-нибудь, забыв про правила триллера. А вдруг там что-то ужасное?

Но там была видна только ступенька лестницы типа той, что вела на третий этаж. Светлые обои на стенах, батарея под окном и ободранный подоконник, обитый чем-то мягким.

И неожиданно все это стало темным, Жан сначала не понял, глаз расфокусировался от резкой перемены, а потом моргнул и понял – за замочной скважиной тоже чей-то глаз.

Он моргнул еще дважды, рассматривая светло-зеленую радужку и маленький зрачок. А потом отшатнулся и сел на задницу, отполз к стене в ужасе. Глаз от скважины, судя по всему, убрался, вновь в отверстие заглянул луч света из окна в комнате. Светлое пятнышко видно было на обоях в коридоре.

- Господи… - прошептал Жан, перекрестившись. А потом заметил движение, перевел взгляд и увидел, как из-под двери выдвигаются странные пальцы. Тонкие, длинные, какие-то непонятные. Но потом присмотрелся и понял, что это просто ткань на них, полупрозрачная перчатка. Под пальцами был ключ, который призрак любезно выдвинул, будто дразня Жана. Писатель метнулся снова к двери, хотел схватить привидение за пальцы, но не успел, пальцы опять вернулись в комнату, утянув за собой ключ.

- Так какого черта?! – разозлился Эверс в конец. Он не понимал, зачем над ним издеваются.

Смех повторился, став ответом, а потом затих совсем, призрак ушел. Он просто пропал.

А может быть удалился по лестнице, часть которой была видна в скважину.

Ночью Жан караулил возле арки в столовую. Дожидаясь появления призрака, который его считал идиотом. Дожидался с целью поймать и как минимум надавать по шее. По тонкой, наглой шее.

Но призрак выглянул из-за угла на втором этаже, увидел в коридоре перед лестницей дурацкого писателя и ушел обратно, расстроившись, что остался без рояля.

Жан заснул под утро, разочаровавшись в себе. Корзинку с пирожками мстительно унес к себе в спальню и решил дожидаться, когда призрак оголодает.

Призрак наплевал на пирожки, и пока идиот Жан сидел в спальне и караулил корзинку, его добыча спокойно спустилась на кухню, пошарила в холодильнике и утянула оттуда кусок торта.

Эверс был в ярости. Неуловимая тварь какая, а!

Следующей ночью он был умнее, засев за диваном в гостиной и выглядывая, как шпион в засаде, из-за его спинки. Следя за аркой в упор.

Призрак был хитрее, он прошел к спальне на втором этаже, заглянул и понял – там никого нет. А значит его опять «ловят». И вернулся к себе в башенку.

Жан чуть ли не орал и не топал ногами от злости.

С утра, выспавшись еле-еле и все же оставив новую корзинку с эклерами на верхней ступеньке, он снова позвонил Белотти.

- Ну как там призрак поживает? – с сарказмом уточнил друг.

- О, он прекрасно. А я второй день не могу спать, потому что караулю его в столовой.

- Успешно?

- Не особо, - мрачно буркнул Жан.

- Может ты спятил от отсутствия музы и все такое?..

- Ничего я не спятил! Тут есть кто-то, я бежал за ним, как дебил, по всему дому, а потом вытолкнул ключ из двери и хотел ее открыть им, но эта гадость забрала ключ и смеялась паскудно надо мной! Понимаешь, Фран, надо мной!

Белотти помолчал.

- Может, приехать и взломать дверь с ребятами? Они тебе этого призрака найдут, достанут и на клочки порвут. А хочешь, свяжут, и сам делай с ним, что захочешь? – предложил он в конце концов.

Жан чуть не согласился, зверски помышляя о мести. Но потом подумал, что призрак не сделал ему ничего плохого, он просто живет здесь. Пусть незаконно, но это можно оспорить. Вдруг он жил здесь еще при прежнем владельце?

Была даже мысль позвонить Мортону и наорать на него, требуя ответа на вопрос «Какого хрена в моем доме, оплаченном полностью за каждый квадратный сантиметр, кто-то живет, кроме меня?!»

Но тогда это стал бы дом без загадки, просто уродский особняк с Жаном внутри. И без вдохновения. Даже без тени вдохновения.

А призрак дарил своим существованием легкий подогрев и адреналин в крови, помогая в работе над книгой. Эверс не знал, что именно на его творческий подход к ситуации Пьер с женой и рассчитывали.

«Призрак» жил в этом доме с рождения, «Муриор» принадлежал еще пра-пра-пра…дедушке с бабушкой. Мать «призрака» была ветрена в виду своей красоты, а отец любил лишь ее прекрасные руки. Они были невероятно красивы, как и их владелица, но именно аккуратные кисти нравились мужу больше всего. Он был врачом, очень хорошим специалистом, поэтому ценил человеческое тело больше всего на свете. Ненавидел ветреную жену, не общался с единственным сыном, но любил руки своей законной половинки. Половинка гуляла налево и направо, никогда не занимаясь ребенком, за которым следила мадам Мортон, работавшая у них нянькой.

И однажды хозяин «Муриора» не сдержался. Он толкнул жену с лестницы, когда она сказала ему, что он ничтожен и не заслуживает такой, как она. Красавица сломала шею, скатившись по крутым ступенькам к самой входной двери. А муж не мог поверить, что больше не увидит эти идеальные руки с тонкими, длинными пальцами и аккуратными ногтями прекраснейшей формы. Он сорвался и отрезал обе кисти, воспользовавшись своими инструментами, которых было достаточно в подвале, где он иногда работал, принимая неофициальных пациентов. Его могли посадить за нелегальное занятие медициной, но он никогда не попадался, имея талант от бога.

В панике мужчина метался, не зная, куда же деть эти роскошные руки. Пока не увидел собственного сына во дворе. Он позвал его, а потом…

Мадам Мортон была в праведном ужасе, когда увидела, что случилось. Отца «призрака» арестовали и увезли в места не столь отдаленные, где он впоследствии покончил с собой. Изуродованное тело его жены оказалось сначала в гробу, а потом в фамильном склепе. В «Муриор», покрытый трауром, переехал брат врача-психопата, свихнувшегося на руках жены. Его брат занимался фотографией, а потому не имел второй половинки, считая, почти как Жан, что ни одна женщина не оценит и не поймет его таланта. Зато он не был настолько болен, как его брат, поэтому прожил с племянником совершенно спокойно целых два года. Но третий год их совместной жизни превратился в кошмар.

Мирный фотограф зациклился, перестав заниматься своим хобби, он лишь исполнял желания племянника, понимая, как тому плохо. Он даже готов был понять увлечение парня книжками и всякими замками. У замков есть башенки.

Дядюшка сошел с ума и пристроил к особняку башенки. Стены начали перекашиваться, пришлось переделывать, весь год мужчина работал, собственноручно превращая «Муриор» в черт знает, что, пока наконец не умер от истощения. Просто не успевал следить за собой, исполняя желания племянника. Которого, кстати, после знакомства сначала опекал, потом пичкал обязательными лекарствами, а затем заставлял играть на рояле, тренируя пальцы и вообще кисти рук.

Пришитых рук, не его, а его матери. Кисти самого мальчика никто так и не нашел после того, как его отец отрезал их, а потом пришил руки жены. Он помешался на идее, что таким образом сможет видеть эти руки еще очень долго, каждый день. Он работал восемнадцать часов, аккуратно и скрупулезно сшивая запястья и кисти. Мальчик был без сознания то ли от боли, то ли от ужаса, то ли от огромной дозы анестезии, любезно вколотой отцом.

Целых восемнадцать часов врач сшивал двадцать одно сухожилие, три вены и две артерии на каждой руке. Не считая многочисленных нервных окончаний.

После этого врачи, осматривавшие конечности, только удивлялись, как бережно проделана работа. Остались лишь шрамы на каждой руке на месте разреза. Круговые светлые полосы. Рост ногтей возобновился, все срослось, будто принадлежало самому парнишке, а не его матери когда-то. Только цвет кожи отличался. У самого парня она была практически белой, как мел, а на кистях кожа была чуть персиковой, матовой. Приходилось пить много лекарств и иммунопонижающих ради того, чтобы иммунитет ослаб и перестал бороться, иначе организм начал бы отторгать посторонние ткани. Здоровье село, поэтому дядюшка не выпускал племянника никуда из дома, пичкая таблетками, следя за тем, чтобы парень нигде не простыл под угрозой осложнений и смерти.

А затем, когда племянник превратился в изнеженное, капризное и своенравное существо, он начал повелевать дядюшкой и просить его превратить «тюрьму, где его насильно держат» в замок.

Замок получился жуткий, но парню нравилось. Это была своеобразная месть матери за невнимание, отцу за покалеченные руки и полтора года боли, беспомощности и постоянных депрессий. И мести дяде за многочисленные дни, проведенные за роялем в компании нот, что хранились под сиденьем скамейки. Одну мелодию вечно играла его мать, а теперь он. Играл ее песню ее же руками. Это был настоящий юмор.

Психическое расстройство передавалось по мужской линии в этой семье. Был болен его отец, его дядюшка тоже свихнулся, закончив жизнь чуть ли не со шпателем в руках, все еще пытаясь что-то доделать в «замке». И самого парня назвать нормальным было нельзя. Ему было пятнадцать, когда дядюшка скончался, а потому его могли отправить в интернат. Нянька, мадам Мортон, не могла этого допустить, зная, что парень изнежен и избалован до невозможности. Он жесток, а порой очень добр, он не выживет в интернате среди грубых детей алкоголиков и наркоманов. А потому она стала его опекуншей, через пару лет поняв, что пригрела змею. Змея ненавидела людей за всю ту боль, что они ей причинили.

Но любила животных. Растения. Книги. Все, что не было способно навредить. Мадам Мортон делала вид, что опекает парня, как надо, живя с ним в «Муриоре», но не могла вынести давления трех смертей и безмолвного присутствия покойных владельцев особняка в склепе возле дома. Она жила с мужем, как раньше, но у нее больше не было работы, ведь за опеку ей никто не платил, а государство подобным опекунам поблажек не делало. Наследства, кроме самого дома, у парня не было, и оплачивать особняк стало нечем. А потом кто-то решил, что в доме вовсе никто не живет, он стал «пустым», парень будто исчез для всех, кто его не знал. И не стало отопления, света, горячей воды. Мадам Мортон старалась, как могла, но придумать ничего было нельзя. Еще через год, когда парню исполнилось восемнадцать, он уже имел возможность сам зарабатывать и оплачивать дом. Но он ничего не умел и ни на что не был способен, никогда не покидавший дом и территорию сада. А потому Пьер с женой придумали дикий план. Сделать вид, что его не существует, и продать дом какому-нибудь придурку, который даже если узнает о парне, то не станет его выселять или что-то, вроде того. Если у кого-то и хватит денег на огромный участок вместе с «Муриором», то этот человек будет явно не из простых скандалистов.

Попался Жан, и все молились, чтобы он не начал скандалить. Писатель. Писатель ужастиков, он точно не должен обозлиться и закатить истерику со скандалом. Пьер  на это очень надеялся, еле сдержал инфаркт, угрожавший ему на встрече с осмотром дома вместе с Эверсом.

Но все прошло гладко, писатель жил в доме уже почти месяц, но так и не начал истерить. Либо не заметил пока, либо и правда не был зол на обман.

Жан планомерно сходил с ума, продолжая писать роман и подробно обрисовывать чертового призрака, которого относительно успел рассмотреть. Он точно помнил, что платье было светлым, кремовым. Был корсет. На плечах рукава пышно топорщились «фонариками», но сами руки были обтянуты рукавами, как второй кожей. Он помнил элегантные перчатки на кистях, помнил тонкие пальцы, просунувшиеся под дверь. И белые, тонкие щиколотки тоже помнил. Они даже на вид были гладкими, а уж на ощупь – стопроцентно. Небольшие узкие ступни в «пуантах» хорошо запомнились.

Плечи были закрыты платьем, оно вообще закрывало все тело, не давая простора для воображения, как обычные платья. В обычных хотя бы плечи и шея открыты, а иногда и глубокое декольте присутствует. Порой вообще нет рукавов. Но призрак поражал целомудрием.

А еще он поражал любопытством, потому что Эверс чувствовал спиной взгляд порой, но не торопился оборачиваться, зная, что привидение убежит. Оно стояло за дверью и заглядывало в комнату, рассматривая его и то, что Жан делает. Лукавый и немного наивный взгляд напрягал так сильно, что писателя трясло. Он не видел, как глаза призрака блестят при виде «соседа», а бледные губы приоткрываются. Призрак старался не дышать громко, пытался сдержать учащенное сердцебиение, не понимая, почему так происходит. Он прикасался губами к собственной кисти, держащейся за косяк, так что горячее дыхание доставалось руке.

Однажды Жан даже не обратил внимания на посторонний взгляд, он встал, потянулся, разминая мышцы, затекшие после долгого сидения на стуле перед столом с печатной машинкой. Пошел на кухню, глотнуть воды и поклялся себе, что перенесет графин со стаканом в спальню. И не заметил, что призрак остался в полуметре от него, за дверью. А потом, когда Жан вышел и двинулся к лестнице, его безмолвный сосед зашел в спальню и взял листы, испещренные текстом. Он оставил лишь последний лист, который был заправлен в машинку, а остальные забрал с собой, убежав на третий этаж, пока Эверс не вернулся. Чтобы прочесть, что же этот писатель пишет. Было интересно, а читать призрак вообще любил больше всего.

Писатель вернулся в спальню и сел за стол, а потом посмотрел на левую его половину. Глаза полезли на лоб, а тело затряслось сначала в панике, а потом от злости.

- Что за чертовщина?!! – заорал он, вскочив и топнув ногой. А потом разозлился в конец и пошел на  третий этаж, подлетел к запертой комнате и ударил в нее кулаком.

Призрак сидел на своей большой, заваленной подушками кровати в  башенке и с высоко поднятыми бровями читал то, что было написано на листах. Вот, значит, как. Этот дурацкий мужик использует его, как музу… Замечательно. Но так не  честно.

- Эй, ты!! Можешь сколько угодно меня пугать, но сейчас же верни то, что взял! – Жан не знал, почему считал призрак существом мужского пола. Наверно потому, что на девушку орать не решился бы. Надо же как-то оправдать грубость.

Призрак спустился вниз по лесенке, держа в руке листы. Сел возле стены, глядя на дверь, и продолжил читать, дочитывать последние строчки. Да этот писатель из каждого их столкновения сделал такие события, что с ума сойти можно было. Правда призраку это уже не грозило.

- Я сейчас вышибу дверь и вытащу тебя, - сообщил Жан мрачно, прижимаясь к двери и прислушиваясь. От злости весь страх пропал.

Смех опять стал ответом, а Эверс психанул.

- Думаешь, я шучу?! – он закипел и, отойдя на пару шагов, к противоположной стене, навернул ногой по двери. Призрак, сидевший рядом, опять поднял брови, выдал задумчиво «Хм…» сам себе и взял первый лист рукописи.

Жан мигом встал на колени перед дверью, когда край листа высунулся из щели между дверью и полом. Он хотел  схватить его, но лист быстро втянулся назад. Смех повторился, потом раздался треск рвущейся бумаги, Жан похолодел от ужаса. Как же так можно?!!

Рука в перчатке выпихнула кучку бумажных клочков из-под двери в коридор.

- Подонок! Какого хрена?! Чертово привидение, верни сейчас же!

Второй лист появился такой же кучкой обрывков.

Эверс чуть не зарыдал, он прилип к двери и зашептал в замочную скважину.

- Прости, пожалуйста, умоляю… Отдай, это очень важно, прошу тебя, - горячо умолял он, поняв, что грубостью ничего от привидения не добьется. Оно его само начнет воспитывать и учить вежливости. Сложнее всего было то, что оно молчало. Нельзя было понять, о чем призрак думает.

Высунулся один целый лист.

- Может быть, мы с тобой даже подружимся, - улыбнулся Жан немного натянуто. Но тут же спохватился и добавил.  – Я не буду тебя выгонять, честно.

Послышался треск бумаги, появилась третья горка обрывков, Эверс побелел. Он понял, что это был ответ в духе «Кто кого еще выгонит».

- Прости-прости! Это твой дом, твой. Я здесь просто так… Я же тебе не мешаю? - писатель нес чепуху только, чтобы отвлечь призрака от рукописи.

Появился второй целый лист.

- Меня зовут Жан, Жан Эверс, я писатель. Пишу ужасы, всякие страшилки. Ты любишь читать?

Эверс хлопнул себя по лбу, логично подумав: «А он вообще УМЕЕТ читать?..»

Но третий целый лист все же появился.

- Значит, любишь. Я купил этот дом потому, что у меня не было вдохновения, а он будто создан, чтобы писать кошмары. Не в плохом смысле. Тебе очень повезло, что ты живешь в таком красивом месте. Эти башни, шпили, все такое… Красиво.

Четвертый лист.

- Если хочешь, я даже буду приносить корзинки от этой женщины прямо сюда, к двери, мне не сложно.

Листы появлялись и появлялись, Жан воодушевился и решил поболтать с призраком еще.

Потому что тот был великолепным слушателем.

- И ты очень красиво играешь на рояле. Правда, мне даже не мешает спать, а наоборот – успокаивает. Наверно ты где-то учился этому. Так хорошо получается.

Призрак молчал, что было логично.

- А почему именно ночью?

Появился лист. Жан глянул на текст, напечатанный на нем, и увидел несколько фраз о том, как «Новый жилец дома пытался поймать призрака». Он понял, что листы сидящий за дверью призрак отдает не по порядку, а по содержанию. И до него дошло, что днем привидение не играет на рояле именно из-за присутствия Жана в доме.

- Понятно… Так ты привидение?

Жан поверить не мог, что задает такие дурацкие вопросы. Из-под двери ничего не появилось, призрак хранил молчание.

- Это значит «нет»? – уточнил Эверс.

Высунулся лист.

- Ясно, значит, не привидение. Тем лучше. А имя у тебя есть?.. – писателя захватил азарт.

Высунулся лист.

- Какое?

Еще один.

- Не хочешь говорить? – вздохнул писатель. Из-за двери тоже донесся вздох, высунулся еще один лист. Жан опять схватил его и уставился на текст. Он ничего не говорил.

Следующий он тоже схватил, но снова не понял. На третьем начали закрадываться логические подозрения, которые появлялись обычно при разгадке головоломок.

Текст на первом из трех листов начинался со слов: «Место было мрачное». Вторая страница того же листа начиналась так: «Муриор» был настоящим замком-Франкенштейном».

Третья страница на втором листе красовалась первым словом: «Монстров…»

- Твое имя начинается на «М»?.. – с сомнением в собственных умственных способностях предположил Жан. Высунулся следующий лист, последний. И начинался он с фразы: «Да и, пожалуй, не таким страшным был этот призрак».

Это явно означало «да».

Но имен на «М» очень много, поэтому Жана аж затрясло от любопытства.

- Так как же тебя зовут, не привидение?

Оно молчало, а потом Жан услышал шорох, судя по всему, некто на «М» встал с пола. И собрался уходить.

- Погоди! Стой, давай я угадаю! Эм… Маргарет? Мила? Маграт? Мэри? Меридит? Мадлен? Мэлори? Мелани?

Не призрак засмеялся опять.

- Миранда?! – Жан прилип к двери, умоляя все силы на свете, чтобы только муза не убежала опять. – Марин? Мелинда? Марджа? Мэгги? Марта?

Призрак молчал, но Жан точно не слышал шагов, что значило присутствие существа за дверью.

- Подожди. Оно вообще женское?.. – вдруг осенило его, а ноги примерзли к полу.

Конечно же ответа не последовало, так что он наклонился, нашел в рукописи два листа. На одном первым словом было «Нет», на втором «Да». Он просунул их под дверь, и призрак явно принял игру, не убежав и не порвав листы.

- Так оно женское? – повторил Эверс с замиранием сердца. Высунулся лист, он схватил его и увидел «Нет».

«Оно – мужчина… Господи, привидение парень. Или не привидение».

- Окей… Ладно. Тогда я буду называть мужские имена. А когда скажу твое, ты мне отдашь второй лист,  потому что там «да», - пояснил Жан спокойно и вежливо.

Ответа не последовало, так что он задумался.

- Митчелл? Мэтью? Майкл? Мартин? Марлон? Марни? Мэнни? Мортимер? Майло? Мишель? Микки?

Высунулся лист со словом «Да» в начале. Жан не поверил своей удаче, наклонился, чтобы его вытащить, но парень не отпустил.

- Микки? – писатель уточнил, потянул за лист, но опять не смог вытащить.

Моргнул пару раз, потом вспомнил, что называл до этого.

- Мишель? – уточнил он, и лист наконец отпустили с той стороны, писатель довольно осклабился. – Ну вот, теперь мы познакомились. А сколько тебе лет, Мишель?

В ответ донесся только смех, а потом он стих, и по шороху Жан понял – призрак «Муриора» ушел.

Ночью он лежал в своей постели, оставив дверь приоткрытой, выучив все уловки «пианиста». Тот промелькнул в коридоре, понял, что писатель спит, и пошел вниз, к роялю. Жан вышел и тоже спустился. Так медленно и тихо, как только мог, едва ступая на цыпочках. Он выглянул и застыл возле лестницы, глядя в арку столовой. Платье было в этот раз уже, чем обычно, Жану показалось, что он уже видел это платье на чердаке, где валялись украшения и шмотки. Значит, призрак носит вещи покойной матери. Интересно, почему?..

Странно гармонично на нем смотрелось платье. И мягкие «пуанты», и тонкие перчатки. Лица Эверс так и не увидел, оно было закрыто волосами, чуть вьющимися мягкой волной, но не какого-то особенного цвета. Светло-русые, будто серые.

У Жана на душе теплее стало, когда он наблюдал за этой игрой, за мягкими, плавными движениями. И не стал подходить, мешать, отвлекать. Ведь к нему тоже не подходили, когда смотрели, просто наблюдали издалека. Он вернулся в спальню ровно в тот момент, когда Мишель нажал на последнюю клавишу. А потом отправился наверх.

* * *

Жан кусал карандаш, сидя за столом и пытаясь сосредоточиться. Утром он, как и обещал, отнес корзинку к той заветной двери, а сам отправился восстанавливать порванные листы и продолжать творить. Но потом работа опять встала, и Эверс начал дико мучиться, погруженный в мысли о том, что кто-то это будет читать потом, а он-то живет в доме с живым «призраком» лично. Это дарило настоящую радость, чуть ли не вгоняло в эйфорию. Загадку особняка хотелось разгадать, но она не давалась не то, что в руки, она даже не показывалась. Не говорила, не слушала. И не слушалась, делая все так, как сама пожелает.

Жан не сдержался, отодвинул машинку и побился головой о стол. Потом губами вытянул из пачки одну сигарету, закурил. А когда открыл окно, обомлел – во дворе бесились дети. Но не это его волновало.

Он глянул на часы – было всего около одиннадцати, так что Мадлен с братьями и сестрами вполне могли прийти, ведь он им это разрешал. И никогда не обращал внимания на игрища в заросшем саду.

Но он точно знал, что всего детей в семье Седью пятеро вместе с Мадлен. И сейчас все они бегали в саду перед домом. Старший, пятнадцатилетний Седрик, потом Мадлен, десятилетняя Эмили и близнецы Кристиан и Самуэль. Им было по девять.

Жан чуть не выронил сигарету, тараща глаза и чуть ли не на стол залезая. Он встал и перегнулся через машинку, держась руками за подоконник, высовываясь со второго этажа и глядя, как детишки играют в нечто, типа жмурок.

Но их было шестеро. Пятеро отпрысков Седью вопили, смеялись и бегали по кругу, уворачиваясь, а в центре круга, с черной повязкой на глазах, вытянув руки, стояло привидение. Кажется, оно улыбалось и тоже хихикало. А иногда даже отвечало на какие-то реплики Мадлен или Седрика.

- Поймай меня! – крикнула Мадлен и увернулась, когда призрак в платье почти схватил ее.

«Так вот, почему они хотели здесь играть…» - понял Эверс и сел на место. А потом сорвался и побежал вниз, на кухню, к двери на задний двор, в сад. Когда он выбежал, детишки уже уходили, они шли мимо дома, почти ему навстречу.

- О, месье Эверс, здравствуйте, - улыбнулся Седрик.

- Доброе утро, - отозвался писатель растерянно, глядя за их головы, ища взглядом шестого «игрока». Не нашел.

«Черт!»

- Нам уже пора. Мы вам не помешали? – уточнила Мадлен вежливо.

- Нет, конечно. Приходите, когда хотите, я буду рад. А кто с вами был?..

- Кто? – сделали наивные глаза все дети. Особенно Седрик и Мадлен, а Эмили вообще была сущим ангелочком с белыми кудряшками. Но по близнецам было видно – они утаивают тот факт, что играли не одни.

- С вами был еще кто-то, - сдвинув брови, напомнил Жан. Он выглядел довольно творчески в полурасстегнутой рубашке, рваных джинсах и кроссовках, которые едва успел натянуть, когда выбегал. Вечный короткий хвостик, чтобы волосы не мешали.

- Наверно вам показалось, месье Эверс, - улыбнулся Седрик и сделал первый шаг к калитке, в обход дома. – Мадлен, пошли, мама уже скоро на обед позовет.

Детишки убежали, а Жан упорно пошел в сад, решив любой ценой поймать привидение и поговорить с ним.

- Черт побери… А если он поймает его? – Мадлен забеспокоилась, но брат обнял ее за плечи и заверил в обратном.

- Не поймает. Ему слабо.

Писатель прошел между высоченными кустами неизвестной породы, осмотрелся и увидел что-то, похожее на полянку. Огромный пень остался от шикарного дуба, в этом Жан был уверен. Вокруг пня росли цветы, голубые, розовые, желтые, фиолетовые. Очень мелкие, они будто покрывали траву ковром. Возле пня сидело привидение, оно сидело боком,  поджав под себя ноги, но не на пятках. Пышный светлый подол платья огромным пятном красовался на траве, из-под него выглядывали пуанты, чуть запачканные зеленью. В траве возле призрака шевелилось что-то пушистое, маленькое, серое. Оно вздрагивало и прижимало длинные уши, косило черным глазом и издавало звуки, вроде «Фш-фш-фш». Очень тихо, но сидящий рядом это слышал.

Жан засмотрелся на зайца, который сидел рядом с привидением, не боясь его. Рука в перчатке нежно гладила мягкую шерстку, а Эверсу было интересно, он чувствует в перчатке, какой заяц пушистый? Или нет?

Вся поляна, окруженная огромными, страшными деревьями, будто была окутана волшебством. Не хватало тихой музыки, вроде той, что каждую ночь играла в «Муриоре».

Небо темнело и темнело, тучи низко нависли, будто вот-вот небо обвалилось бы на землю, и случился бы конец света. Но дождя пока не было, он должен был начаться резко и сильно, такими крупными каплями падая и ударяя по незакрытым одеждой участкам тела. Заяц упрыгал по траве куда-то вглубь сада, а на пень села какая-то желто-оранжевая птичка. Она наклонила голову, чирикнула и уставилась на привидение, а оно пошевелилось, встало на колени и приблизилось к этой птичке, рассматривая ее. Птичка хотела было улететь, но услышала свист с другого края поляны.

Жан свистеть умел, да и со слухом у него все было в порядке. Он просто не удержался, понадеявшись, что на свист оглянется не только пернатый комок с крылышками.

Мишель знал, что жилец его дома тоже находится в саду. Но не стал смотреть на него, а просто быстро встал, отряхнул платье и, не поднимая голову, отвернулся. Только потом посмотрел на небо, прикидывая, скоро ли начнется дождь.

- Эй, подожди! Я же поговорить хотел! – возмутился Жан и метнулся за убежавшим в лабиринт призраком. Он сам себе не мог ответить на вопрос: «Какого черта я делаю? Взрослый, ну, по крайней мере, зрелый мужчина-красавец, мечта женщин, отличный писатель, бегаю за привидением по заросшему саду?!» Он просто хотел поймать музу и посмотреть на нее вблизи.

Лабиринт был страшный, темный, полуразрушенный, но очень и очень старый, из камней. Наверно его строили еще при стройке самого особняка, его оригинальной версии. Теперь же стены лабиринта обросли каким-то ползучим растением с красивыми листиками, похожими на виноградные по форме. А земля была странно утоптана, усыпана хвоей.

Призрак мелькнул за поворотом, Жан выбежал туда же и застыл, не решаясь бежать дальше. Но любопытство взяло верх, и он рванул за фигурой в белом платье. Мишель бежал, как и в прошлый раз по дому, легко и грациозно, ступая на дорожку только носочками. Руками придерживал подол платья, чтобы он не мешал, а серое полотно волос не лежало на спине спокойно, а развевалось от ветра и самого движения тела. Так дразняще, что хотелось поймать и прикоснуться.

Жан выскочил на перекресток, завернув за очередной поворот, и остановился в растерянности. Куда бежать? Вперед, влево, вправо?

Он услышал смех, повернулся на его звук и увидел выглядывающего из-за следующего поворота слева призрака. Рванул туда, сорвавшись с места, будто за ним гналась тьма тьмущая упырей.

Эверс запыхался и остановился, выбежав к концу лабиринта, выйдя из него и увидев вересковую пустошь. Он не знал, где заканчивалась территория «Муриора». То ли до самого лабиринта, то ли после него, то ли где-то посередине. Но факт оставался фактом – в пустоши Жан обязательно заметил бы белое платье, но его там точно не было. Были только обычные качели, раскачивающиеся от ветра и немного скрипящие. Старые, не на веревках, а на цепях. Не деревянное сиденье со спинкой, а железное, решетчатое, очень длинное. Наверно там можно было даже вдвоем сидеть.

Жан вздохнул разочарованно и развернулся снова лицом к лабиринту. Увидел, сколько там ходов, и ужаснулся, вздрогнул даже. Ведь к пустоши он бежал за призраком по имени Мишель, не обращая внимания, сколько поворотов пробежал. А как вернуться назад?.. Стены лабиринта были такими высокими, что особняк не был виден над ними, и Эверс чуть не умер от ужаса. А если он тут неделю плутать будет? Обходить лабиринт вообще рискованно, его может унести совсем не в ту степь, и он умрет. Или выйдет из этого кошмара с бородой по колено. Замечательно.

- Жан… - позвали вдруг из лабиринта, Эверс метнулся в него, посмотрел по сторонам и увидел светлую фигуру в конце одной из дорожек. Он невольно улыбнулся, поняв, что призрак его не оставил тут умирать от паники и одиночества. Но Мишель опять сорвался с места и скрылся за поворотом. Жану, побежавшему за ним, показалось, что они шли совсем по другим проходам. Но он решил принять предложение поиграть, не веря, что призрак наконец заговорил. И первым словом, которое писатель от него услышал, было его собственное имя.

Это было невероятно приятно.

Жан вылетел за смеющимся привидением в очередной проход и запнулся, упал на колени, зашипел. Но боли не чувствовал, все застилала мысль о том, как бы догнать ускользающее чудо. Или чудовище.

Эверс уставился прямо перед собой и увидел светлый, шелковый платок, ажурный по краям. Его выронил призрак, так что Жан взял платок и поднял голову, глядя на тропинку. Обомлел – призрак был шагах в трех от него и, кажется, улыбался, чуть растянув бледно-розовые губы. Его ровная челка закрывала половину лица, но Жану показалось, что оно очень даже симпатичное. Не было ничего «чересчур» в этом лице. Полностью закрытые платьем и не слишком широкие плечи не были покатыми, но и острыми тоже. Они были такими, как нужно. Шею закрывал высокий воротник платья, плотно прилегающий к самой шее и не позволяющий увидеть ее.

Жан потерял дар речи, просто открывая и закрывая рот, тараща глаза на это существо. Оно было невероятным. Оно вело себя невероятно. Оно улыбалось, иногда смеялось так тихо и мягко, что казалось – это не по-настоящему. Призрак шагнул назад, спрятав руки за спину и не боясь упасть. Он шел задом наперед, отступая от Жана, а когда писатель наконец встал на ноги, сжимая в кулаке тонкий платок, Мишель и вовсе развернулся и снова побежал. Свернул, так что опять мелькнуло платье, и все.

- С ума сойти… - прошептал мужчина, сам себя не узнавая. Вот же, оно было так близко! Какого хрена он застыл и не поймал?!

Когда он наконец догнал ускользающее платье, Жан понял, что вышел снова к «Муриору». А призрак обернулся, улыбнулся и продолжил отступать к двери на кухню. Не споткнувшись ни разу, поднялся по ступенькам, а потом протянул руку к Жану. Эверс сначала опешил, не понимая, в чем дело, а потом уставился на платок в своей руке. И отдал его, не успев коснуться чужой руки. Дверь кухни захлопнулась прямо перед его носом, потому что писатель шел к «привидению», как заколдованный, не отрывая взгляда.

А потом началась черная полоса в его жизни. Призрак больше не появлялся, он даже не играл по ночам на рояле, Жану казалось, что он в тот день в лабиринте исчерпал свой лимит общения с музой. Засел за книгу снова, но не смог написать больше десяти страниц, сходя с ума. Но подтверждением тому, что Мишель существовал и по-прежнему был в доме, служили исчезающие и появляющиеся уже пустыми корзинки. Жан любезно таскал подносы с чаем и красиво разложенными пирожками на блюде прямо к запертой двери. А потом находил их пустыми. В последний раз на подносе лежал браслетик – цепочка. Настоящее золото, тонкая работа. Жан растаял.

Прошла целая неделя без единого появления светлой фигуры.

В памятный вторник Жан снова услышал шум воды на третьем этаже, вздохнул и пошел в свою ванную по обыкновенным делам. Но когда спустил воду, услышал вскрик этажом (или двумя?) выше, который тут же стих.

До Эверса дошло, что он сглупил. Очень сильно сглупил, потому что все ванные были связаны, и когда из бачка вылилась холодная вода, несчастного призрака в верхней ванной обожгло кипятком из душа.

«Ну вот, замечательно. Теперь он точно обидится», - подумал Эверс, уныло валяясь на диване в гостиной. Он наконец приобрел телевизор и теперь наслаждался жизнью ленивого холостяка, не обременяя себя даже поездками за продуктами, все привозили на синем грузовичке доставки на дом.

Писатель неустанно караулил под дверью на третьем этаже, даже иногда уныло пытался позвать призрака поболтать, но он не выходил. Возможно, просто не слышал.

В конце марта Жану опять позвонил Франциско.

- Ну как поживаешь со своим призраком? – осведомился он весело.

- Он не выходит, - мрачно отозвался Жан таким голосом, будто у него умер любимый хомяк.

Белотти решил, что друг либо окончательно спятил, либо по уши влюбился.

- Может умер?.. – пошутил Белотти, но тишина в ответ послужила знаком, что шутка какая-то не совсем удачная вышла. – Ну, или ты ему надоел.

Тишина стала еще более тяжелой, давящей.

Франциско вздохнул.

- Ну, хочешь, я к тебе приеду? Ты меня, между прочим, так и не пригласил на новоселье, хам. Друг, называется. Не виделись месяц.

Жан спохватился.

- Черт, точно! Прости, Фран, пожалуйста… Совсем заработался…

- Заработался? – усмехнулся Белотти. «Сомневаюсь, что ты заработался», - подумал он, ехидно понимая, что друг и правда по уши втюрился. И в кого? Франциско умирал от любопытства.

- Приезжай хоть сегодня, хоть когда, - пригласил Жан великодушно. – Дернем с тобой, - вздохнул в конце концов.

- Ну, сегодня уже поздно. А вот завтра жди меня. Покажешь своего призрака.

- Я видел его полторы недели назад в последний раз. Он сидел в саду и гладил зайца.

- Зайца?.. Типа, как Белоснежка?

- Вот уж на кого он меньше всего похож, так это на Белоснежку.

- Он? – Франциско уцепился за деталь.

- Призрак.

- Ты сказал «он». Значит, это не девчонка?

- Его зовут Мишель, - тихим голосом признался Жан. – Не думай, что я фантазирую, но его правда зовут Мишель.

- Сам сказал тебе?

- Нет, но…

- Господи, Эверс, ты бредишь! – разозлился Белотти.

- Да нет же! Он спер мою рукопись, я пошел за ней, а потом мы поговорили. Точнее, я говорил, а он отдавал мне листы от рукописи, а я по ним понимал ответы.

- Да у вас не отношения, а ребус какой-то. Более того, никогда не думал, что ты фанатеешь от однополой любви… - Франциско ханжой не был, но подколоть друга возможность не упустил.

- Никогда до этого не фанател. Но я не знаю, точно ли это «Он». Ведь в платье, да и волосы длинные. Такие перчаточки на руках.

- А лицо? – скептически уточнил Франциско.

- Я не видел. Челка длинная, все закрывает.

- Так как ты узнал, как его зовут?

- Я спросил, а он отдал мне лист. Первое слово начиналось на «М», я спросил, значит ли это, что его имя начинается на «М», он отдал лист со словом «Да». А потом я начал просто гадать, называть имена, и когда сказал «Мишель», он отдал последний лист.

- Как сложно… Но знаешь, забавно. Интереснее, чем цеплять шлюх в ресторанах.

- Да… - Жан закатил глаза, возмутившись. – Как ты вообще можешь это сравнивать?!

- Ой, простите, оскорбил ваши высокие чувства. Ты ему не забудь сказать о них, кстати. Чувствую, тогда весь дом останется в твоем распоряжении, он просто сбежит. В общем, завтра жди меня. Не увлекись своим бредом, ради бога, а то прослушаешь звонок в дверь. Все, чао, - Белотти положил трубку и закатил глаза. Надо либо вытащить это чучело из «тайной комнаты» и отдать «Гарри Поттеру» в исполнении Жана, либо убедиться в том, что в доме никого нет, и сдать Эверса в дурдом.

* * *

Мишель увидел в окно башенки, как к «Муриору» подъехала чья-то машина. «Мерседес» впечатлял, из него вылез какой-то вульгарного, пафосного вида мужчина в белых брюках и черном свитере. Его волосы были выкрашены в рыжий, а движения выдавали в госте уверенного в себя мерзавца.

Франциско себя любил, это точно. Еще больше он любил, когда любили его.

Он говорил, что предпочитает оба пола, но видели его обычно только с женщинами, так что слухи никак не подтверждались. Жана женщины именно любили, а вот Белотти хотели. Франциско был развратен, как дьявол, а Жан холоден и красив, прекрасен не только телом, но и душой. Такие люди – редкость. Но их чаще всего портит талант, который шагает за руку с красотой и добротой. Талант лишает возможности закрутить с кем-нибудь роман.

Мужчины поржали культурно друг над другом, Белотти заметил, что дом отличный. Мрачный, старинный, то, что нужно, в общем. А потом они сели в гостиной с коньяком и закусками. Это было идеально, чтобы поговорить. А Франциско издевался над другом, как только мог.

- Может, тебе глючит, что он тут есть вообще?

- Да я клянусь жизнью, он настоящий! – возмутился уже тоже чуть подвыпивший Эверс.

- Ну да, конечно. Знаешь, если бы он был настоящий, живой человек или хотя бы призрак, он бы уже давно охренел от того, как мы тут орем и ржем, и пришел возмущаться. Ругаться, как минимум, если не драться. А он… - Франциско замер, посмотрев случайно на арку, ведущую в гостиную. За ней кто-то стоял, но когда Белотти глянул туда, этот кто-то сразу побежал наверх по лестнице, проклиная свое любопытство.

Правильно же говорят – любопытной варваре на базаре нос оторвали.

Нос Мишелю был дорог, поэтому он взлетел на второй этаж, как бабочка, быстро и легко.

Франциско поразил друга тем, что быстро перескочил через журнальный столик, умудрившись ничего не опрокинуть, и ринулся за призраком.

- Ты куда?!

- Сейчас я тебе его поймаю! – героически пообещал Белотти, сворачивая следом за светлой фигурой в нишу с лесенкой. Ему мешала только выпивка, сделавшая движения не очень быстрыми. Дверь захлопнулась прямо перед носом рыжего пройдохи, поэтому он разозлился, но потом посмотрел оценивающе на петли двери. Заглянул в замочную скважину, никого там не увидел. Отошел и со всей силы навернул ногой по двери.

Мишель был уже наверху, думая, залезть под кровать, или все обойдется. Все же не стал, просто стоя в углу у стены и надеясь, что дверь выдержит, потому что если нет, больше преград не останется.

Жан с ухмылкой продолжал накатывать в одиночестве, уверенный в том, что его другу повезет не больше, чем ему самому. Не станет же он дверь выбивать, в самом деле?

Створка не выдержала третьего удара сорок последним размером лакированного туфля и упала на пол внутрь комнаты. Мишель зажмурился и закрыл руками лицо.

Не надо было любопытничать…

В отличие от Жана, пьяный Франциско не обладал таким даром, как «бояться неизвестно кого в белом платье». Кстати, сегодня платье не было белым, оно было скорее розоватым, но таким же закрытым, как всегда.

Мишель все равно не проронил ни звука, пока его вытаскивали из комнаты, а потом тащили вниз, в гостиную. Он сопротивлялся, конечно, как мог, вырывался, но не очень получалось, учитывая, что Франциско был добрый тридцатник, а «призраку» всего девятнадцать. Да еще и не выходил он из дома никогда, кроме как в сад. Иммунопонижающие сделали тело хрупким, способным сломаться при любом резком движении, так что парень решил вспомнить слова дядюшки: «Сопротивление только раззадоривает волка».

Он так говорил, когда трогал женские руки, пришитые к запястьям племянника. Наверно дядюшка всегда был влюблен в жену брата, но не решался в этом признаться. А Мишель был очень на мать похож, так что, вырядив его в платье и заставив отращивать волосы, дядюшка с ума сходил от эстетического удовольствия. Правда после четырнадцатого дня рождения Мишеля это удовольствие решило стать уже не эстетическим, а физическим.

Дальше простого щупанья дядюшка так и не зашел, зато в обмен на это отвратительное «удовольствие» племянник заставил его превратить «Муриор» в замок. Так все и получилось.

- Вот, наслаждайся, - хихикнул Белотти, толкнув парня к дивану, на котором до этого сидел сам. Мишель сразу отшатнулся, но его опять поймали, и Франциско сел на диван, раздвинул ноги широко и усадил парня между ними, обнял, как игрушечного, прижав руки «призрака» к его же телу, чтобы не рыпался.

- Ты… - Жан вытаращил глаза так, что они чуть не выпали из орбит. – Ты что делаешь?! Как ты…

- Выбил дверь и достал его. Там лестница в башню, дебил ты. И он там живет, а ты уже месяц тут паришься, как идиот, - пояснил Франциско. – И никакой это не призрак, я тебе скажу. Царапается и кусается он вполне ощутимо и материально. И пахнет от него тоже вкусно, можешь понюхать. А призраки ничем не пахнут, насколько мне известно. Хотя, это же ты у нас спец по ужастикам.

Мишель начал хныкать и морщиться, так и не поднимая голову, пытаясь вывернуться. Он не любил, когда его заставляли что-то делать. Ненавидел няньку, ненавидел отца, ненавидел дядюшку.

А теперь ненавидел Франциско.

Жан боролся сам с собой. Он перестал бояться окончательно, понимая, что это человек, и что он не опасен даже при всем его желании. Но теперь встала проблема – трезвый Жан никогда бы не позволил похотливому дружку трогать и мучить это нежное и странное существо, которое даже в подобной ситуации ни слова не сказало. Но Эверс был пьян, а потому ему очень нравилось, что теперь Мишель не убегает. Точнее, не может убежать. И можно рассмотреть его, как следует, можно рассмотреть каждую перламутровую пуговичку и бусинку на платье. Кружевные перчатки на кистях, мягкие пуанты. Только лицо по-прежнему не видно.

- Слушай, ты был прав, - восхитился Белотти. – Очень классный… Я бы на твоем месте тоже резко ориентацию сменил.

Жан был уверен, что призрак не понимает, о чем они. И не хотел смущать.

Но Мишель все прекрасно понимал, хоть и не все слова, которыми изъяснялся Франциско. Главное, что его сейчас интересовало, не такие ли это мужчины, как его дядюшка? Жан казался куда добрее.

- Что ж все закрыто-то… - вздохнул Белотти, когда ткнулся длинным носом в шею плененного привидения, но коснулся не голой теплой кожи, а жесткого воротничка платья. – Может, проверим, какого он все же пола? – хихикнул мужчина, а Жан сначала улыбнулся, но потом заметил выражение лица «призрака» и вздрогнул.

- Не надо. Не трогай его.

- А давай вообще спросим, какого хрена он тут делает? Слышь? Какого хрена ты тут делаешь? Это его дом, его зовут Жан, он купил особняк на свои кровные денежки. А ты тут живешь на халяву. Не стыдно? – издевался Франциско. А потом умудрился перехватить парня поперек тела одной рукой, а второй стащил с его руки перчатку. – Перчатки в помещении не носят, - сообщил. А Жан уставился на руку с удивлением. Красивая форма ногтей, накрашенных розоватым лаком, поразила. У мужчин, какими бы они красивыми ни были, таких ногтей не бывает. Длинные тонкие пальцы, узкая ладонь. На запястье круговой шрам.

- Вены режем? Плохо, ай-яй-яй, - погрозили Мишелю пальцем, Франциско отрывался, как мог. – Да и как-то странно режем, дорогуша. Вены режут вдоль обычно. Ну или поперек. Но так, чтобы вкруговую, я никогда еще не видел, - он покачал головой.

- Фран, - позвал Жан, а когда друг обратил на него внимание, Эверс продекламировал одними губами, пользуясь тем, что Мишель не смотрит на него. «Цвет».

Франциско присмотрелся, прищурившись. И правда, запястье было белым-белым, со светлыми же тонкими волосками. А сама кисть нежно-персикового цвета.

- Что с твоей ручкой, дорогуша? – удивился он, тронув свободной рукой эту ручку. Мишель сжал ее в кулак, не давая прикасаться к ладони. Слишком уж как-то интимно это. И его тошнило от того, как этот крашеный рыжий козел называл его «Шери», выразительно, как чистокровный француз, растягивая «и».

- Слышишь?! – ему в ухо громко уточнил пьяный Франциско, обдав ароматом перегара. Парень поморщился, отклонившись, а потом все же выдавил полное ненависти.

- Это руки моей матери.

- Прикольно, - улыбнулся Белотти. – У нее наверно такие же красивые были. Знаешь, впервые вижу такие руки у парня. Ты точно парень, да? Проверять не нужно?

Франциско стало смешно, когда он увидел, как парень сжал колени, а все тело напряглось, как натянутая струна.

А вот Жан зацепился за странный комментарий.

- В каком смысле «руки твоей матери»? – уточнил он.

- В обычном. Они ей принадлежали, - спокойно ответил Мишель, нервно теребя в руках снятую перчатку. Потом стянул и вторую, оба мужчины уставились на руки и поняли, что с ними не так. Они и правда будто не от этого тела, хотя и выглядят с ним вполне гармонично.

- Вот это хрень!.. – выдал Франциско невольно. – Как же так получилось, дорогуша?!

Мишель молчал, не собираясь распространяться об этом. А Жану стало стыдно.

- Отстань от него. Мне теперь дверь еще чинить.

- Зачем? Чтобы он опять там запирался? – не понял простой, как пень, Белотти.

- Если хочет, пусть запирается. Мне не мешает, - мрачно ответил Жан и пожал плечами. Мишель на него все же посмотрел, челка немного растрепалась, а потому выглянул один светло-зеленый глаз.
Парень натянул перчатки обратно и опять принялся выворачиваться.

- Ну что ты вертишься, как юла, а? – вздохнул Франциско. – Я же тебя не обижаю, в самом деле. Хотя мог бы, - злорадно заверил он, лаская мысли о том, как обижал бы это капризное нечто с франкенштейновскими руками. Ой, как бы он его обижал… Очень сильно. И долго. Обижал бы и обижал от души. Он бы эти женские ручки целовал с удовольствием, пока холодное выражение лица «Дорогуши» не сменилось бы на нежное и нетерпеливое.

«Дорогуша» так совсем не думал.

- Наверх ты не пойдешь, пора тебе выходить в свет, дорогуша, - издевался Франциско, будто бы был отцом или опекуном какой-то юной леди века восемнадцатого. – Посиди с гостями. Не хочешь сидеть со мной, посиди хотя бы с тем, кто тебя содержит, а то, понимаешь ли, живешь припеваючи, на халяву так. Привык к роскоши вообще.

Белотти спихнул его с дивана, подтолкнув в спину. Мишель встал, спрятав руки за спину и держась одной за запястье другой. Не решался сделать шаг к лестнице, опасаясь, что его опять поймают. Но и первым садиться рядом с Жаном не хотел.

Эверсу стало просто невыносимо противно от самого себя и Франциско. Какие-то они сволочи. Не интересно было обижать это привидение, интересно было с ним играть, принимая его правила.

Он встал и сообщил застывшему Мишелю.

- Можешь идти, если хочешь. Просто Франциско у нас пьяный в хлам, не обращай внимания. Он извращенец, - вздохнул Жан, а Белотти самодовольно покивал и налил себе еще коньяка, взял конфету из вазочки. Мишель за этим проследил взглядом, и Жан тоже посмотрел. – Хочешь конфету?

Мишель покачал головой. Франциско вдруг ощутил странную готовность утешить его и обнять, да еще и выполнить любую прихоть.

- Может, мармелад? – уточнил он, а Эверс уставился на парня.

- Это что? – спросил «призрак» тихо.

Франциско чуть не расплакался, а Жан взял всю коробочку мармелада и всучил «ребенку».

- На, держи. Попробуй, очень вкусно. Думаю, тебе понравится, - оба пьяных кретина растрогались.

- Спасибо, - еще тише, чем раньше, ответил Мишель, развернулся и будто не пошел, а поплыл по воздуху, не касаясь пола ступнями, к лестнице.

Когда он скрылся на втором этаже, мужчины помолчали еще минуты три, а потом Франциско выдал наконец.

- А я думал, что ты спятил. А он реален и даже ощутим. Знаешь, такой теплый…

- Не смей его больше трогать, - мрачно попросил Жан, а потом улыбнулся, уточняя, что шутит. – Теперь-то убедился, что я не псих?

- Теперь я убедился, что либо мы оба с тобой полоумные, либо люди с надписью «Невинен до потери пульса» на лбу еще существуют.

- Мы полоумные, - вздохнул Жан.

- И не говори.

- Мы полоумные…

- И не говори…

- Мы…

- И не…

- М…

- И…

Они засмеялись и продолжили «банкет».


 

Ночью Жан спал настолько крепко, что ничего не слышал. Не слышал, как Франциско укладывался спать в спальне покойного хозяина особняка. Не слышал игры на рояле. А с утра не слышал, как Белотти встал, привел себя в порядок, собрался и уехал, оставив записку, что еще заедет.

Эверс проснулся с неплохим настроением и, как ни странно, без головной боли. Он прошел в ванную, потом на кухню. Затем забрал с крыльца корзинку, пошел наверх, а когда увидел пустой проем без двери, долго стоял и смотрел на это. Моргнул пару раз, а потом потрогал рукой косяк, проверяя, не галлюцинация ли это. Вспомнил все и понял, что Франциско в самом деле вышиб дверь. И теперь можно смотреть на привидение, сколько угодно.

Жан вздрогнул, нервно сглотнул и поднялся по винтовой лесенке наверх, нагнулся, пролезая в люк. И оказался на территории парня. Большая комната поражала количеством мебели. На туалетном столике стояло столько всяких флакончиков, явно принадлежавших раньше его матери, что в глазах рябило. Коробочка с мармеладом красовалась на тумбочке, там не хватало всего пары кусочков, так что было непонятно – понравился парню мармелад или нет. Эверс зажмурился на пару секунд, потом поставил корзинку и чашку чая на маленький стол с красивой скатертью. Он старался не смотреть на спящего призрака, чтобы не замереть, как дебил, засмотревшись. Зато заглянул в большой шкаф, осторожно открыв дверцы. Там висело столько платьев, что пальцев на руках и ногах не хватило бы, чтобы их сосчитать. Помимо светлых были серые и черные, но еще висело и красное, и зеленое, болотного цвета.

«Интересно, а почему он их не носит?» - подумал Жан удивленно. Ему бы очень хотелось посмотреть на соседа по дому в таком платье. Они ему шли, так почему бы не надеть красное? Оно не закрывало шею и плечи, у него не было рукавов. Оно было шикарным на взгляд писателя, но вряд ли парень бы его надел.

Когда Жан закрыл дверцы шкафа и покосился на кровать, он вздрогнул – Мишель уже неизвестно, сколько времени не спал, а сидел и смотрел на него, накрывшись одеялом.

- Я… Это. Короче, завтрак тебе принес, - пояснил Жан как-то по-дурацки. – И хотел сказать, что ты так совсем умрешь от голода, спускайся еще и на ужин, ладно? Я закажу что-нибудь.

Мишель кивнул.

- И повешу тебе к лестнице колокольчик какой-нибудь. Буду звонить, если решу зайти, хорошо?

Мишель подумал, но потом снова кивнул.

- Потому что я не умею чинить двери, а вызывать кого-то ради этого слишком дорого, - пояснил Жан уж совсем для дебилов. Мишель промолчал и даже не шелохнулся.

Эверс оставил его в покое и ушел, решил наконец продолжить творческий процесс, а не бездельничать.

* * *

Одновременно с машиной, доставившей заказанный ужин, подъехал «Мерседес» Франциско. Белотти вылез из машины, взял что-то с заднего сиденья и пошел к «Муриору». Доставку у курьера он забрал и даже сам оплатил, решив побыть щедрым и как-то оправдать свое скорое возвращение.

- Ты?! – удивился Жан. Но потом усмехнулся. – Быстро соскучился.

- Ну, надо же было переодеться, а то буду, как быдло. Да и я привез вам подарок.

- Я это и так заказывал, - вздохнул Эверс и забрал пакеты. – А чего это ты так полюбил этот дом? Тебе же он не нравился? – писатель ухмыльнулся уже в столовой.

- Да так, извиниться хочу перед кое-кем за вчерашний дебош и выбитую дверь.

- Я прощаю тебя.

- Не перед тобой, - обломал его Франциско и все же достал из-за спины то, что там прятал. Букет белых роз, обернутый красивой, блестящей штуковиной с узорами. – Три тарелки ставишь? Он спустится? – уточнил он с сомнением.

- Надеюсь. Надо позвать еще раз, вдруг передумал уже. Сейчас приду, - Жан вздохнул и пошел на третий этаж, как на Эверест. Позвонил в присобаченный колокольчик, только потом поднялся. Его голова показалась в люке, Мишель уставился на эту голову немного нервно.

- Спускайся, - улыбнулся Жан с уговаривающим видом. – Ужин готов. Ты любишь традиционную кухню?

Парень встал с кровати, на которой лежал и читал что-то. Он промолчал, так что, судя по всему, кухню любил любую.

- А можно у тебя спросить? – не отвязывался Эверс. Парень застыл возле кровати, вопросительно на него глядя.  Так что писатель продолжил. – Почему ты красное платье, к примеру, не носишь?

- Нельзя, - пожал плечами Мишель.

«Приехали…» - подумал Жан.

- Почему нельзя?

Парень вдруг покраснел.

Жан быстро выпалил.

- Понял, нельзя, так нельзя. Хотя оно очень красивое, правда.

Спустившись вниз следом за писателем, парень застыл, увидев в столовой Франциско. Сделал шаг назад, но Жан быстро схватил его за руку, тем самым напугав. Мишель хотел уже выдернуть руку и метнуться обратно, как Жан быстро заговорил.

- Тихо, спокойно. Он просто в гости пришел. Опять. Хотя я не звал, честно, даже не знал, что он придет, - оправдывался он, сам не зная, почему. А Белотти тоже быстро принялся успокаивать парня.

- Да-да, сильно извиняюсь за вчерашнее. Мне жаль твою дверь. И, короче, очень стыдно за мое поведение. Я был не в себе.

- Ты был пьян, - выдал Мишель тихо и прищурился.

 - Больше не повторится, - рыжий растекся в улыбке и взял букет со стола, на котором он лежал, спрятанный за спиной самого Белотти. Протянул парню и продолжил скалиться. – Это мой тебе  жест извинения. Очень жаль.

Мишель сначала посмотрел на это все, потом моргнул пару раз, а затем вообще спрятал руки за спину и отступил. Жан на него вытаращился в шоке, Франциско опешил.

- Ты же извиняешься, - напомнил «призрак» недоверчиво.

- Ну да, потому и хочу тебе их подарить, - пояснил Белотти терпеливо.

- Мертвые цветы? – вскинул брови Мишель. Только сейчас мужчины заметили, что его челка стала короче, он ее подровнял с утра. Сам лично, ножницами, в ванной. Теперь видно было фисташкового цвета глаза и симпатичную мордашку. Правда немного холодную и отрешенную. Глаза были большие, выразительные и немного косые, как у олененка. Поэтому взгляд получался какой-то наивный.

- Почему мертвые?.. – затупил Франциско, но уже растерял весь свой пафос. А Жан все понял и начал тихо, злорадно подхихикивать в кулак.

- Потому что они мертвые, - пояснил Мишель вполне логично. – У меня целый сад цветов, но там они живые. А эти – мертвые.

- Понял, - Франциско взял букет, вышел на крыльцо и оставил цветы там, собираясь потом унести и сбагрить какой-нибудь потаскушке. Ей-то пофиг, мертвые они или живые.

Он вернулся, а Жан уже отодвинул стул перед парнем, задвинул, когда он сел. Любезно плеснул ему сока, решив, что алкоголь тут неуместен. А на еду Мишель не набросился, он вообще ел очень мало. Если бы не позвали, вообще пирожками бы обошелся, он их любил, ему их хватало.

А вот оба мужчины наворачивали за обе щеки, балдея от компании. Такой тихой, ненавязчивой, не пошлой и не похожей на обычную. И Мишель, к счастью, не страдал долбанутой болезнью многих женщин. Болезнь называлась: «Я все делаю безумно сексуально» и подразумевала все действия. Подобные женщины даже ели, уверенные в том, что выглядят потрясающе. Облизывали пальцы и чавкали, причмокивали и говорили «ммм», убежденные в собственной неотразимости.

Мишель так не считал, у него были идеальные манеры. От этого Франциско тащился, а Жан на него смотрел, чуть прищурившись. В конце концов, это он здесь живет. И никакой Белотти не будет находиться к странному парню ближе, чем Эверс.

- Мишель… Тебя ведь Мишель зовут, да? – опять расклеившись, поинтересовался Франциско.

Парень ничего не сказал.

- Жан говорил, что у вас в саду есть всякие зверушки… Ну… Зайчики, белочки, ежики, - Белотти похихикал, Эверс тоже, но сдержанно. – Ты любишь животных?

Мишель промолчал опять.

- Хочешь, я в следующий раз исправлюсь? Просто не знал, что ты не любишь цветы.

- Люблю. Но живые.

- Понятно… Так хочешь? Я тебе в следующий раз подарю котенка, давай? – предложил Белотти.

- Тоже мертвого и в обертке? – поднял брови Мишель, а Жан подавился смешком. Он не знал, что и думать, то ли у парня очень оригинальный юмор, то ли он и правда сомневается в адекватности Белотти.

Впрочем, у них это взаимное.

- Нет, ты что… Живого, в коробочке. С бантиком даже, - пообещал Франциско.

- Хочу, - кивнул парень.

- Отлично, - рыжий улыбнулся.

Через полчаса начали прощаться, ужин был прекрасен на взгляд Белотти, поэтому он решил удалиться не просто так, а пафосно. Пожал другу руку, даже обнял его, хлопнул ладонью по плечу, а к парню потянулся и взял за руку в перчатке. Мишель застыл, опешив, глядя на него, как на какого-то маньяка. Но Белотти расплылся в улыбке, как Чеширский кот, и поднес руку к своим губам, коснулся ими тыльной стороны кисти прямо поверх перчатки. И заметил, что перчатки не те, что были вчера, узор другой.

- Фран, - Жан мрачно на него смотрел.

- Я даже знаю, что ты хочешь сказать, - рыжий вздохнул, глядя на друга. – Что-то, типа: «А не пора ли тебе?..»

- Нет, я хочу сказать: «Пошел вон, извращенец».

Мишель развернулся, отобрав руку, которую Франциско все еще держал, и пошел к лестнице. Свое «спасибо» за ужин он уже сказал несколько минут назад.

- Чего ты бесишься? – усмехнулся Франциско уже на крыльце, обращаясь к другу. – Всего лишь истеричка какая-то.

- Не смей так говорить, - Эверс начал кипеть, понимая, что выглядит глупо.

- Ой, подумаешь… И вообще, по-моему, у него кукушка улетела давно, - Белотти постучал себя костяшками пальцев по лбу. – Но мне это нравится. Так сексуально. Никогда еще не спал с умственно отсталыми.

- Сам ты отсталый! – психанул Жан, но дружок его только засмеялся и пошел к своему «Мерседесу», прихватив так и не принятый букет.

Писатель поворчал еще немного.

И правда, сам Белотти отсталый. А Мишель просто немного странный, да и кто, если подумать, не был бы странным, если бы ему отрезали руки и пришили руки матери? А потом еще и несколько лет прожить одному…

С ума сойти в самом прямом  смысле слова можно.

И Жан еще не знал о том, что парень не от балды носит женскую одежду и ведет себя так. Ведь это – прихоть похотливого родственничка, переросшая в привычку и то, без чего Мишель себя не представлял. Как и без мелодии на рояле.

Но как бы подло это ни было, Франциско в какой-то мере был прав. Может Мишель и не был тупее, но он был другим, с другим воспитанием и другими принципами. Глядя на него, нельзя было понять, о чем «призрак» думает, а взгляд казался бессмысленным. Все это просто вынуждало думать, что он не вполне нормальный.

И это, как ни странно, Эверса заводило. И Белотти тоже, надо признаться. Жан готов был покаяться в том, что и бегал-то за «призраком», и продолжает за ним бегать только потому, что от него веет какой-то странной притягательностью.

Франциско назвал это «сексуальностью». Но она может быть только у тех, кто хоть раз попробовал такое грязное и сладкое блюдо, как секс.

Мишель был воплощенным антонимом к слову «разврат», он отрицал все, что относилось к прикосновениям людей друг к другу. И тем не менее, притягивал, как магнит. Жан не мог понять, знает парень об этом, или нет? Он нарочно это делает? Если да, то это можно назвать кокетством, завлечением, заигрываниями, флиртом, в конце концов.  А если нет, то это и впрямь – прелесть унижения, сексуальность глупости. Может, поэтому многие мужчины любят тупых женщин? Они, как резиновые куклы, но чем-то ведь притягивают? Все же, не все хотят париться со «сложными» бабами, считающими себя центром Земли, имея каплю мозгов.

Само осознание того, что оба, и Жан, и Франциско, могли вытворить с ним, что угодно, а парень им никак бы не помешал, заставляло дрожать от восторга. Но тут у Эверса включалась совесть, и он забывал про эти мысли, шел дальше мучить листы и машинку.

Через неделю Жан уже забыл про своего дружка, решил зайти в башню парня в третий раз, до этого терпеливо оставляя корзинки и подносы возле выбитой двери. И этот визит, о котором Мишель не знал, Эверса напугал. А может и вдохновил, учитывая, что потом он помчался дописывать главу.

Жан поставил корзинку, а потом поднялся на пару ступенек, услышав, как Мишель что-то бормочет себе под нос. Он напевал какую-то мелодию. Вроде бы ту самую, что играл на рояле. Он сидел боком на широком, обитом чем-то мягким подоконнике, отодвинув занавеску, и смотрел в окно башенки. Мычание было настолько мелодичным, что Жан решил – у парня слух просто великолепный.

А когда Эверс спустился тихонько на две ступеньки ниже, подошел к окну в пустой комнате, он увидел, как в калитку прошли детишки семейства Седью. И наконец услышал не только мычание, а уже слова, которые Мишель затянул приятным, похожим на женский, голосом. Почти шепотом, нежным и высоким. Еще как будто немного детским.

- Дети… Идите. Я вас уведу… В мой чудесный мир снов… Дети, идите… Мы будем играть. В моем волшебном саду…

Жан передернулся. В голосе интеллекта не было вообще, будто Мишель был настоящим телом без мозгов. Хотя, текст песни говорил об обратном, а смотреть, как под эту песенку Мадлен, Седрик, Эмили и Кристиан с Самуэлем приближаются к дому, заходят за него, было вообще жутко.

Разве может парень девятнадцати, по скромным подсчетам Жана, лет петь такое? Может ли нормальный парень этого возраста носить женские платья, нежные балетки и перчатки из кружева? А длинные волосы с ровной челкой? Может ли вообще нормальный человек любого пола и возраста петь такие песни в здравом уме? Она же детская, похожа на какую-то колыбельную.

Жан ушел, а через несколько минут, уже сидя в столовой и обнимая ладонями кружку с чаем, заметил, что с лестницы спустилась светлая фигура и прошла на кухню. К двери на задний двор, чтобы поиграть с детишками Седью. Маленькие лгунишки, играют с местным привидением и не говорят об этом никому.

В среду приехал Франциско, он выглядел таким довольным, что можно было сойти с ума, наблюдая за этим выражением лица. Любая женщина потеряла бы голову при виде такого мужчины в своей постели.

Но это никому не грозило, да и мало, кто знал, кроме его бывших пассий, что Белотти чрезмерно увлекается садизмом, переходящим рамки допустимого. Франциско скорее был насильником, чем извращенцем. Но это не мешало ему быть идеалом для многих.

- О, наконец-то, я уж думал, ты про нас забыл, - усмехнулся Жан, впуская его и приглашая в гостиную.

- О, нет, вас сложно забыть, - заверил его Белотти, втаскивая какую-то коробку с дырками в крышке. В коробке что-то пищало, Жан со вздохом понял, что котенок все же в наличии. А еще Белотти припер несколько пакетов с мисками, ирисками, мышками, мячиками, всякой лабудой… Он был щедрым, это точно. Но его лицо по-прежнему светилось от ехидства, а значит, новости были ужасные. Если не сказать «катастрофические». – Где твоя зверушка?

- Он не зверушка. В саду, - закатил глаза Жан. – Весна же, там столько цветов, детишки Седью плетут венки. Уже завешали его всего ими.

- Отлично, - Франциско сел на диван, вальяжно раскинувшись и устроившись поудобнее. По его губам гуляла ухмылочка. – Тащи коньяк, дернем, а я тебе поведаю сказочку. Хорошо, что сейчас не ночь, так что спать будешь относительно спокойно.

Жан настолько опешил, что даже не стал ругаться и принес требуемое. Они уселись, и Франциско медленно, своим тягучим, как мед, голосом начал рассказывать.

- В общем. Пошел я к твоему этому лысому риэлтору и навставлял ему по самое «не хочу». Его жена, кстати, тоже там была, она раз десять бледнела, пока я добивался от нее и ее мужа правды. И они мне рассказали невероятную историю, после которой, думаю, если ты ее напишешь, то станешь просто хитовым автором. А книги твои назовут бестселлерами года, если не десятилетия. Так вот. Зовут твоего полоумного призрака Мишель Пардью Ду Лонвалль. Голубых кровей мальчик, я даже удивился.

- Лонвалль? – Жан поднял брови. – Это где-то на севере?

- Ну да. Его предки оттуда, - пожал плечами Франциско. – Кстати, заметно, что он с севера.

- Нордический такой, - улыбнулся Эверс.

- Отмороженный, - хмыкнул Белотти. – Пардью – фамилия самой семьи. Итак, начну тебе сказочку рассказывать. Его дед по отцовской линии женился на роскошной женщине по имени Мария-Анхель. Ее ты можешь увидеть, как сказала мадам Мортон, на портрете на втором этаже. Дед Ду Лонвалль был ревнивец тот еще, он подозревал жену в измене, даже если она смотрела в пол в пустой комнате. И после рождения двух сыновей он не успокоился, решив, что таким образом Мария-Анхель отделалась от него и теперь собирается погулять по сторонам. Однажды, в разгаре очередного скандала по теме, он схватил со стола ножницы и воткнул их жене в грудь. Попал чуть выше сердца, так что женщина скончалась в мучениях, пока кровь заполняла пробитое легкое. Когда Ду Лонвалля старшего судили за убийство жены, не сработала даже отговорка про аффект, потому что он не просто воткнул ножницы ей в грудь, а распорол легкое с особой жестокостью. Но в заключении он так и не побывал, был признан невменяемым и отправлен в психиатрическую клинику с диагнозом «шизофрения», где впоследствии и скончался. Но, надо сказать, дед Ду Лонвалль долго сдерживался, наверно роль играли сыновья. Трагедия с ножницами случилась, уже когда двойняшки Серж и Стефан жили отдельно от родителей. Серж учился на врача, у него был талант буквально от бога, мог прооперировать обреченного человека так, что тот оставался жив и продолжал себе жить с удовольствием, умирал естественной смертью, от старости. Потом он работал в этом самом доме, в подвале, устроив там настоящий кабинет, и принимал людей, которым отказали даже в клинике. Это было нелегально, но приносило впечатляющую прибыль.

Серж и Стефан по слухам, ходившим здесь, расстроились из-за смерти матери не так уж сильно. Стефан жил в Париже тогда, занимался фотографией и вовсе не хотел иметь ничего общего с родственниками. В «Муриор» переехал Серж.

И буквально повторил судьбу своего отца, женился на настоящей красавице, которая предпочитала деньги мужу и обожала светские мероприятия. Когда Серж наконец добился от нее наследника, красотка пустилась во все тяжкие и забросила семью окончательно, она никогда не занималась нелюбимым сыном, а мужа и вовсе ненавидела. Даже презирала, потому что он был слабаком и никогда ей не перечил, судя по рассказам мадам Мортон. Руководила в доме именно Жаннетт, которая проводила часы у зеркала, а после этого сутками находилась на разнообразных встречах, ужинах и тому подобном. Ты не поверишь, даже в наше время есть тусовка аристократов, куда Жаннетт и наведывалась, обычных смертных, выбившихся в люди своим потом и кровью, типа нас с тобой, туда не пустили бы ни за какие пряники. Ну так вот, не буду сейчас рассуждать о несправедливости рождения в быдло-семьях, а лучше продолжу.

Серж долго терпел выходки жены, а сыну нанял няньку, то есть, как ты понял, мадам Мортон заменила мальчику мать. Сам же отец быстро осознал, что всему виной его дебильный мужской инстинкт, который лично я никогда не понимал и наверно уже не пойму, на что сильно надеюсь. Многие идиоты требуют от жен наследников, а получив и поняв, что жене ребенок совершенно не нужен, сами теряются и забывают про долгожданного отпрыска. Так случилось и в семье Ду Лонвалль. Мадам Мортон сказала, что Серж был ненормально увлечен руками своей жены. Ее лицо так или иначе менялось с возрастом, старело, появлялись морщины, а пластическая хирургия у аристократии не в почете. Но ее руки были всегда ухожены и безупречны. Ну, ногти, пальцы, все такое.  Можно сказать, Серж жил только ради того, чтобы хоть раз в два-три месяца почувствовать прикосновение этих рук. Романтично, да?

Но однажды, в трагичный вечер, ужасно похожий на тот, когда покойный Ду Лонвалль убил Марию-Анхель, Жаннетт перестаралась с унижением мужа. Она стояла прямо перед лестницей второго этажа и высказывала ему все, что думала о нем. Так говорил позднее сам Серж, насколько знает месье Мортон, он был одним из тех, кто пытался оправдать соседа. Серж просто не сдержался и толкнул ее с лестницы, Жаннетт сломала шею, а мужчина только потом понял, что натворил. Ну и, как это обычно бывает, мозги отключились, включилась автоматическая мысль из его больного подсознания. Он с ума сходил от ее рук, он их отрезал, пока трупный яд не добрался до конечностей, а потом задумался – куда же деть ладошки? Ведь сгниют и протухнут.

Его сын как раз играл в саду, он решил пойти на преступление и осуществил сумасшествие. Около двадцати, по-моему, часов он потом пришивал собственному сыну руки жены, уверенный в том, что Мишель немного подрастет, станет таким же красивым, как его покойница мать, и Серж снова будет чувствовать прикосновения тех самых рук.

- Он больной! – не выдержал Жан, едва не прыснув кофе. – Спятил?!

- Именно. Шизофрения передается по наследству, болезнь заложена в генетический код, все такое. Короче, если у деда была хромосома шизы, у двойняшек она тоже образовалась. Ну и вот, что я тебе хотел сказать. Сержа, конечно, посадили за нанесения вреда здоровью собственного сына. Он покончил с собой в камере. А руки, как ни странно, прижились. Опекуном назначили Стефана, вызванного из Парижа, где он уже не имел былой популярности и не пользовался спросом. А потому с готовностью взялся опекать племянника, будучи, кажется, влюбленным в жену брата. Он видел ее пару раз в жизни, но ты же знаешь, любовь зла.

Он делал все, что нужно было, как сказала мадам Мортон. Она ему, кстати, в этом помогала. Мне вот интересно кое-что проверить, но раз наш милый призрак дышит воздухом, мы с этим повременим. Я к тому, что его напичкали таким количеством таблеток для понижения иммунитета, что ты наверно уже заметил, в чем дело, да?

- В чем? – уставился на него Эверс, застыв с приоткрытым ртом.

- Тебе не кажется странным, что он такой легкий и худой? Я его вытаскивал из комнаты и даже не чувствовал тогда, а попробуй я так потащить любого французского пацана под двадцатник возрастом? Да я его с места не сдвину, если он не захочет, - Франциско усмехнулся. – Он очень хрупкий, уверяю тебя. И я даже не делаю сейчас ему комплимент, а просто сообщаю об этом. Кости не такие прочные, как должны быть, сосуды тоже, все такое. И он, как сказала мадам Мортон, никогда не выходил за территорию «Муриора». Учила его на дому все та же нянька Мортон. Два года Стефан и его племянник жили почти в мире и согласии, пока мужик не начал сходить с ума. Неизвестно, что вдруг повлияло, то ли тот самый ген шизофрении вдруг проявился, то ли этот чертов особняк сводит с ума, но Стефан принялся вытворять совершенно дурацкие вещи. Его племянничек, которого ты так обожаешь, заставил его отстроить все эти башенки и пристройки потому, что по словам мадам Мортон, он очень любил истории про замки. И хотел жить в замке, раз уж ему не светит отсюда выйти. И вот, Стефан рехнулся, повернулся на этом. Кстати, это именно он заставлял парня отращивать волосы и носить платья, если хочешь знать. А почему? Потому что, как я уже говорил, Стефан с ума сходил по покойной жене покойного же брата, он просто обожал ее. Хранил фотографии, все такое. А Мишель, по словам семейки Мортон, очень похож на мать. Улавливаешь?

- Только не говори, что Стефан тоже собирался… - Жана аж затрясло.

- И не только собирался, - хмыкнул Белотти, наливая себе еще коньяк. – Мадам Мортон сказала, что чуть не обратилась, куда нужно, когда узнала чисто случайно, что дядюшка пристает к племяннику с недвусмысленными предложениями. А через год, достроив последнюю башню и едва взявшись за третий этаж, как следует, Стефан умер от истощения, как ты уже знаешь. Это было четыре года назад, когда Мишелю исполнилось пятнадцать. Или парой месяцев позже. Кстати, ты заметил, что он выглядит младше своего возраста? Ему ведь почти двадцать уже, - усмехнулся Франциско.

- Да… Но он…

Белотти вздохнул, прекрасно понимая друга.

- Да-да, знаю. Очарователен, душка и все такое. Но я тебе вот, что хотел сказать. Мишель твой – последний из Ду Лонваллей, больше никого не осталось в этом роду. И как бы он ни выглядел, как бы на девчонку ни был похож, все равно он парень.

- И к чему ты клонишь? – Эверс понял, но не хотел осознавать это, как следует.

- К тому, что шизофрения в этой  семейке передавалась по мужской линии. А может и по женской, неизвестно, ведь девочки не рождались уже давно.

- Но с ним же все в порядке?.. – уточнил Жан, нервно барабаня пальцами по собственному колену.

- Смотря, о чем ты. Умирать он не собирается, это я тебе говорю точно. А если вывести его из этого отмороженного состояния, то можно будет даже вытащить за территорию особняка. Ну, там, в парк сводить, к примеру, - улыбнулся Белотти неожиданно нежно и миролюбиво. – Знаешь, иногда мне хочется его обидеть, а иногда нет. Сейчас не хочется, как ни странно. 

- Именно шизофрения? Она по-любому есть? – Жан допытывался изо всех сил.

- Не факт, - Франциско пожал плечами, обтянутыми черной рубашкой. – Возможно, по истечении времени ген и теряется, уже два поколения мучились. Может быть, у него просто шизотипическое расстройство, типа того, или как это называется? Не знаю, я не специалист в этом, но насчет этого расстройства могу сказать – оно у каждого десятого человека планеты, и ничего, живут же. Так что расслабься. Пока не зарежет тебя во сне и не начнет лунатизмом маяться, считай, что все о-ля-ля. О, привет, Мишель, - Франциско улыбнулся, подняв пузатый бокал с коньяком на самом его дне, поприветствовав парня. Сделав вид, будто по спине не пронеслись мурашки, когда Белотти понял, что предмет обсуждения и главный герой его сказочки стоит в прихожей, привалившись плечом к арочному косяку, уже бог знает, сколько времени.

Последний из рода Пардью Ду Лонваллей промолчал, загадочно и неприятно улыбнулся, развернулся медленно и пошел по лестнице наверх.

- И вот еще, что. Я бы его обидел, конечно, разик. Может, два, зависит от темперамента. Но жить не смог бы. Как ты держишься уже второй месяц? – подивился Белотти, рассматривая друга.

Жан удивленно пожал плечами.

- Понятия не имею. Меня не напрягает. Хотя, знаешь… Иногда немного жутко. Но мне это нравится, - Эверс закатил глаза, улыбаясь своей мысли. Кажется, этот особняк и правда влияет, он заражен, в нем воздух пропитан сумасшествием и этим самым шизо-что-то-там-расстройством. Потому что Жану все нравится, он с ума сходит от того, что постоянно немного боится, что вечно вздрагивает от неожиданных фраз и поступков «призрака».

- Больной, - засмеялся Франциско, Жан согласился, кивнув с улыбкой.

- Котенка-то достань, а то задохнется, бедный.

- Не задохнется, - махнул рукой Белотти. – Но как же я хочу проверить свою догадку… Он при тебе никогда не раздевался?

- Он, по-моему, вообще не раздевается. Только если в ванной, - вздохнул Жан, и в его голосе Франциско уловил сожаление. – Понимаешь? Ну ни сантиметра тела не видно, все закрыто, - он чуть не застонал.

- Понятно все… - тоже вздохнул рыжий и встал, взяв коробку с шебуршащим в нем котенком. Жану его было жалко, как он дышал через эту дырявую крышку?.. – Скоро вернусь, - Франциско подмигнул напоследок и ушел наверх.

А когда без звонка в колокольчик на лестнице сунулся в люк, держа коробку обеими руками, то чуть ее не выронил. Мечта идиотов сбылась, точнее – мечта одного из идиотов. Франциско позлорадствовать даже успел, что не Жан это видит.

 Мишель стоял перед высоким, во весь его рост зеркалом, наклонив голову, так что волосы опять завесили лицо. Протянув руки назад и пытаясь застегнуть тонкую «молнию» сзади. Платье было тем, которого Белотти еще ни разу не видел. Оно открывало шею и ключицы, но не более.

Чего только в своей жизни не видел Франциско… Голых женщин, очень голых женщин, изуродованных, покалеченных, некрасивых, роскошных женщин. Женщин с мужским половым органом даже видел. Его ничто не возбуждало, кроме причинения вреда чужому телу, наблюдения за чужим унижением. Всему виной пресыщенность.

И он никогда не думал, что сможет сойти с ума лишь от вида обнаженной спины. Теоретически мужской, конечно, но она была такой узкой, что можно было принять за девичью. Сразу под лопатками начинался затянутый корсет, так что Белотти нервно сглотнул слюну, начавшую вырабатываться в тройном объеме. Белый корсет, нежно розовые ленточки, продетые в маленькие отверстия. Шнуровка была мастерская, Мишель уже просто привык зашнуровывать эту деталь одежды. Но даже привычка не помогала вывернуть руку так, чтобы застегнуть розовое платье самому.

Он вздохнул, убрал руки, потому что они уже устали. Потряс кистями, посмотрел на себя в зеркало. Правой рукой отвел волосы, свесив их с одного плеча, чтобы не мешали.

Белотти затрясло на лестнице, он еле держался, чтобы не поставить коробку с котенком и не убежать. Или наоборот – залезть в комнату окончательно. Мужчина, который возбуждался от вида кровавых рубцов на женских ляжках, сейчас возбудился от вида просто ничем не прикрытой шеи. Которая принадлежала юноше, можно даже сказать, молодому человеку. Он устало наклонил голову, опять вздохнул. А потом снова выпрямился и завел руки назад, попытался застегнуть платье в очередной раз. Но он держал его неудобно из-за вывернутых кистей, поэтому «молния» не подчинялась.

- Тебе помочь? – не выдержал Франциско и все же залез в спальню, поставил коробку на кровать.

То, как шарахнулся Мишель, мужчину даже напугало сначала. Он думал, парень рухнет от ужаса, но к счастью, за его спиной, когда Мишель повернулся, оказалась стена, в которую он и врезался, прижавшись к ней лопатками.

- Тихо! – скомандовал Франциско, даже чуть сгибая колени и выставляя вперед руку, будто к дикому зверю подбирался. Красные пятна румянца выступили на белых скулах «зверя», он смутился своего испуга. А Белотти понял, что все в его руках. Ну, не все. И пока еще не в руках, но это детали. – Я просто зашел тебе подарок отдать, - он кивнул на коробку. – Там котенок, которого я обещал.  Только лучше спусти его на первый этаж, не оставляй здесь, а то свалится с какой-нибудь лестницы и все…

- Хорошо, - Мишель тихо-тихо отозвался наконец. Франциско чувствовал себя почти победителем. С ним почти связно говорили, это уже успех, если дело касается данного парня.

- Так тебе помочь? Платье застегнуть? Очень красивое, кстати. Почему раньше не носил? – он пытался Мишеля отвлечь, а когда тот наконец развернулся спиной, с благоговением прикоснулся к нему. Чуть не застонал, почувствовав разряд тока, коснувшийся будто только самого Белотти. Пальцы ловко сжали крохотный замочек «молнии» и застегнули ее медленным «вжжж».

- Так почему ты его не носил? – Франциско залюбовался на себя в отражении зеркала. Но не так, как любовался обычно, теперь же ему нравилось, как он смотрелся рядом с этим сумасшедшим. Мишель поправил волосы, так что они опять вуалью закрыли плечи. Густая ровная челка закрывала брови, так что взгляд становился очень манящим, чуть затемненным из-за челки.

- Потому что так надо, - ответил он и пригладил невидимые складки на юбке.

- Ну, мне очень интересно. Посвяти в тайну, - Франциско не издевался, он просто всегда разговаривал с ноткой издевки в голосе.

Жану тем временем осточертело сидеть одному, ждать дружка и гадать, что он там делает, беспокоиться за призрачного Мишеля. Он поднялся по лестнице на второй этаж, затем на третий, а потом застыл у основания лестницы в башенку, не трогая колокольчик, но прислушиваясь к голосам.

- Принято так, - вздохнул Мишель и сел на кровать, положил руки на колени очень прилично. – Если девушка никого не любит и слишком молода, чтобы быть замужем, она носит белые или светлые платья, не открывая ни одну часть своего тела. Если она влюбляется, то может надеть платье розового или голубого цвета, открывающее шею.

Белотти застыл, слушая это с таким интересом, с каким никогда не слушал даже сплетни в светском обществе.

- Когда же девушка хочет показать, что не прочь познакомиться или пообщаться с кем-то поближе, она может надеть платье зеленого или желтого цвета, открывающее руки и шею, но не плечи. А уже когда…

Он замолчал, а Франциско чуть сам не покраснел. Как же Мишель умел говорить, что даже рыжий мерзавец смутился вместе с ним?! В такие моменты у младшего и последнего Ду Лонвалля был такой голос, что даже «раз, два, три» он наверно сказал бы эротично.

- Когда что? – переспросил Франциско на радость Жана, который, в отличие от друга, знал весь ассортимент в шкафу Мишеля. И точно помнил, что там было зеленое платье. И розовое. И белые.

- Когда она уже… ну… - Мишель вообще затих.

- Не девушка? – усмехнулся Франциско, решив ему помочь.

- Тогда надевает красное, открывает шею, плечи и руки, - парень провел по своим рукам от плеч до запястий, по-прежнему не глядя на рыжего.

- Здорово. Реально. А ты, кстати, очень похож на девушку, правда. И тебе очень идут платья, - Франциско не льстил, он говорил чистую правду. И еле сдерживался, чтобы не ляпнуть: «И для кого же ты, дорогуша, надел розовое?.. Видать, влюбился, но знакомиться поближе еще не желаешь?»

Очень хотелось верить, что в него, в Белотти.

* * *

Мишелю все же пришлось сидеть в обществе этих странных мужиков, потому что котенка наверху оставлять в самом деле было нельзя. Поэтому парень сидел на ковре возле журнального столика, а Франциско и Жан сидели друг напротив друга на диванах и продолжали беседовать. Потихоньку их беседа скатывалась на совсем уж плоские и пошлые темы, но Мишель будто оглох, забавляясь с котенком. Он был сладкий, это точно. Замечательный котенок. Такой маленький, что еще совсем не тянул на подросшего котика, он умещался даже на женской ладони Мишеля, только тонкий пушистый хвостик свисал. Котенок был полностью черный с голубыми глазами и белыми «носочками» на задних лапах.

Мишель сюсюкал с ним и тискал так, что Франциско и Жан периодически косились на это все и вздыхали. Один с умилением, другой с неприкрытым вожделением.

У Жана даже закрадывались мысли, что таких девушек не бывает, Мишель лучше девушек, потому что они развратные, много знают и воспитаны так, что даже игра в «невинность» им не помогает.

Ду Лонвалль не играл в невинность, он был совершенно наивен в том самом вопросе. По крайней мере, так казалось Эверсу.

На лбу Белотти можно было сделать татуировку: «Хочу такого мальчика», судя по тому, как он смотрел на белые лодыжки, не закрытые чуть задравшимся платьем.

Мишель сидел по привычке чуть боком, прислонившись спиной к сиденью дивана, где сидел Жан. Коротким, аккуратным ногтем трогал мягкое кошачье тельце. Котенок лежал у него на коленях, раскинув лапы, и наслаждался жизнью, зажмурившись и понимая, что такое «счастье» в самом философском смысле этого слова. Он урчал, как маленький моторчик, а Мишелю хотелось сказать кому-нибудь: «Смотрите, он урчит», но он совсем не был уверен, что Жан и Франциско из тех мужчин, что смотрят, когда им говорят: «Посмотри!».

Котенок сначала игрался с волосами Мишеля, лапами пытаясь схватить свисающую прядь. А потом, когда парень опять пощекотал его ногтем, котенок укусил его за палец, схватившись за него мелкими зубами и для надежности прихватив лапами.

Жан подумал, что ему интересно, чувствует ли Мишель этот укус вообще? Наверно чувствует, руки-то давно прижились.

- Как назовешь? – не выдержал Белотти. Ему просто физически необходимо было что-то сказать.

- Тэкери, - отозвался Мишель, но не сразу. – Как звали кота в истории про ведьм Сандерсен, - он едва заметно улыбнулся.

- Пойдем, налью ему хоть молока, - Жан встал и пошел на кухню, парень тоже поднялся и понес котенка туда же, прижимая его к себе. Франциско проследил за ними взглядом и вздохнул.

Ну конечно. Правило жанра – «она» обязательно останется с хорошим главным героем. Но ведь есть и отступления от жанра, которые так любят авторы? Например, бывает так, что «она» влюбляется в «плохого парня», и он становится хорошим.

«Да уж, ну и мысли пошли», - подумал Белотти, закатив глаза.

А Жан хоть и был хорошим другом, но обрадовался, оказавшись с парнем наедине. Когда он с Мишелем был тет-а-тет, уже не было легкого веяния комплексов по вине Белотти. Ведь Франциско на  фоне относительно скромного друга смотрелся просто роскошным идеалом.

А Жан тускнел. Но сейчас, на кухне, он был намного лучше приятеля, налил в блюдце молока и поставил на пол, Мишель опустил котенка рядом. Запер дверь на задний двор, чтобы Тэкери никуда не убежал.

- Платье красивое, кстати, - сообщил писатель, а парень прикусил незаметно щеки изнутри, стараясь не улыбнуться. Не позволяя эмоциям прорваться, потому что он был рад, что Жан заметил.

А Жан заметил, да еще как. Теперь он ясно видел разницу между теми платьями, что были раньше, и тем, что было на парне сейчас. Но больше всего его интересовал даже не нежно-розовый цвет, а открытая шея. И все-таки, она тонкая и наглая. По ней еще пару недель назад хотелось надавать, а теперь хотелось только прикоснуться.

Но об этом лучше не то, что не мечтать, а даже не думать. Ибо извращение, да еще и недоступное извращение.

Мишель просто кивнул в ответ на замечание про платье, а Жан тут же решил, что сошел с ума. Это же надо было, сделать комплимент парню… Идиот. К «милому гостю» Эверс вернулся в одиночестве, котенка оставили наслаждаться молоком, а парень ушел наверх, к себе, устав от голосов и общества.

- Так что ты там хотел выяснить про него еще? – уточнил Жан, усевшись на диван и раскинувшись поудобнее.

- Мадам Мортон сказала, что из-за такого количества иммунопонижающих и антибиотиков у него что-то не в порядке с организмом. Ну, то есть, у многих парней в его возрасте жуткая щетина на морде, а на ногах заросли. Мне вот интересно, об этом ли она говорила? Да и вообще, врачи давно доказали, что у тех, кто живет практически в четырех стенах, тело развивается медленнее или вообще хуже, чем у тех, кто живет, к примеру, на ферме. У деревенских в одиннадцать лет уже стоит на полвторого, а у детишек аристократов все эстетично и наивно. Вот мне и любопытно, что у него под платьем…

- Фран, ты дегенерат… - Жан хлопнул себя ладонью по лбу, в правой руке держа бокал. Закрыл глаза и покачал головой. – Нет, реально. В хлам нажрался и бредишь.

- А что такого? – удивился Белотти. – Он же мальчик, а не девочка. К девочке я бы под юбку проверять наличие гормонального роста не полез. А вот с мальчиком – почему бы и нет? В конце концов, если все так, как  я думаю, то не в порядке у него только с головой. А мозги для секса не так уж нужны.

- Да что ты несешь?! – возмутился Жан. – Какой секс?! – он крикнул, а потом спохватился и уже шепотом повторил. – Какой к черту секс?!.. Ты еще предложи мне ту же Эмили Седью, я вообще не удивлюсь!

- А тебе никто и не предлагает, - пожал плечами Франциско. – Я о себе.

Жан опешил и вообще потерял дар речи.

- Ты сам уйдешь, или тебя выпинать? – уточнил он наконец. Белотти засмеялся, довольный собой.

- Нет, я останусь. Я же уже почти хороший, так что за руль мне нельзя. А такси не вызову, потому что машину оставлять тут не хочу. Так что, изволь принять гостя по всем правилам этикета, - он расплылся в улыбке.

- На третий этаж ни ногой, - мрачно сообщил ему Жан условие.

- Как скажешь, - кивнул Франциско, прекрасно зная, что может даже слово дать. Его же слово. Как дал, так и обратно забрал.

- По крайней мере – без меня, - уточнил Эверс, поняв, что друг так просто не сдастся. А позволить ему одному совершить преступление над личностью – все равно, что совершить его самому.

Поэтому лучше быть подельником, чем бездельником и получить хотя бы заслуженно, а не просто так.

- Вот! – с интонацией «правильно!» выдал Белотти и подмигнул другу. Жан закатил глаза.

* * *

В комнате пахло кокосом, насколько Франциско понял – из открытой двери в ванную. На прикроватном столике тускло горела маленькая лампа, которую Мишель не выключал, потому что не любил спать в темноте в пустом доме.

Пока не было Жана, он боялся привидений, а когда писатель переехал сюда, Мишель сам стал «призраком», пугающим соседа, но радующимся, что больше не один. А отвыкнуть спать со включенным светом не мог.

 Белотти был уже не так сильно пьян, как пару часов назад, поэтому движения свои контролировал. По лестнице он поднялся вообще бесшумно, а к кровати подкрался тише мыши. Жан остался на третьем этаже, в пустой комнате, глядя в окно на двор. Один фонарь возле ворот так и горел с перебоями, то приманивая, то отпугивая мошек. Эверс решил не принимать активного участия в издевательстве над безответным и беззащитным, а потому просто присутствовал, чтобы в случае перебора предотвратить что-то нехорошее. А то кто знает этого Франциско?..

Точнее, Жан его слишком хорошо знал, а потому мог с уверенностью сказать, что уж рыжий-то своего не упустит, если оно само идет в руки или хотя бы не убегает. Вдруг ему придет в голову все же обидеть парня?

Но пока все было тихо.

Франциско смотрел на спящее «приведение» с удовольствием. Расслабленное лицо и правда выглядело младше, чем должно было. Мишель спал, раскидав руки, одну вытянув в сторону, а вторую согнув и положив на подушку, так что пальцы сами собой сгибались. Волосы растрепались, челка уже не так строго закрывала лоб, а на губах была легкая улыбка. Мишель был накрыт тяжелым покрывалом до самого пояса, так что видно было только верх длинной ночной рубашки. Она, как и платья, закрывала все тело до пят. И имела длинные свободные рукава, но шея и ключицы были открыты, на ключичной ямке должен был быть завязан бантик из тонких ленточек, но они развязались и просто лежали.

Белотти встал в основании кровати и, наклонившись вперед, взял край покрывала в руки, потянул его наверх и на себя, чтобы не разбудить парня. Зря боялся. Потому что Мишель спал, как убитый, его сон становился чутким только ближе к утру, которым сейчас на дворе даже не пахло. Зато там пахло цветами из сада, что умиротворяло всех троих – Мишеля, Франциско и Жана, который сгорал от нетерпения и любопытства.

Покрывало оказалось стянуто и уронено на пол перед кроватью, а рыжий маньяк уставился на тело под полупрозрачной длинной рубашкой с вожделением. Все же, лет пять Мишель точно носил корсет каждый день, он сделал его талию чуть уже, чем она должна быть, а нижние ребра сдавливал так, что силуэт изменился. Корсет закрывал вообще весь торс, пока парень ходил в платье. Сзади - до лопаток, спереди доходил до уровня подмышек. Так что ребра были утянуты, а вот все, что ниже пояса, оставалось примерно таким же, как должно быть – подвздошные косточки чуть сильнее, чем нужно, раздвинуты, разве что.

 В общем-то, надо сказать, что Белотти представлял себе идеальную фигуру для парня с нетрадиционной сексуальной ориентацией именно так. То есть, для пассивного парня, которым Мишель если и не был, то его сделали бы принудительно.

Франциско на цыпочках подобрался обратно к люку и выглянул.

- Эй! – позвал он шепотом, так что Жан дернулся и посмотрел наверх. Белотти усмехнулся. – Хочешь посмотреть?.. – предложил он, подвигав бровями.

Эверс набрал воздуха в легкие, чтобы ответить «нет», но его фантазия уже пошла буйным шагом далеко-далеко. В конце концов, он был писателем, а у них всегда дикое воображение.

Поэтому Жан вздохнул, промолчал и тихо поднялся наверх. Вздрогнул, увидев, что покрывала уже нет, но разочаровался, поняв, что рубашка опять, как платье, все закрывает. Он заметил, что Франциско ехидно лыбится, так что на его щеках появились ямки, а глаза сузились и стали ядовитыми, поэтому Жан быстро сделал лицо кирпичом, скрестил руки на груди и встал слева от кровати, делая вид, что ему совершенно плевать. Но все равно смотрел. В основном – на лицо Мишеля, такое милое во сне. Но он готов был соврать, что просто следит, как бы парень не проснулся случайно.

Франциско вдохнул поглубже, задержал дыхание, чтобы руки не дрожали, а потом медленно начал поднимать рубашку на «призраке», задирая ее. Жан закрыл глаза, не глядя, а вот Белотти наоборот – смотрел, не отрывая взгляда, чуть ли не облизываясь. Он не ошибся, его догадка была на все пятьсот процентов верна. Очень хотелось погладить ноги «призрака», чтобы почувствовать, что они не идеально гладкие, но совсем не такие, как обычно у парней его возраста. Когда Франциско встал одним коленом на кровать, чтобы не упасть, и потянул рубашку выше, закатывая ее уже почти неприлично, Жан все же посмотрел. Передернулся опять, а дрожь дошла до района ширинки, заставив там все слегка оживиться. Он посмотрел оценивающе на представшую его глазам сцену и подумал, что все свои догадки Белотти уже вроде проверил, пора бы и отстать от ребенка.

- По-моему, ты перебарщиваешь, - мрачно сообщил он с улыбкой. А Франциско приложил палец к губам и усмехнулся. Ему было весело. Он поднял голову и посмотрел на лицо Мишеля, а потом опять уставился на задранную рубашку, облизнулся, прикусил губу. Дальше задирать было опасно, потому что парень мог проснуться. А потому Франциско просто осторожно просунул под рубашку руку, предварительно сняв с нее часы.

Жан побагровел и прищурился.

- Какого хрена… - шепотом начал возмущаться он.

- Тихо ты, - огрызнулся Белотти, а сам наконец прикоснулся к ткани белья. Еще раз, потом опять. И осклабился. Нет, с телом у парня все было в порядке. Разве что не так сурово, как у мужиков. Мишель вдруг выгнул шею, замычал что-то сонно, и Франциско еле успел убрать руку, как парень перевернулся на бок и обнял подушку.

- Блин, а как теперь обратно?.. – Франциско вдруг понял, что задранную рубашку уже не опустить незаметно, а когда Мишеля накроют покрывалом, он это точно почувствует.

- Как хочешь, - фыркнул Жан и довольный собой, своей непричастностью и всем остальным пошел к люку. Игнорируя шипение приятеля, спустился вниз и решил подождать возле лестницы, как и собирался.

А в спальне Его Величества тем временем началось самое интересное, что Жан пропустил, но совсем об этом не жалел. Мишель все же проснулся, а затем Эверс прикрыл глаза и расплылся в улыбке, услышав звонкий шлепок, потом звук удара, затем крик, а после этого мычание. Заскрипела большая кровать, на которой призрак подрался с маньяком, спинка кровати ударилась о стену, что-то упало и разбилось, шуршали простыни и подушки, мычание не прекращалось.

Это Франциско зажал Мишелю рот ладонью, чтобы он не кричал и не кусался. Изначально же, когда парень проснулся, он едва не лишился и так не слишком сильного рассудка, машинально отвесил придурку пощечину, Франциско не ожидал и свалился с кровати, Мишель завизжал, но Белотти уже вскочил и зажал ему рот, забираясь на кровать и не давая вырваться. Если бы  Ду Лонвалль мог, он бы голосил, как девица, увидевшая таракана, но ему не давали, а потому парень просто возмущенно мычал и таращил глаза, дергал ногами, так и не закрытыми задранной рубашкой.

Так страшно ему никогда в жизни не было, не считая того самого случая с руками и отцом, а Франциско вдруг подумал, что если бы не Жан, сейчас бы все это из веселого недоразумения перешло в совсем не веселое издевательство над одним глупым привидением. Потому что тело было ненормально привлекательное. Где надо мягкое, где надо упругое, где нужно, торчали косточки, но силенок «призраку» не хватало, чтобы вырваться.

Жан забеспокоился, решив, что как-то затянулась шутка, даже если сначала Франциско пришлось его заткнуть, а то соседей перебудил бы. С его голосом это было вполне реально.

Но Белотти увлекся, и парень под ним замер, испугавшись окончательно и решив, что надо перестать вырываться. Ведь дядя говорил? Говорил. А значит, он был прав. Чем меньше сопротивляешься, тем лучше будет. Франциско ничего не делал, он просто смотрел на Мишеля и получал удовольствие от ситуации. Ему и самому было лень преодолевать совсем не слабенькое и не унылое сопротивление. Мишель не «ломался», как принято говорить. Он вырывался всерьез, совсем не радуясь такой перспективе.

- Он же дурак еще, дорогуша, - улыбнулся вдруг почти дружески, доверительно прошептав. – Не поймет, пока сам не скажешь, - пояснил и наклонил голову, поцеловал парня в плечо через ткань рубашки.

Мишель был в корне не согласен. Со всем сразу. С тем, что к нему в спальню ворвались посреди ночи, с тем, что его видели почти без одежды, с тем, что ему наставили синяков по всему телу, пока усмиряли. С тем, что вообще к нему прикасались, с тем, что Жан дурак. Вот с последним он был настолько не согласен, что готов был сам ударить Белотти, но не был уверен, что не получит в ответ крепкую затрещину. Ведь на него скидка «Женщин бить нельзя» не распространялась.

- А я бы тебе приятно сделал… - продолжал шептать Франциско, целуя его плечи все так же, через рубашку, чтобы парень не начал вырываться опять. Мишель лежал и еле дышал носом, отчаявшись уже убрать чужую руку от своего рта. Смотрел в потолок, изредка вздрагивая. А кожа, которую холодил сквозняк из приоткрытого окна, обрела не свойственную ей чувствительность, парень почувствовал неожиданно неприятное прикосновение чужой одежды. Точнее, Франциско лежал между его бедер, раздвинув их в процессе борьбы, а потому соседство грубой ткани его джинсов и нежной кожи было каким-то неприятным. Даже омерзительным. Но пока что Белотти не делал ничего страшного, ничего страшнее, чем то, что делал дядя Стефан. Тот тоже целовал только через одежду.

- Давай? – повторил Франциско, а Жан наконец услышал и стал подниматься, горя желанием послать друга в задницу, а потом в клинику не для психов, а для придурков. – Я буду уезжать, а ты меня ждать. Я же тебя не обижу, правда… Ну, раз в неделю, разве что, - рыжий захихикал, и тут Жан наконец вылез из люка. Его затрясло.

- Какого… - у него дыхание перехватило от возмущения. Вообще-то, в оригинальной версии все задумывалось просто, как проверка каких-то дурацких догадок! И совсем не планировалось, что придурочный Белотти будет лежать на призраке его мечты, да еще и музе по совместительству!

Но Франциско, как всегда, козел и сволочь, все перевернул себе на пользу.

- Все-все, - он засмеялся, вставая и отпуская парня, будто ничего и не предлагал. А ведь его планы шли уже очень далеко. Жан же уставился на него в упор, одними губами выдавая все познания в матерных выражениях, чтобы не выдать их вслух, при Мишеле. Франциско продолжал лыбиться, уже даже уползая вниз по лестнице.

- Он тебе ничего не сделал? – неуверенно спросил Жан, чувствуя одновременно и вину за то, что разрешил какому-то задрипанному Белотти заниматься черт знает, чем в его доме, и неловкость за то, что извиняется перед этим невменяемым парнем. Раньше он никогда не бывал в такой ситуации. А что, если сейчас Мишель разрыдается, и надо будет его утешать?

Не то, чтобы Жан не хотел, он очень хотел его прижать поближе к себе, но совершенно не умел утешать. Понятия не имел, как это делается.

А вот Мишель неожиданно не разрыдался и не бросился к нему в объятия с признаниями в любви. На последнее Жан и не надеялся, конечно, но все равно представлял иногда подобный вариант развития событий.

- Уходи, - мрачно попросил парень, глядя на него в упор.

Жан от неожиданности пару раз тупо моргнул.

- Что?

- Убирайся отсюда, - нежного и милого мальчика будто подменили, оставив вместо него невероятно капризное существо с холодным взглядом. Красивые глаза, которые выглядели очень мило, даже будучи немного косыми, сейчас выглядели совершенно не так.

Каждый человек может выглядеть по-разному в независимости от своего желания. В один день без макияжа любая дамочка выглядит отвратительно, а в другой день, ничем не отличающийся от того, она в том же виде выглядит прекрасно.

 Сейчас Мишель выглядел весьма неприятно. А что поделать, если он в очередной раз разочаровался в людях. И он совсем не был таким тупым, каким казался Белотти. Он прекрасно понимал, что Жан знал обо всем этом. О «шутке» посреди ночи. Сам парень не был в курсе, не видя себя со стороны, но вот Эверс уловил в нем какую-то странную черту… Наверно, это была та самая нотка шизо-какого-то расстройства, передавшегося по наследству от папочки. Потому что сразу стало как-то жутко, причем не в мистическом смысле, как обычно, когда играл рояль посреди ночи, а во вполне нормальном. Нормальные люди психов боятся, потому что они непредсказуемы. А Мишель был непредсказуем вдвойне. Нет, втройне. И нельзя было точно сказать, схватится он за ножницы, как покойный дедушка, или нет.

- Как скажешь, - Жан выставил вперед руки, растопырив пальцы и будто показав, что ладони у него пустые. Отступил назад и, развернувшись, быстро спустился по лестнице. Мерзавца Белотти уже не было, этот урод ушел спать.

* * *

- Я же не знал, что он так отреагирует! – Франциско почти обиделся, что его с утра пораньше выпроваживали почти пинками. Злой и не выспавшийся Жан смотрел на него не хуже, чем Мишель на него самого прошлой ночью. На Белотти подействовало, он опять отрывисто извинился и ушел к своему «Мерседесу».

Жан и сам только утром понял, что нельзя было разрешать Франциско делать это. Но они оба были пьяны, поэтому слабое оправдание все же есть.

Эверс был уверен, что парень будет ходить по дому мрачно, как тень, напоминая своим присутствием о содеянной глупости. Но он не вышел из комнаты вообще, а когда Жан отвлекся и пошел на кухню, исчезла и корзинка с крыльца, и котенок вместе с коробкой, где лежало свернутое одеяло.

Жан даже решился пойти наверх и посмотреть, в чем дело, но когда вошел в комнату с выбитой, да так и оставшейся на полу дверью, увидел, что люк в потолке закрыт. Он сначала опешил, а потом понял, что на люк просто надвинут ковер, поэтому ничего не видно.

Мишель был категоричен.

А еще он сидел в комнате, прижавшись спиной к изголовью кровати и вытянув ноги, обутые в черные пуанты. У него было отвратительное настроение, на юбке серого, как дым, платья лежал, свернувшись в клубок, Тэкери. Мишель его рассеянно гладил, глядя в стену.

Котенок запищал уже часа в четыре дня, когда проголодался. Пришлось вылезать из «склепа», Мишель отодвинул ковер от люка, взял противного кошака и пошел вниз, надеясь, что не столкнется с Жаном.

Эверс наконец снова сел за книгу, написав, что главный герой совершил большую ошибку. И, кажется, на этом его красивая мистическая любовь к призраку поместья закончилась, так и не начавшись. Точнее, он-то еще продолжал любить, но вот призрак оказался слишком тонкой души существом. А еще главный герой начал снова бояться своего «сожителя», опасаясь, что нервы «призрака» не выдержат, и он сделает-таки что-нибудь. Не с соседом, так с собой.

Эверс вздрогнул, когда услышал шаги по коридору и писк котенка. Выглянул, увидел серое платье и понял, что все хуже некуда. Если уж он серое надел…

Мишель услышал, что за ним кто-то идет, но не остановился. Обеспечил Тэкери молоком в блюдце, а потом сел за маленький столик на кухне и уставился  в окно.

Жан постоял в дверном проеме, думая, что же такого умного сказать. Но тут Ду Лонвалль напугал его в конец, заговорив сам, но явно не с Эверсом.

- Говорят, что дикие звери боятся огня. Правда? Не знаю. Наверно правда. Почему?

Он повел плечом, откинулся на спинку стула и засмеялся тихо, не глядя на Жана. Он сидел боком к нему, так что писатель ясно видел лицо «призрака». Оно все же было не совсем нормальным. Точнее, не само лицо, с ним-то все в порядке было. Но выражение…

- Может потому, что у них нет разума? Как у меня. Да, у меня его нет, - он опять зашелся тихим смехом. – Звери боятся огня и не подходят к нему. В то время как огонь греет людей и отгоняет зверей. Правда забавно? Да, очень, - снова смех, а Жан остался, чтобы дослушать, уверенный в том, что этот монолог вовсе не к нему обращен. – Прямо, как я, - шептал он, будто обращаясь к котенку. – Как огонь. Только меня боятся не звери, а люди. Ну, так ведь и я не огонь. Так что я отгоняю людей, да. У меня нет разума, как у огня, а пламени на все наплевать. Оно лишь уничтожает и очищает, а я могу только отпугнуть. И люди от меня бегут, как звери от огня, не зная, что я могу согреть. Могу? Могу, - заверил он пустоту.

А потом повернулся вдруг к Жану и улыбнулся уголком губ.

- Ты, как зверь, Жан. Ты дикий и глупый. Не я, а ты. Ведь я тебя не боюсь, - он улыбнулся шире, так что Жану стало жутко. Эта улыбка в комплекте с блестящими светлыми глазами навевала страх. Такой первобытный, что Эверс себя в самом деле чувствовал тупым животным.

- А Франциско, как факир. То сунет руку в огонь, то отдернет. И всем улыбается, играет на публику. Делает вид, что ему совсем не больно и не страшно делать это каждый раз снова и снова. А в самом деле обжигается и долго залечивает раны, он просто научился не чувствовать боль. Так почему ни ты, ни он не можете просто принять огонь таким, какой он есть?

- Ты бредишь, - покачал головой Жан и отступил. Мишель резко встал и наклонил голову к плечу.

- Я брежу? Я не брежу, - быстро выговорил он и засмеялся тихо и высоким голосом. – Разве я не прав? Почему ты не хочешь признать, что живешь ради смерти? Ты живешь, чтобы умереть, Жан. Даже твой друг живет, чтобы выжить, а ты живешь в ожидании сожжения. А зачем? Если просто можно согреться? Думаешь, у тебя есть разум? Тогда почему его нет у меня? Почему ты «нормальный» и бежишь от того, что совсем не страшно, а я ни от чего не бегу, и со мной что-то не в порядке? – он опять улыбнулся широко, наступая на Жана, делая шаг за шагом, медленно, плавно. Писатель пятился.

- Слушай, заканчивай, ты меня уже достаточно напугал, - он попытался все свести в шутку, но скорее, чтобы успокоить себя, чем парня.

- А хочешь, я тебя сожгу? – улыбка не шевелилась, Мишель говорил сквозь зубы и даже не моргал, так что его глаза остекленели и ненормально блестели, глядя прямо на Жана, прожигая его насквозь.

- Не надо никого жечь, ради бога, - попросил Эверс, глядя по сторонам в поисках тяжелых предметов. Не чтобы обезвредить сумасшедшего Мишеля, а чтобы вовремя убрать из поля его зрения, а то вдруг Ду Лонвалль схватит что-нибудь и врежет ему?

- Ты знал, что любовь сжигает?.. Не в прямом смысле, а в переносном? – уточнил Мишель, не меняя выражения лица.

- Слышал где-то, - как можно равнодушнее ответил Жан, стараясь никак не выдавать панику.

- Странно, правда? Любовь никогда не греет, она только обжигает и причиняет боль. Но она такая интересная, что игра стоит свеч. Свеч! Смешное совпадение, да? Свечи зажигаются огнем. А воск тает и плавится, исчезает, теряя форму и превращаясь в ничто, прямо, как твоя жизнь, когда влюбляешься. Франциско тоже хочет сгореть, но его никто не любит, а сам он полюбить не может. Он, как незажженная свеча.

«Полный бред»… - Жан подумал это, и его немного затрясло. Мишель уже совсем не казался милым и глупым. Он казался психопатом.

В конце концов, он им и был.

«Я тупой… Это единственное, что он сказал верно», - решил Эверс и понял, что уперся во входную дверь.

- Но дело в том, что когда воск плавится и стекает, из него можно вылепить все, что угодно. Новую жизнь, нового себя. Поверь мне, Жан.  Сгореть не так уж страшно. Хотя… - он вдруг моргнул и отвел взгляд, не переставая безумно улыбаться. – Наверно я тебе просто не нравлюсь. В конце концов, есть же разница между зажигалкой, спичкой и камином? Кто я для тебя? Зажигалка, спичка или камин?

«Хренов холокост», - нервно захихикал Жан в собственных мыслях.

- Костер, - выпалил писатель и понял, что слушает все, что ненормальный Мишель говорит. Более того, он вникает в этот бред и следит за темой разговора. И даже ответил честно.

- Знаешь, лестно, - усмехнулся Мишель. – Тебе же все равно. Ты писатель-ничтожество, твои книги никто не покупает, так сказала Мадлен. Ты – никто, ты приехал сюда, чтобы написать что-то стоящее. Откуда же тебе было знать, что в доме начнется пожар? Что здесь будет костер? А ты останешься на пепелище один. Если останешься, конечно, - Ду Лонвалль искренне верил в то, что говорил. Более того, страшным было не это, а то, что он не просто верил, он мог это сделать. Невзирая на то, что имел в виду.

- Так чего ты хочешь?.. – вроде бы правильный вопрос подобрал Жан, решив, что пока Мишель вполне адекватен, не слишком опасен.

Но когда парень неожиданно сделал шаг к нему, остановился в пяти сантиметрах, почти касаясь, Эверс побелел. Он буквально почувствовал, как холодеет тело.

- Хочу тебя сжечь, - пояснил Мишель. Он даже выглядел ненормальным, волосы чуть растрепались, безумная улыбка влажно сверкала, а глаза блестели и почти горели, не смотря на свой светлый цвет. – Ты еще не понял? – он поднял брови и прикусил губу. – Я тебя люблю, - прошептал, медленно изогнувшись, прямо в ухо Жана. А потом протянул руку назад и потянул замочек «молнии» на платье вниз, расстегивая его. Жан услышал этот звук и опять вздрогнул, не в силах поверить.

«Он болен. Ему надо лечиться, ему всерьез надо лечиться, ему надо не иммунопонижающие пить, а какие-то таблетки от шизофрении».

Тем не менее, хотелось так сильно, что Жану было все равно – нормален парень или нет. Он казался таким невероятным, таким доступным прямо сейчас, что писатель совсем разум потерял.

- Любишь?.. – переспросил он, глядя, как Мишель одной рукой, затянутой в перчатку, спускает платье с плеча. И Ду Лонвалль уловил это сомнение в его взгляде, глаза вспыхнули с новой силой, будто в зрачках разгорелось пламя.

- Я не могу без тебя жить. Огню нужно что-то жечь, ведь так? А если он окажется один среди голых холодных камней, он погаснет, - пояснил он шепотом, опять начиная хихикать. Стоя вплотную к Жану и глядя ему в глаза, так что писатель забыл, как надо моргать. А Мишель стянул ворот платья и со второго плеча тоже, так что шея и плечи остались открыты, а рукава сползли. Парень сдернул с рук перчатки, откинул их куда-то и прикоснулся пальцами к лицу Жана. Улыбнулся, а потом шепнул прямо писателю на ухо. – Под ним ничего нет, - и опять засмеялся. Эверс передернулся, почувствовав, что ему уже очень даже хочется. А потому он дрожащими руками обнял Мишеля и прикоснулся к его спине. Никакого корсета не оказалось, под платьем в самом деле ничего не было. А спина была раскаленной, будто парень заболел. Хотя, может это из-за обострения расстройства?..

- У тебя температура, - сообщил Жан автоматически, а потом уставился на шею, которая была прямо перед ним, потому что кончиком носа Мишель касался уха писателя.

- Смотри, не обожгись, - усмехнулся он в ответ и поцеловал Жана в шею уверенно, точно зная, что уж дядюшке Стефану такое нравилось, почему Жану не понравится?

Дальнейшее писатель осознавал плохо, будто глядя на себя со стороны и никак не в силах поверить, что это он. В глазах после такой нежности потемнело, он схватил парня за плечи, стиснув их до синяков, и толкнул к стене возле лестницы, прижал к ней, бешено сверкая глазами.

Что на него нашло, Жан не понимал, но одного взгляда на улыбающегося Мишеля хватило, чтобы понять – Ду Лонвалль того и добивался. Вымогатель и манипулятор. Он огромными, блестящими глазами смотрел на писателя в восторге, понимая, что Жан всю жизнь живет в своей скорлупке приличного человека, а в душе он просто дьявол. Круче Белотти, который лишь снаружи жестокий и грубый.

У Эверса в голове что-то взорвалось, как хлопушка, когда он дернул и так сползающее платье вниз, порвав его сверху, а потом заткнул хихиканье обратно в рот «призрака» собственными губами. Сначала только ими, а потом, когда Мишель с диким утробным стоном и готовностью отозвался, Жан перешел в наступление. Прижал его к себе посильнее, жалея, что собственная одежда мешает почувствовать чужое тело.

Парню приспичило поиграть, поэтому он вырвался, оттолкнув Жана,  поправил рукой порванный и съехавший верх платья, так что рукава все равно болтались, а плечи остались голыми. Эверс сначала подумал, что сам переборщил и все не так понял, смутился даже, отступив и прикрыв рот ладонью. Но Мишель сделал пару шагов к лестнице. Не отворачиваясь от писателя, принялся по ней медленно подниматься, одной рукой держась за перила, а второй за стену. Продолжая улыбаться и смотреть на Жана очень игриво. Писателя опять будто заколдовали или загипнотизировали, он смотрел на это снизу вверх, и его трясло.

А потом они сорвались одновременно – Мишель почти развернулся и метнулся вверх по лестнице, а Жан бросился за ним, схватил за подол платья и дернул вниз, так что парень упал, перевернувшись относительно удачно, так что приложился о ступеньки позвоночником. Жан тяжело дышал и чуть ли не пыхтел, волосы опять растрепались, выбившись из его короткого хвостика. А вид смеющегося, как последняя истеричка, Мишеля выводил из себя.  Парень приподнялся на локтях и попытался то ли вылезти из-под Жана, то ли подняться ползком по лестнице, но Эверс уже решил не добираться до кровати или хотя бы до ровного пола. Он принялся воплощать все свои ночные фантазии, придуманные за несколько недель в «Муриоре». Целовал, кусал, стискивал до боли. Всхлипы сумасшедшего были такими выразительными, что даже слышался хрип, а иногда и тихий визг, вырывавшийся из горла. Жан будто в самом деле горел, как обещал Мишель, его жгло от каждого прикосновения, а то, что парень не сопротивлялся или сопротивлялся очень лениво, подстегивало не хуже настоящего сопротивления.

Продолжая хихикать и раздражать этим Жана, Мишель повел плечами, а потом вытащил одну руку из рукава платья, чтобы обнять ею мужчину за шею. С Жаном происходило нечто, что Франциско охарактеризовал бы потрясающим глаголом «кошмарит», но так или иначе, писателю снесло крышу, он расстегнул штаны, не желавшие сниматься даже чуть-чуть, потому что цеплялись за мешающую часть тела. Очень мешающую часть тела. А Мишель порвал на нем рубашку, Жан даже не ожидал, что ему это окажется под силу, но быстро забыл и стиснул руками коленки парня, раздвигая их. Так что одна коснулась стены, а другая стукнулась о столбик в перилах лестницы. Эверс поерзал, устроившись поудобнее. Если, конечно, можно было назвать их положение на лестнице «удобным».

Рот Мишеля был приоткрыт, из него постоянно вырывались влажные вздохи. Парень прикрыл глаза, но все равно в них было такое вожделение, что Эверсу стало страшно – а вдруг он не оправдает ожиданий?.. Но как только он чуть-чуть, даже без злого умысла наклонился к Мишелю, тот прижался к нему, голой левой рукой обнимая, а правой трогая плечо писателя. Ду Лонвалль наклонил его к себе, так что Жан послушно принялся целовать его шею, с ума сходя от запаха кокосового мыла, приторных духов из стеклянного флакона с гравировкой и чего-то очень нежного. Возможно самой кожи. Правда этот детский запах тела уже перебивался запахом самого Жана. Откровенно мужским, смесью всего мужественного: пота, одеколона, дезодоранта, геля после бритья. И запаха, который выдавал его возбуждение.

Мишель продолжал озвучивать происходящее, да так, что Жан подумал – все бывшие Белотти и его самого никогда бы не смогли такие звуки воспроизвести. Хихиканье, стоны, мычание, переходящее в рычание. Последнее очень сильно пугало, потому что было не столько страстным, сколько сумасшедшим и диким.

Поза была неудобная, зато Жану понравилось, что не пришлось стаскивать с парня штаны, достаточно было задрать юбку платья и подвинуть к себе, так что Мишель опять случайно приложился коленкой о столбик перил.

Жан думал, что он закричит, но даже в первый момент «призрак» только прижал его поближе, согнул колени и задрал ноги так, что одна удобно оказалась на гладкой поверхности перил, а вторая постоянно соскальзывала со стены. Парень запрокинул голову, свободной рукой царапая стену, отдирая от нее кусок обоев. Но потом Жан его отвлек, двигаясь редко, но резко, так что каждый раз Мишель стучался спиной о ступеньки. Ему некуда было девать руки, поэтому он царапал грудь писателя, раз уж спина была закрыта рубашкой. Но не только царапал, он еще стащил резинку с волос Жана, чтобы не мешала, так что Эверс стал еще симпатичнее и естественнее, пыхтя, рыча еле слышно и сорванно дыша, глядя на захлебывающегося вздохами парня под ним. Мишель зажмурился, все же думая, что это потрясающе. Лучше не бывает, намного приятнее, чем казалось, и вовсе не больно.

Совсем не так больно, как отрубить обе руки.

Одну из красивых, женских во всех смыслах рук Мишель протянул-таки к лицу Жана, красному от напряжения и усердия, сосредоточенному. Коснулся его щеки и уставился на писателя немножко с ехидцей. По глазам можно было прочитать: «Вот ты и сгорел».

Его пальцы провели по щеке Жана, соскользнули будто случайно, ногти царапнули по губам, так что Эверс машинально приоткрыл рот.

Его лицо было всего сантиметрах в двадцати от лица «призрака», а указательный и средний пальцы Мишеля скользнули между его губами. Парень почувствовал жар и влажность, зашипел, а Жан его укусил.

Прямо, как котенок, но совсем не так нежно.

Мишель и правда Жана любил. Любил так, как никто и никого никогда не любил, он не был закован в рамки разумности, а потому и у любви рамок не было. Если бы за Жана надо было кого-то убить, Мишель сделал бы это, не задумываясь, а каждая секунда близости приносила такое удовольствие, что хотелось умереть, лишь бы не расставаться, не разлучаться.

Жан, дернувшись и застонав глухо, все же затих, рухнув сверху.  Мишель опустил ногу с перил на ступеньку, вторую тоже почти выпрямил, лежа и пытаясь прийти в себя. И нельзя было скрыть – он тоже удовольствие получил, Жан был не одинок. Писатель устыдился своего дикого поведения, отстранился и принялся застегивать штаны, а Мишель сел на ступеньке и одернул юбку, прилично ее поправил. Сунул руку в рукав, хотя ворот уже и съезжал с плеча до самого локтя.

- Еще хочу.

- Изви… Что ты сказал?.. – Жан подавился извинениями и уставился на парня.

- Еще хочу, - повторил Мишель, глядя на него. – А ты?

Лицо у писателя было потрясающее, он не ожидал такого. Вчера, когда Франциско всего лишь пошутил и немного переборщил, Мишель послал обоих в преисподнюю, а сегодня, когда Жан сорвался и такое вытворил… В первый раз, да еще на лестнице, грубо и все такое… И поди ж ты, «еще хочу»! Невероятное существо.

Жан решил, что и правда сгорел. Как феникс, вспыхнул, превратился в пепел и возродился, но уже совсем другим.  Психом Мишель больше не казался, он казался просто прелестным идеалом. Не смотря на то, что дурацкий оскал и бессмысленный взгляд остались. Но взгляд был не таким уж бессмысленным, как показалось вначале, в нем было то самое, что появилось только сейчас – легкое кокетство. И Мишелю, кажется, было совсем не стыдно. А если и стыдно, то очень незаметно.

- А можно?.. – тупо спросил Жан, вставая и подавая парню руку. Мишель тоже встал, прикрыл глаза на секунду, ощутив все прелести прошедшего сеанса любви.

- Нужно, - ответил он, не отпуская руку Жана. Выразительно посмотрел на остаток лестницы и коридор. Намекая.

Эверс вспыхнул, смутившись своей глупости, и легко, как перышко, поднял его на руки. Мишель выгнул бровь.

- Не тяжело?

- Лучше не бывает, - отозвался писатель, хмыкнув, донес его до «своей» спальни и усадил на кровать. И все же извинился. – Прости, не знаю, что на меня нашло. Не надо было…

- Не понравилось?

- Нет, очень понравилось!

- Это же я предложил, - удивился Мишель так же наивно, как удивлялся еще вчера.

- Ну, нельзя соглашаться на все предложения… Я должен был подумать.

- Франциско сказал, что ты не поймешь, если тебе не сказать, - пожал плечами парень, так что платье опять начало съезжать, Жан, приоткрыв рот, за этим наблюдал.

- Фра-а-анциско, значит… - тупо протянул он. А потом моргнул и посмотрел Мишелю в глаза. Парень улыбнулся нежнее некуда, так что писатель просто не выдержал, чувствуя, что его роман ужасов превратится в обычный роман или даже легкую эротику. На кровати было куда лучше и удобнее, это точно. И можно было полностью раздеться, чтобы одежда не мешала…

* * *

Следующим утром Жан проснулся счастливее, чем кто-либо на планете. По крайней мере, он так себя чувствовал.

Ночью, после третьего раза Эверс пытался уговорить Мишеля поспать, хотя бы попробовать заснуть, но парень заныл и потребовал еще. Писатель повернул неугомонного призрака к себе спиной, обнял, усмиряя, и зашептал в ухо, отодвинув растрепанные волосы.

- Поспишь, а завтра будет утро, новый день, наденешь то красное платье…

- Зачем?.. – уже сонно спросил Мишель.

- Потому что я хочу на тебя в нем посмотреть… И теперь уже можно, ты же говорил.

Жан думал, что парень смутится, но тот только хмыкнул. Вообще, выглядел Мишель неважно. То есть, Жан-то от этого вида был в экстазе, но если бы увидел Франциско, его черные брови поползли бы вверх и вверх, до корней крашеных волос. А потом Белотти уточнил бы: «Он в одиночку надувал шарики для вечеринки?»

Губы припухли и воспалились, вся шея, плечи и верхняя часть груди была покрыта алыми и бордовыми пятнами. Волосы растрепались, глаза были мутные и довольные, вид в целом усталый. А еще, если бы Мишель встал, он бы понял, как у него дрожат коленки, перенапряженные постоянно согнутым состоянием. Но вставать ему не грозило, потому что тело возмутилось бы и воспротивилось такому насилию над собой.

* * *

С утра Жан был в экстазе. Сходил вниз за пирожками на крыльце, потом все это уложил на блюдо, приготовил чай, отнес поднос в спальню и поставил на письменный стол рядом с машинкой, решив дождаться, когда Мишель проснется.

А пока он был в царстве Морфея, Эверс принял душ, накормил котенка, запер его вместе с собой и «призраком» в спальне и уселся за работу, принялся строчить с такой скоростью, что сам удивлялся. Вдохновение просто не отпускало его из мягких, нежных лап. Рук. Женских таких, с закругленными розовыми ноготками.

Муза спала, не обращая внимания на стук клавиш печатной машинки. Мишель обнимал подушку, накрывшись одеялом, хоть его руки и было видно. Губы вернулись в нормальное состояние, разве что чуть ярче были, чем обычно. Он почти урчал, как Тэкери, пригревшийся возле бока хозяина. Большие кошачьи уши подрагивали, а Мишель лежал и не чувствовал, как к нему прикасается шерсть котенка.

Но наконец проснулся. Он медленно открыл глаза, перед ними все плыло, как после алкогольного отравления. Но потом Мишель понял, что его вчера опять переклинило.

«О, боже…» - подумал он, испугавшись, что в беспамятстве, не контролируя себя, наговорил Жану глупостей, а тот испугался и сбежал.

Но нет, Эверс сидел за столом и вдохновенно печатал, почти заканчивая роман, который до этого лишь мучил, выдавая каждый день «норму».

Всегда у Пардью Ду Лонвалля младшего после припадков оставалось ощущение, что он спал и ничего не делал. Иногда он терял после этого память, а иногда все вспоминалось, как сон.

Вот и сейчас это казалось нереальным, но четкие, яркие образы про лестницу, а потом кровать всплывали один за другим. Парень побелел, а потом покраснел, пошевелился и попытался незаметно от Жана встать. Встать-то получилось, разбудив Тэкери, но вот ощущения были расчудесные. И болело даже не самое стратегическое, а ноги. Очень болели мышцы ног, а все остальное можно было перетерпеть. Ноги гудели…

- Доброе утро, - улыбнулся, но не обернулся Жан. И правильно сделал, он просто догадался, что парень с утра застесняется. Мишель побагровел и схватил с кровати одеяло, накрылся им от шеи до пят.

Молча и медленно выполз из спальни, прикрыв дверь, чтобы Тэкери не убежал. Жан вздохнул, улыбнувшись. Он не обиделся, потому что именно этого и следовало ожидать. Это же Мишель.

Он отмокал в своей ванной, лежа расслабленно и закрыв глаза. Долго и лениво намывался, получая удовольствие от каждой секунды жизни. А что еще нужно, если он решился на такое, да еще и получил взаимность в ответ? Жан наверно не против. А вдруг он его даже любит? Тоже влюблен, как и Мишель?

Но тут же пришли мрачные мысли. А вдруг Жан просто использует его, сумасшедшего призрака, ради вдохновения, а когда допишет роман, смоется и ищи его потом?..

Об этом думать не хотелось.

Мишель выполз из ванной, нещадно потрепал волосы полотенцем, чтобы они быстрее высохли, а потом заглянул в шкаф. То есть, сначала, как обычно, зашнуровал корсет, а потом уже решил надеть платье. Выбор был, как известно, большой. Но носить теперь можно было совсем не много. Черные, серые, зеленое и красное.

Парень усмехнулся, в памяти всплыла фраза Жана, которая, кажется, была настоящей. Про красное.

Поэтому он надел именно его, красивое и не такое уж пышное. Пятна на шее и плечах выглядели ужасно, но ведь он и не собирался выходить из дома. А вообще, можно прикрыть волосами.

* * *

Жан решил, что парень так и не выйдет из своей комнаты до конца дня. Смущен и все такое. Да еще и такое вчера вытворял… Вспоминать об этом было сладко.

Эверс удовлетворенно погладил стопку листов, потом сложил эту стопку в элегантный портфель, оделся поприличнее и решил съездить в город, отвезти готовую рукопись, раз уж теперь ему нельзя будет выходить из дома вообще. Следить, чтобы с Мишелем ничего не случилось, ведь любовь – такая штука, все время беспокоишься за вторую половинку. Если честно, то Жану и не хотелось выходить из «Муриора», но было нужно. И он решил, что пока парень убивается там от стыда, можно по-быстрому скататься на машине.

* * *

В доме никого не было. Мишель опустился на скамейку перед роялем, да так и остался сидеть. Даже слезы к глазам не подступили. Тэкери скакал рядом, пока парень рассеянно не посадил его к себе на колени и не принялся гладить. Котенок мурчал, жмурясь, ушастой головой обтираясь о жесткий корсет под платьем.

У парня был шок. Все оказалось так, как в его самых страшных предположениях.

Губы растянула ненормальная улыбка. Ну да, конечно. Как же могло быть иначе? Жан – нормальный мужчина, красивый, талантливый, добрый, ласковый, страстный. То, что нужно. И ему наверняка больше нравятся женщины. Нормальные женщины. А не сумасшедшие парни из заброшенных домов, да еще с такой биографией. Одни руки чего стоят, не говоря уже о не совсем здоровой психике.

С утра он просто сделал вид, что все в порядке, а теперь сбежал. Даже машины нет. Вещи дома, но ведь он мог их и оставить? Наверняка написал бестселлер, получит за него деньги, продаст «Муриор» или вообще про него забудет. И уедет жить куда-нибудь в Леон, к примеру. Или в Марсель.

Мишель рассеянно нажал на клавиши рояля, но музыка не тронула ничего в душе. Душа болела от предательства и не поддавалась утешению, поэтому парень встал, опустив котенка на пол, и пошел на задний двор дома. В сад, посмотреть вокруг, полюбоваться цветами. Теперь в доме только он, котенок и цветы. Какая ирония. Он пошел в лабиринт, лениво и медленно по нему шагая в красных пуантах, пальцами ведя по каменной стене, задевая листочки ползучего растения. Вышел к пустоши и сел на качель, обнял одну цепь рукой и прислонился к ней, прикусил губу.

Засмеялся вслух, а потом сорвался и заплакал, согнувшись, поставив локти на колени, а лицо спрятав в ладонях.

* * *

Жан вернулся радостный. Он закрыл ворота, в которые только что въехал на машине, а потом пошел в дом. В доме, как ни странно, было темно. Он решил, что парень наверху, в своей спальне, но ни люк не был закрыт ковром, ни самого Мишеля в комнате не было.

Жан опешил, не найдя его. Куда мог пропасть парень, который никогда не выходил за территорию особняка? Да и почему? Зачем вообще? Ему же лучше отдыхать, лежать, а то вымотался за ночь, как за неделю, наверно.

- Мишель?! – крикнул писатель, довольный, что рукопись сдал в срок, но обеспокоенный отсутствием «призрака» в доме. Уже почти восемь, темнеет рано, только над горами в такие ясные дни, еще долго держится светло-сиреневый цвет неба. Детишек Седью точно не отпустили бы в такое время играть в заросшем саду, так что Мишель не мог быть там.

Все же, Жан пошел на задний двор, решив, что больше искать негде. Не в оранжерее или склепе ведь.

И в саду тоже никого не было. Писатель вздрогнул и забеспокоился всерьез. Еще несколько раз позвал парня достаточно громко, почти криком. Никакой реакции не дождался и смело пошел в лабиринт. В конце концов, его же строили не для того, чтобы люди тут заблудились и погибли, а чтобы выйти все же к пустоши.

Жан уже решил, что это было ошибкой – по сумеркам пойти в лабиринт с высокими стенами, через которые даже перелезть-то нельзя, но наконец увидел выход и вылетел с таким счастьем, что дух захватило.

И тут же сперло, когда Эверс увидел лежащего в светлой траве «призрака». Писатель чуть не потерял сознание, увидев красное, но когда подошел, понял, что это всего лишь платье. Сел рядом и прикоснулся к обнаженной шее парня, одновременно любуясь на дело губ своих прошлой ночью.

Он вздохнул с облегчением. На лице Мишеля, от глаз вниз, по щекам красовались уже высохшие потеки явно от слез, так что Жан понял – парень испугался, что его нет.

«Вот идиот!» - сам себя заругал Эверс и снова умилился. Это было так нежно, так в духе Мишеля… А потом он наверняка пошел сюда, к скрипучим качелям. А потом просто заснул, когда прилег в траву. Вообще, Жан тоже любил так делать. Лечь и смотреть в небо.

Писатель просунул одну руку под спиной парня, почувствовав предплечьем жесткие контуры корсета, а вторую руку просунул под его коленями. Поднял легкого, как девчонка, призрака на руки и прижал к себе поближе, так что парень не просто свисал с его рук, как безжизненное тело. Он вроде бы даже проснулся, обнял Жана одной рукой за плечо, а вторую просто положил на живот, чтобы не болталась. Голову удобно устроил на плече у писателя, который готов был расплакаться от нежности  умиления. И даже любви.

Но готов был еще и захохотать дьявольски, позвонить Белотти, крикнуть: «Неудачник!» и бросить трубку.

Жан устал и остался в гостиной вместе с Мишелем. Он сидел, а парня уложил на диван, так что он только использовал его колени, как подушку. Писатель легонько гладил его по голой, замерзшей на улице, а теперь согревшейся и потеплевшей руке. От плеча до кисти.

Мишель от этого все же проснулся. Он открыл глаза, но не так широко, как обычно. А очень сонно, даже спокойно. Увидел Жана и улыбнулся совсем нормально.

- Мне приснилось, что ты ушел. Что ты бросил меня здесь одного, - он прикусил губу, чувствуя, что опять готов разреветься.

Жан это заметил, сердце сжалось, так что он даже возмутился подобной мысли. Он просто не был подонком, как Франциско. И не бросил бы в любом случае, раз уж воспользовался влюбленностью парня, как вчера ночью. Но дело было не только в порядочности и совести. Жан и не хотел бросать, не хотел жить в шумном городе, не хотел истеричную жену, тратящую его деньги.

Он хотел вересковую пустошь, сад, «Муриор» и Мишеля. И больше ничего. Ведь здесь его не покидала муза, а Мишель прекрасно понимал его талант, будучи сам увлечен подобным. Только музыкой. И играл он намного лучше, чем кто-либо, кого Эверс знал лично.

- Я уезжал в город, - пояснил Жан, наклонившись к нему и прикоснувшись пальцами к лицу Мишеля. – И я никогда тебя не брошу.

- Честно? – наивно уточнил парень, приподнявшись и поставив локоть на подлокотник дивана.

- Клянусь, - улыбнулся Жан и легонько его поцеловал в кончик носа. А потом не удержался и осклабился. – Дорогуша. Я тебя люблю.

«Даже не смотря на то, что ты немного сумасшедший. Наверно я тоже не совсем в порядке, раз так люблю тебя и этот чертов дом», - подумал он рассеянно. Рассматривая парня и красное платье. Оно было роскошным, как он и думал, когда увидел его впервые в шкафу. И смотрелось на Мишеле, что надо.

«Муриор» уже не был страшным особняком с привидениями. Он был почти домашним, прирученным зверем, тихо спящим вместе с хозяевами, которых вновь обрел. Не скучая по прежним и не напоминая о них.

 

Страниц: 1
Просмотров: 14870 | Вверх | Комментарии (17)
Помочь проекту

Код баннера




Код баннера




Код баннера
SiteMap generator