Видения.

Дата публикации: 10 Ноя, 2010
Название: Видения.
Автор(ы): Якинэко.
Бета-ридеры(ы): Senbai, Кадзэ.
Жанр: Angst, POV
Рейтинг: G
Дисклеймер: Мой сон, мои тараканы. Прежде чем брать, спросите.
Предупреждение: Grapefruit, lemon, мистика, выдуманный мир.
От автора: Посвящается: друиду Vergine.
Описание: Михаэль с рождения видит волшебных существ, которых не замечают остальные люди. Но он не одинок. По волшебному миру, так причудливо сочетающемуся с реальным, его сопровождает спутник, Син. Но не магия и не причины, по которым она ему видится, волнуют главного героя. Он, как самый обычный человек, всего лишь пытается найти любовь, сделав ее поиски целью своей жизни. Найдет ли он ее? Верный ли выбор сделает? Ответы на эти вопросы лежат в сердце, нужно лишь суметь их прочитать.
Страниц: 1

* * *

***

Даже не знаю, как правильно это назвать. Сколько я себя помню, я видел больше, чем остальные люди. Но все, что я видел, было связано лишь с одним человеком. Точнее, я считал, что оно появлялось передо мною лишь благодаря ему.

 

***

В одном из самых ранних моих воспоминаний я отворачиваюсь от матери: они с отцом о чем-то разговаривают, на кухне - бормочет телевизор, у холодильника возится собака, а я слышу тихий шепот:

 

- Мой господин, посмотрите туда!

 

Взмах руки, и я вижу в солнечном свете, падающем из окна, танцующие крылатые тени, похожие на мотыльков. Я хочу потрогать ближайшую ко мне фигурку, радужную, сверкающую, как капля росы, но меня останавливают со словами:

 

- Ш-ш-ш, не нужно, они очень хрупкие…

 

Я поворачиваю голову в сторону говорящего и вижу лишь прядь светлых волос и кроваво-красный ворот его одежды.

 

Воспоминание на этом заканчивается.

 

***

- Гляньте, мой господин, это фавн. Видите? Вон там, у дерева!!

 

- Осторожно, здесь ловчая сеть паука-призрака. Лучше обойти эту прогалину. Паук питается душами людей; вы сами не заметите, как ваша душа умрет.

 

- Что вы смеетесь? Вы думаете, это обычная белка? Это дух рощи. Приглядитесь, у него два хвоста.

 

***

Син, мой грешный спутник, появлялся всегда неслышно, неожиданно. Но я не пугался, потому что что-то во мне будто всегда ждало его появления.

 

***

У него были солнечные волосыи мечтательная улыбка, согревавшая холодный взгляд стальных глаз. Одежда его огненным всполохом алых оттенков будоражила меня, она никогда не принадлежала к конкретной эпохе; мой спутник мог появиться предо мною и в кожаных брюках, и в шелковой рубашке, и в твидовом мягком пальто; единственное, что роднило их всех, - это красный цвет. Истории, притчи и картины, что он мне показывал и рассказывал, были в основном про жителей Островов: фей, леприконов, призраков, эльфов и драконов. Порой встречались инфернальные животные востока. А однажды я даже… Боже, да… Однажды я повстречал единорога…

 

***

Сина не видел никто кроме меня. Но я… Я в него верил. Действительно верил. Всегда. Хотя с возрастом вера, разумеется, трансформировалась  в сомнение в собственном психическом здоровье. Однако я был достаточно эгоистичен и труслив, чтобы сломя голову побежать к психиатру с криками об увиденном ночью вампире, призраке умершей девушки или радужном пони. Да, пони тоже были. В детстве.

 

Чем старше я становился, тем меньше сказок я видел. Сказки уплывали сквозь мои пальцы, таяли, не в силах соперничать с реальностью.

 

***

- Что это?

 

- Эрнст в школе дал посмотреть диск. Что, мне и мультики уже посмотреть нельзя?

 

Впервые моя старомодная галлюцинация не нашлась что ответить. Помнится, тогда Син тихо просидел в сторонке все время, пока на диске шел мультфильм. Рядом бегала сестренка, отвлекала меня все время… Пару раз в комнату заходила мать. Все  как обычно, я уже научился не разговаривать с моим спутником, когда рядом были люди.

 

***

- Что ты делаешь?

 

Объятия его следовали сразу за словами. Обычно я опадал в эти объятия, словно осенний лист на землю, плавно и уютно.

 

Но тогда…

 

- Отстань! У меня завтра проверочная, как же ты не понимаешь! Или, может быть, ты мне подсказывать будешь?

 

 Я засиделся за уроками до часу ночи, хотел спать ужасно, и это не способствовало моему настроению.

 

– Уйди!

 

Он будто в воздухе растворился, оставив после себя неясное огорчение.

 

Это был конец последнего семестра в школе, неделю спустя нам объявили годовые результаты наших мытарств и отправили на летние каникулы.

 

Отпраздновав мои неплохие отметки в семейном ресторане, родители отправили меня к родственникам в глухую деревню, километрах в ста пятидесяти от города.

 

- Михаэль, веди себя там хорошо, ясно? – Напутствовала меня мать перед тем, как посадить на поезд.

 

Я ужасно волновался. Первая самостоятельная поездка в такую даль! Я ведь уже совсем взрослый!

 

– Ты слушаешь? Мы с отцом и Розой приедем через три недели, ты и соскучиться не успеешь. Дядя Альбрехт встретит тебя на станции, проводник скажет, когда выходить. И сразу позвони, как приедешь. Телефон у тебя заряжен?

 

В купе я сел к окну. Поезд тронулся, проводник проверил билеты.

 

Мерный стук колес убаюкивал, и я задремал. Все эти две недели, что прошли с того момента, как я накричал на Сина, он не показывался. Я все больше и больше уверялся в том, что он – лишь моя фантазия. Разочарование было горьким, но, в то же время, я чувствовал спокойствие. Я был нормальным.

 

Мне снилось, что кто-то гладил меня по щеке…

 

***

Дом дяди Альбрехта был двухэтажным каменным особняком, заросшим плющом и диким виноградом. Ветхий деревянный забор опирался на корявые стволы яблонь, старый высохший колодец одиноко грустил во дворе. Вода в дом поступала с помощью гидронасоса из артезианской скважины, электричеством дом снабжал маленький генератор, спрятанный в сарае на заднем дворе. Лес находился ближе, чем деревня, да и в самой деревне было всего около тридцати домов и один-единственный маленький захудалый магазин. После всех благ цивилизации, вроде компьютера, интернета и Макдональдса, я чувствовал себя, как на необитаемом острове.

 

«Ну и отдых придумали мне родители», - думал я, со страхом ощущая настоящую ломку от невозможности поиграть в Doom.

 

Как-то глупо тогда все получилось…

 

У меня была своя комната, кровать неудобная, слишком жесткая, под одеялом было душно, но я боялся его откидывать, потому что… Ахх… Потому что… Еще в школе, еще две недели назад, парни качали картинки, передавая их по блютусу с телефона на телефон прямо во время уроков. У меня все не было времени их посмотреть, хотя о содержании их я уже знал вкратце: «…а еще там такая грудастая, что просто о-го-го…»

 

Вот на это грудастое «о-го-го» я и пялился в ту ночь под одеялом. Дышалось с трудом, и я с испугом прислушивался к любому шороху, будь это даже порыв ветра в ветвях яблони за окном. Ладони были влажными, сердце билось со страшной силой…

 

Когда сильные чужие пальцы неожиданно схватили меня за запястье, я от ужаса даже пискнуть не смог. Только глаза распахнул широко-широко. На фоне нарождающегося в окне утра я увидел силуэт человека с соломенно-светлыми волосами, что стоял возле моей постели.

 

- Чем вы заняты, мой господин?

 

Было и страшно, и стыдно до одури.

 

- Еще рано… Вы еще не все видели, мой господин… Пока нельзя, – шептал он, но я с трудом понимал, что он имеет в виду. – Пойдемте…

 

Он вывел меня из дома, и с первыми лучами солнца мы оказались на опушке леса. От холодной росы продрогли ноги, но я едва ли это замечал. В тенях под деревьями шебуршали рассветные феи и бесенята, бормотали замшелые коряги, болтали о чем-то сойки. Жаворонок пел над деревьями, солнечный свет дразнил изумрудную дикую листву.

 

Сердце как-то успокоилось, я почувствовал радость оттого, что Син вернулся.Без него было очень одиноко. Я хотел сказать ему об этом тут же, но он обернулся, прижал палец к губам, выпустил мою руку и отошел в сторону, оставив меня одного на поляне. Я вопросительно оглянулся на него, но он лишь взмахнул рукой куда-то вглубь леса. Я послушно повернул туда голову.

 

Там стоял зверь.

 

Маленький, с короткой жемчужно-белой шерсткой, с пушистыми изящными копытцами и молочным, будто светящимся, витым рогом, растущим изо лба.

Мне показали единорога.

 

Его я видел первый и последний раз в жизни. Потому что…

 

***

- Мой господин… Мой… - его голос был странно робким, точнее… Не знаю, как сказать. В любом случае, мне вскоре стало не до анализа его голоса.

 

Его объятия, казалось, окружили меня всюду, мне было жарко от них, горячо от его рук, от его губ. Меня так никто никогда не касался. Мне хотелось вырваться и спрятаться на его груди от воздуха, от света, от мира… Он творил какую-то неназванную магию, потому что мое тело отзывалось на нее так пылко, что это не могло не быть волшебством. Задыхаясь, я шептал его имя, решившись доверять ему, во что бы то ни стало, чем бы все ни закончилось, пусть бы даже смертью моей, потому что это было так хорошо, что слов не оставалось. Я не помню, кажется, я даже плакал от счастья, или это были его слезы, которые текли по моим щекам… Он все время называл меня своим господином, своим единственным, и от прикосновений его рук я плавился, как от лучей солнца. Его руки подарили мне освобождение, о котором так томилось мое тело, и когда все закончилось, я подумал, что что-то безвозвратно потеряно. Тогда я еще не понимал, что именно изменилось.

 

***

Это было лето.

 

Если дождь заставал нас в лесу, Син тащил меня на реку. Очевидное сумасшествие, но мы не боялись гроз и молний. Точнее, ему-то уж явно ничто не могло повредить, а я настолько верил ему, что совершенно ничего не боялся.

 

Струи дождя, путаясь в длинных ветвях прибрежных ив, текли по моему обнаженному телу. Чуть подальше, у воды, мне мерещились полупрозрачные силуэты русалок и водяных; но наверняка у них были свои дела, и, ни мы, ни они не обращали друг на друга никакого внимания.

 

Син, кажется, вообще в такие минуты терял голову…

 

Ну и я – тоже, если признаться честно.

 

Дождь опустошал нас полностью, и после мы лежали поверх его одежды, слабые и безвольные, как новорожденные. Лень было шевелиться, думать… Удовольствие доставляли его пальцы, запутавшиеся у меня в волосах, удовольствие я ощущал, прижимаясь спиной к его телу позади себя. Я дремал у него на руках, а он шепотом говорил всякие сказочные глупости, я засыпал под его голос, а просыпался от его поцелуев, и его рот был так же горяч, как мое дыхание в момент пробуждения, тягучая истома в крови немедленно прогонялась прочь воспрянувшим ото сна сердцем; в такие минуты пропадал голос, мысли, лишь нервы трепетали на пределе, прежде чем оборваться, оставив меня умирать в жадных объятиях Сина. А он мог быть очень жадным, если хотел.

 

Но все проходит.

 

Прошло лето. Закончилось мое детство.

 

С первым осенним дождем Син будто бы охладел ко мне, забыл о ласках и объятиях, по которым я вскоре начал безумно скучать.

 

Возможно, мне стоило лишь сказать о своих желаниях, попросить или настоять, и, наверное, Син бы послушался…

 

Но, сперва, я робел, а после, мучимый гордостью, и слова не смел высказать. Мне было проще смолчать, чем признаться в слабости перед тем человеком, что знал меня буквально с рождения.

 

***

Я вырос, окончил школу, уехал в другой город и поступил в колледж, а после - успешно сдал вступительные экзамены в университет.

 

Син почти все это время был подле меня. Как еще одно отражение в зеркале. Как еще один волос с моей головы. Как моя вторая тень.

 

Если бы я лишился его, я бы не смог существовать один. Он был моим воздухом, моим миром, средством моего существования.

 

***

Однажды, находясь в преотвратном настроении, я спросил его:

 

- Син… Почему ты не женщина?

 

- … что? Мой господин?..

 

- Многие мои сокурсники общаются с девушками. И у них никогда не было отношений, подобных моим. Ты понимаешь, о чем я?

 

Я сделал акцент на слове «понимаешь», внимательно посмотрев при этом моему спутнику в глаза.

 

Он потупил взор первым.

 

- Я… Понимаю… Господин.

 

Досада, которую я чувствовал уже давно, с тех самых пор, как окончилось то лето, заставила меня буквально прошипеть следующие слова:

 

- Так объясни мне, почему я не могу получить того же? Почемуя не могу быть с женщиной?

 

Вся поза Сина указывала на его растерянность и беспомощность. Поникшие плечи под несуразными бархатными алыми тряпками, пальцы, сжавшиеся в кулаки… Наконец, он поднял на меня несчастные глаза и прошептал:

 

- Вы можете, мой господин.

 

Наверное, я ждал от него других слов, других действий.

 

Его слова ужалили меня в самое сердце, будто он был гадюкой, будто он был моим персональным мучителем и сейчас нанес удар в спину, которого я не ожидал. Было такое ощущение, что меня предали, грязью облили…

 

Но я недолго о своих чувствах задумывался. Много ли о них задумывается юноша в девятнадцать лет?

 

***

Моника была сильно пьяна, когда мы все же решили отправиться поискать свободную комнату. Дело было на студенческой вечеринке по случаю дня рождения ее брата, родители их уехали на выходные, оставив загородный особняк на растерзание молодежи. В университете я уже успел отучиться полгода, и сейчас было что-то вроде новогодних каникул. Домой я тогда не уехал, о чем, в принципе, и не жалел.

 

Итак, Моника была сильно пьяна, хотя энтузиазма у нее и на двоих хватало с лихвой. Я же собирался доказать самому себе свою «нормальную» ориентацию, и с девушкой это было у меня первый раз…

 

Хм, раз уж на то пошло, это вообще был мой первый раз с кем бы то ни было… Временами я старался убедить себя, что Син – всего лишь плод моего воображения и то, что у нас с ним было раньше, летом… В общем… Приписывать все гормонам и неуемной подростковой фантазии казалось единственно верным.

 

Судя по поведению Моники, я был у нее далеко не первый. Ну что ж, меня это не отталкивало. Все мои поступки воспринимались мною как через мутное стекло и явно не доходили до опьяненного алкоголем рассудка. Со смехом и шутками мы умудрились надеть на меня презерватив, потом она попыталась изобразить что-то вроде минета, что сквозь латекс ощущалось как-то не так… Спустя три-четыре минуты, она опустилась на кровать, очаровательно улыбнулась, прикрыла глаза и… Заснула. Я тупо моргал, глядя на ее безвольное лицо, и чувствовал себя, как никогда в жизни, самым законченным идиотом.

 

Внезапно дверь комнаты приоткрылась (похоже, в порыве страсти, Моника забыла ее запереть), и на пороге нарисовался именинник, братец Моники, Рудольф. Он был старше меня на год и учился на втором курсе, на отделении… Черт, на кой черт вообще мне было вспоминать в тот момент, на каком он был отделении?!

 

Он тупо уставился на меня, на живописно раскинувшуюся подо мной сестру с задранным до пояса подолом платьица, и заплетающимся языком проговорил:

 

- Чё, утрахал до полусмерти? В-вау…

 

М-да, содержательно выразился.

 

Как-то самой собой получилось, что мы с ним оказались в соседней комнате. Нет, для меня это было не новостью, я и раньше слышал некие слухи о бисексуальности Руди, но не обращал на них особого внимания. Рудольф был мне просто как человек симпатичен, ничего особо привлекательного. Видимо, тут не последнюю роль сыграл алкоголь… Теперь вспоминаю о своем поступке, как об одном из самых глупых своих деяний… Первом в череде многих…

 

Но…

 

Но я солгу сам себе, если скажу, что мне не нравилось, как он выгибался в моих руках, если скажу, что моя кровь не вскипала в жилах, когда он стонал мне в рот от моих поцелуев. Это было до одури приятно, ошеломительно, непередаваемо…  Я в него кончил почти сразу, но возбуждение не проходило, и эрекция почти тут же вернулась, так что Руди, похоже, ничего и не заметил; в конце концов, надрючившийся он был почти так же невменяем, как и его сестричка. Вот только засыпать не собирался, в чем я был ему очень благодарен. Второй раз у меня вышло дольше, не знаю, насколько, не засекал и не сравнивал. Все действо превратилось в какой-то хаотический калейдоскоп картинок-ощущений: меня обнимают его руки, целуют его губы, голос над ухом всхлипывает и шепчет какую-то пьяную муть вроде «да, еще, так, аах», движения бедер сопровождаются шлепками и влажным хлюпаньем, потому что презерватив я где-то потерял, и моя собственная сперма послужила неплохой смазкой; живот тоже влажный, похоже, Руди таки успел кончить, а вот я все никак не мог остановиться, двигался как заведенный и скоро должен был вынести этому похотливому гаденышу последние мозги, он бы этого всяко не заметил; он лишь скулил и хныкал подо мною, как шлюшка в каком-то второсортном порно…

 

И оттого, что ему вот так вот хорошо было, мне вдруг сделалось тошно, погано: то, что со мной происходило - это было немое. Я склонил голову к плечу Руди, зажмурился, шею сдавило, будто слезами, а потом я поднял глаза и увидел фигуру в углу комнаты.

 

Он сидел в кресле и наблюдал за мной.

 

Я всхлипнул. Продолжая двигаться.

 

Он сидел, положив ногу на ногу, поставив локоть на подлокотник и, подперев щеку кулаком, склонив голову, смотрел на меня. Свесившаяся на бок светлая челка, алый бархатный камзол, казавшийся в полутьме темно-коричневым.

 

Син. Это был Син.

 

И я… Я кончил, глядя ему в глаза.

 

***

Не могу понять, как мне это могло понравиться.

 

Но так оно и было.

 

***

Наши новые роли оказались распределены на последующие полтора года. Это было время беспорядочных свиданий и сиюминутных эмоций. Парни, девушки…Я пробовал и тех и других, с особой циничностью замечая за собой пресыщенность ими.

 

И лишь одно, что оставалось неизменным, продолжало приводить меня в экстаз. Взгляд Сина, с которым он наблюдал за мной. Внимательный, одобрительный, мягкий взгляд. Все полтора года я находился словно в каком-то горячечном бреду; я старался сделать все, лишь бы получить этот взгляд.

 

Да, согласен, это было ненормально. А кто сказал, что я был нормален?

 

А потом в моей жизни кое-что изменилось. И этим кое-чем оказался мой сосед по комнате.

 

До этого я жил один в новом корпусе общежития университетского городка. Но в начале осени в одном из старых корпусов случился пожар, здание пришлось закрыть, студентов оттуда расселить по соседним корпусам…

 

В общем, в один прекрасный день я ввалился к себе в комнату после занятий, а там уже был он.

 

- Привет, меня зовут Ричард, меня переселили сюда после пожара, что случился сегодня ночью, так что придется нам жить вместе, - он протянул мне тонкую руку, улыбаясь краем губ.

 

От его одежды пахло дымом пожарища, все вещи, принесенные с собой, умещались в двух картонных коробках, стоящих на пустовавшей весь прошлый год кровати… Его волосы были солнечно-русыми, кожа – цвета топленого молока, а глаза – пронзительно-зелеными, словно он был каким-то чертовым эльфом из моих сказочных детских видений.

 

Я нехотя пожал протянутую руку и представился.

 

Словесный поток не прекращался.

 

- Я пока освобожден от занятий, я только вещи занести зашел, мне скоро надо будет обратно в больничку. Не, ты не пугайся, ничего серьезного, просто головой ушибся во время пожара.

 

Тут я заметил, что у него на затылке пластырь, этакая нашлепка, призванная удержать марлю и бинты на ране, да и волосы вроде как зеленкой запачканы. Падал и голову расшиб?

 

- Знаешь, гореть начало прямо на нашем этаже, на меня кусок штукатурки свалился, – он нервно заржал. - Дом-то старый был, так что куски потолка прямо дождем сыпались. Говорят, кто-то не выжил, но имен не сообщают…

 

Он сделался серьезным и чуть помолчал.

 

– Нас всех расселили по разным корпусам, так что узнаем только на занятиях… Кого уже нет… Я, кстати, на художественном учусь. Первый год. А ты?

 

- Третий год, исторический факультет. - Нехотя пробормотал я.

 

Да, я понимаю, наверное, пришибленной штукатуркой жертве катастрофы нужно было выговориться, но после лекций профессора Мак’Кормика я хотел только тишины и покоя и уж никак не намеревался служить нервной первогодке жилеточкой для соплей.

 

- А… Ясно. А то я уж понадеялся, вдруг у тебя конспекты с прошлого года остались…

 

Он опустил голову.

 

Я присел на кровать и печально покосился в окно. Меня уже начинала мучить ностальгия о тому времени, когда я жил один и мог таскать в свою комнату желающих потра… В общем, желающих.

 

- Ты извини, если я слишком много болтаю…

 

Видимо, Ричард перевел дыхание, потому что продолжил молоть языком:

 

- Просто такой странный пожар и…

 

Я подорвался с кровати и пересел за стол. Схватил с полки первый попавшийся учебник, зажег настольную лампу и пояснил для особо непонятливых:

 

- У нас через два дня коллоквиум, я бы хотел подготовиться в тишине, если ты не против.

 

Черт. Ну, так меня в детстве воспитали. Я могу думать о человеке всякое дерьмо, но не сумею произнести его вслух. Слишком сильный моральный клапан. Вся грязь остается в моей голове, не выплескиваясь наружу. Но Дики-Ричард оказался понятливым, потому что быстро замолк и принялся чем-то шуршать в своих коробках.

 

Да, Дики, не повезло тебе с соседом. Он у тебя настоящая тихая сволочь. Я цинично усмехнулся, сам удивляясь, когда успел таким стать.

 

Боковым зрением я заметил краешек алого рукава.

 

Син…

 

Он склонился надо мной и осторожно провел пальцами по волосам, словно хотел снять мое напряжение. Я откинулся на стуле, прикрыв глаза.

 

Да… Все будет хорошо; сосед по комнате – мелочь, на которой не нужно зацикливаться. Мы еще сможем найти общий язык…

 

С кровати послышалось невнятное восклицание, и я медленно повернул голову:

 

- Что случилось?

 

Мне на самом деле было пофиг на то, что случилось, просто надо же было как-то попытаться наладить контакт и постараться не выглядеть в его глазах таким падлой.

 

Ричард смотрел на что-то за моей спиной. Смотрел настороженно и недоверчиво.

 

Там ничего не было. Только окно и Син, которого никто никогда не видел.

 

- Ты чего смотришь так, будто привидение увидал? – насмешливо спросил я.

 

- Н-нет… - Дики замотал головой и резко опустил голову, уставившись на свои плотно сжатые колени. – Там просто птица в окне пролетела.

 

- А-а… Ну, понятно, - пробормотал я, отворачиваясь к учебнику.

 

Син чуть помолчал, а потом негромко засмеялся. Я ему не ответил, пообещав себе после, когда сосед свалит в госпиталь и оставит меня одного, разузнать, что веселого было в этом инциденте.

 

Сосед действительно довольно быстро свалил.

 

Я с облегчением закрыл учебник. Запрокинул голову назад, внимательно ловя взглядом глаза моего спутника. Он уселся на соседний стол, положив ногу на ногу. В последнее время, эта поза стала его любимой. Полы темно-бурого кожаного плаща распахнулись. Син облокотился на руки, чуть откинувшись назад. О, да, он любил позировать, когда знал, что я смотрю на него. Мы позировали друг для друга. Я невольно улыбнулся.

 

- Син?.. – шепнули мои губы.

 

Он вернул мне улыбку. Его собственная вышла торжествующей, победоносной.

 

- Это очень интересно, - заявил Син, и в его голосе зазвенело предвкушение, - возможно, он именно тот… - пробормотал он.

 

Он часто бормотал какие-то глупости, и в тот раз я не переспросил, что он имел в виду.

 

Теперь я вспоминаю и понимаю, как, в сущности, мало я знал о моем спутнике.

 

***

В тот вечер Син исчез из моей жизни.

 

Я не мог поверить, я ждал, искал, первые пару недель постоянно озирался по сторонам, будучи один, начинал разговаривать сам с собой… С горя я снова ударился в пьяные загулы, тщетно надеясь на то, что Син будет появляться в те моменты, когда я заваливаю на подушки очередную Бетси или Чарли.

 

Самым тоскливым было то, что с исчезновением моего спутника его волшебный мир меня не покинул. Мне все так же попадались на глаза порхающие феи, блуждающие огоньки, что было особенно актуально в связи с произошедшим недавно пожаром, саламандры и даже призраки профессоров, которым посчастливилось учительствовать в нашем студенческом городке в прошлые века.

 

- Еще раз меня разбудишь - и я пожалуюсь коменданту общежития! – вопил Ричард, когда я нетвердой походкой вваливался в свою комнату посреди ночи.

 

В нашу комнату. Уже не свою собственную.

 

- Коменданту? – пьяно хихикал я в ответ, потому что как раз от него я и возвращался. – А хочешь, пойдем к нему прямо сейчас? Ему нравятся такие мальчики, как ты, хотя он сейчас вряд ли пошевелиться сможет, так у него задница болит!! Он меня прогнал, отправил проспаться, так что отвали и не мешай, я выполняю указание коменданта, понял?

 

- Ты идиот, знаешь? – кричал Ричард в ответ и пытался накрыться подушкой, чтобы не слышать моего пьяного смеха и чертыханий, когда я спотыкался, пытаясь снять ботинки.

 

***

Как-то раз я увидел в нашем дворе кицунэ, духа лисы. Син рассказывал о них, и поэтому я смог ее узнать.

 

Она резвилась под кленом, играя с пожелтевшими опавшими листьями.

 

Я смотрел на ее шерсть, переливавшуюся на солнце, на ехидную мордочку, хищные глаза. Она вся будто струилась и переливалась в воздухе. Вся она, от кончика когтей до последнего волоска дрожала, словно марево. Волшебная!

 

А обычные люди думали, что с листьями играет ветер.

 

Как же я ненавидел этих глупцов.

 

Как же я невыносимо скучал по Сину.

 

Я понял, что смирился с его отсутствием. Я каким-то шестым чувством догадался, что он меня покинул и больше уже не вернется.

 

В этом странном мире я видел больше, чем остальные.

 

И в этом мире отныне я вынужден был существовать один…

 

Или не один?..

 

Я поднял голову и посмотрел на другую сторону двора. Галерея с ажурными каменными перилами на втором этаже. И мой сосед по комнате, Ричард, который стоял и смотрел вниз, во двор. В руках он держал планшет и что-то в нем рисовал.

 

Он все время ходил с этим планшетом, постоянно возил чертовым грифелем по бумаге. Сидел в комнате на кровати и что-то малевал, как одержимый. Если я проходил мимо, он старался прикрыть рисунки.

 

Больно они мне были нужны!

 

Но в этот момент, именно сейчас…

 

Нет, это была не догадка.

 

Просто надежда.

 

Я чуть ли не бегом прошел по переходу, соединявшему соседние здания, поднялся на второй этаж, очутился на галерее и увидел Ричарда. Он стоял один, никого не замечая, так что я смог приблизиться к нему вплотную и взглянуть через плечо на рисунок.

 

Так и есть! Он видел ее! И он ее рисовал!

 

Набросок показался мне чуть ли не красивее живого видения.

 

- Если подойти к ней ближе, она может наслать проклятие, - негромко проговорил я Ричарду на ухо.

 

Он вскрикнул и подпрыгнул на месте, обернулся, ошалелыми глазами посмотрел на меня и… Выпустил планшет из рук. Тот полетел через перила вниз. Альбомные листы с черно-белыми рисунками вспорхнули в воздух, будто огромные бабочки.

 

- Ты придурок! – он оттолкнул меня в сторону и побежал к лестнице: ловить и спасать свои работы.

 

Я кинулся за ним. Помогать.

 

Наконец я увидел, что это были за рисунки. Тонкие девушки в полупрозрачных одеждах с крыльями за спиной, духи деревьев верхом на колибри, трехглазые коты, ведьмины метлы, летучие мыши, солнечные зайцы и лунные блики… Вся та мишура, которая окружала меня с рождения, и на которую я обращал внимания не больше, чем обычный человек обращает на голубя или воробья, увиденного на городской улице.

 

- Отдай, - угрюмо проговорил Ричард, протягивая руку за стопкой рисунков, которые я собрал со двора. При этом у него было такое лицо, будто он чего-то стеснялся.

 

Ах да, наверное, он считал, что подобные рисуночки не пристали для парня его возраста.

 

Я молча протянул рисунки и посмотрел под клен. Ричард глянул туда же. Кицунэ уже не было.

 

- Убежала, - сообщил я.

 

Ричард ничего не ответил, просто сграбастал рисунки в кучу и пошел прочь.

 

Ну что ж, если он хотел скрывать от меня то, что тоже их видит, пожалуйста. Однако мне было уже легче. Я знал, что теперь не один.

 

***

Наверное, именно с тех пор я начал присматриваться к Дики повнимательнее. В смысле, не только к его внешности, но и к привычкам, поведению… Я понял, что за всей этой болтовней и улыбчивостью, которой он так качественно испытывал мое терпение в день нашего знакомства, живет скрытный человек, замкнутый в себе.

 

Да, он говорил, но ничего кроме общих фраз. Да, он улыбался, но улыбка так же легко растворялась на его губах, как появлялась. Он слушал собеседника и мог даже сочувствующе кивать ему, но вид у него при этом был рассеянный и задумчивый.

 

Этот парень был зациклен на себе даже больше, чем я!

 

Добавлю к существующей картине свое мнение о том, что видеть «мой» мир Дики начал недавно. Возможно, виной всему был тот пожар и штукатурка, так «кстати» прилетевшая Ричарду в голову. Каждый раз, когда в поле его зрения появлялось что-то «нечеловеческое», «потусторонее», волшебное, Дики вздрагивал и прятал глаза, будто это заставило бы виденное им исчезнуть. Он бы уж тогда сразу прятался под одеяло или закрывал глаза руками и кричал «Не верю»!В такие минуты, если я оказывался рядом, мне хотелось отвесить ему оплеуху, чтобы привести в чувство. Хотя мои действия со стороны показались бы еще более неадекватными, чем его поведение. Нервозность Дики все списывали на сложность адаптации к учебному процессу и к соседу по комнате; первый курс, как-никак.

 

А теперь о привычках. Пару раз во время общих попоек, а попойки мы устраивали целыми этажами, особенно по выходным дням, и, хочешь – не хочешь, а трезвенников после таких мероприятий было днем с огнем не сыскать, так вот, на этих попойках я заметил одну немаловажную деталь: Ричард был равнодушен к девушкам. Совершенно. Если молодой парень пьян, он нет-нет, да посмотрит на девушку, сидящую за столом напротив, попытается оказать ей знаки внимания, подцепить или, если не получится, то хотя бы пошутить, чтобы посмеяться вместе. Дики на девчонок, что тайком пробирались к нам в гости с соседнего здания, внимания не обращал. Нет, разумеется, был вариант, что Ричарда где-нибудь в родном городке сидит и ждет невеста, но я узнавал, невесты или девушки у него не было.

 

Итак, я сделал вывод, что Ричард у нас гей. Но тогда у меня вставал следующий вопрос: почему он ведет себя, словно королева, и смотрит на меня не иначе, как наморщив носик? Что он о себе думает? Под натурала решил закосить? Меня это все больше и больше выводило из себя. Я пытался зацепить его и так и эдак, но из этого ничего не выходило, меня это бесило, и даже один раз мы чуть не подрались; хорошо ребята из соседнего блока прибежали нас разнимать, а то иначе не знаю, что бы было, я бы, наверное, его зашиб до полусмерти. Помню, что орал ему, раз ему не нравится, во сколько я прихожу ночевать, и чем от меня воняет, и как я выражаюсь, то пусть собирает шмотки и валит прочь из комнаты в любую другую дыру. Он лишь вяло огрызался в ответ, а когда я схватил его за грудки и приподнял с кровати, собираясь то ли дать ему в морду, как уже давно втайне мечтал, то ли просто вышвырнуть его за дверь, нас начали разнимать.

 

Комендант тогда запер меня на ночь в душевой, чтобы я остыл и протрезвел, утром выпустил и извинялся, что никак не мог поступить иначе. Я всю ночь просидел на кафельном полу и под капанье воды размышлял о том, что натворил и что будет, если Дики и вправду уйдет. Я же останусь один, а это никуда не годится. Не хотел я, чтобы он переезжал, мне другого хотелось… Чтобы он стал ближе.

 

Да, я, наконец, это понял. Но как этого добиться теперь, когда все отношения вконец испорчены, я совершенно не представлял.

 

Я вошел в комнату.

 

Ричард сидел за столом над планшетом. Рисовал. Он одержимый. Наверное, за всю ночь глаз не сомкнул. Я ему тогда ни слова про вчерашнее не сказал. Он тоже промолчал, и я решил, что если он остался, то значит, в какой-то мере, уже простил меня.

 

С тех пор я поутих немного. Перестал его доводить и подкалывать, он тоже вроде как начал помягче со мной общаться. Иногда он показывал мне какой-нибудь черно-белый рисунок, а я рассказывал ему о том, кто на этом наброске изображен. Истории из детства заново всплывали у меня перед глазами. В ушах звучал голос Сина, моего спутника, который меня бросил, и я лишь повторял когда-то давно услышанные слова.

 

Ричард, наверное, считал, что я ему сказки сочиняю. Он продолжал притворяться, что не видит волшебства на самом деле, он верил в то, что рисунки – плод его воображения. Я согласился играть в эту игру, хотя все мое существо было против. Но ради доверия Ричарда можно было и потерпеть.

 

Я понял причину его робкого поведения только когда увидел, что Дики рисует единорога. Я объяснил ему, что этого зверя может увидеть лишь человек, чистый как душой, так и телом, а потом не выдержал и брякнул: «Ты что, до сих пор девственник?»

 

От его вспыхнувших щек можно было прикуривать.

 

Я тогда от этого чуда природы отошел подальше, уселся на свою кровать и положил ногу на ногу, скрестил руки на груди… В общем, поза моя была абсолютно закрытой, я не знал, о чем тут можно говорить, если честно.

 

Ну, казалось бы, ну и девственник он, так что же? Леший с ним! Но мне это не давало покоя. На меня словно зуд напал какой-то. Мне была нужна отдушина, чтобы я смог забыться после предательства Сина, и я эту отдушину нашел. Даже не просто нашел, а окунулся в нее с головой, захлебываясь новым для меня воздухом.

 

Я почти забросил свои пьяные дебоши и принялся за учебу, тем более что на носу был конец учебного года. Консультации по пройденному материалу, сдача зачетов, подготовка к сессии, зубрежка… И Ричард, который был почти постоянно рядом. В комнате, за своим столом, в аудитории на лекции этажом ниже, ночью, спящий в соседней кровати, на расстоянии вытянутой руки. Вот только вытянуть руку у меня не хватало сил. Мне казалось, что я что-то сломаю и в наших отношениях, и в нем самом, если начну первым.

 

Он мне снился.

 

Он выматывал меня своей близостью.

 

Он проходил мимо, а меня трясло от его запаха.

 

Когда я видел, как он потягивался за столом, разминая затекший позвоночник, мне хотелось подойти и провести раскрытыми ладонями по его впалому животу и ребрам вверх, до поднятых напряженных рук. Хотелось прижаться к нему со спины всем телом и стоять так, вдыхая аромат волос, замереть, будто мы два дерева, сплетенные стволами, выросшие из одного корня.

 

Да, да, у меня просто ехала крыша!

 

И закончилось все до боли банально.

 

Третий курс уже сдал все экзамены, и в тот же вечер этаж в нашей общаге начал отмечать успешное окончание года. Я упился до звездочек в глазах, точнее, до чертиков, которые вдобавок еще и двоились; упился в надежде, что критическая доля алкоголя в крови позволит мне на автопилоте доползти до койки и тупо отрубиться до утра. У Дики завтра был последний экзамен, поэтому он остался в комнате зубрить билеты. Перед смертью не надышишься, но хоть бы еще глоток – в таком состоянии и минута уже благость.

 

Последнее, что я помнил с ночи, это то, как я, пошатываясь и ведя по стене рукой, пытался добраться до нашей комнаты.

 

Первым, что я увидел с утра, было бледное с закушенными губами лицо Ричарда на моей подушке. Он разбудил меня пинком колена с требованием развязать руки, так как ему уже пора было идти на экзамен. Я спросонья даже не понял, про какие руки он говорил.

 

Оказывается, я привязал его бельевой веревкой к спинке кровати, причем так качественно привязал, что узлы пришлось резать, а стертые до крови следы на коже мы на скорую руку заматывали эластическими бинтами, заклеивали пластырем и прикрывали напульсниками. Я пытался чем-то еще помочь, но Ричард чуть ли не брезгливо отстранял мою помощь.

 

Мои пальцы при этом дрожали так, что я ничего не мог делать. Плюс еще болела голова, а во рту было сухо, как в пустыне, а в комнате – ни капли воды.

 

Я видел тонкие потеки засохшей крови на своих бедрах, на его ногах, на смятых простынях, для меня это было красноречивее слов, я и молчал, ошалевший, не зная, что сказать. Я не помнил и, что самое главное, не верил, что в здравом уме мог сотворить такое!

 

Ричард смотрел на меня, как на восьмое чудо света, с каким-то диким потрясением и кривой улыбочкой на искусанных губах.

 

Искусанных, о боже…

 

Он, все так же усмехаясь, надел чистую майку, рубашку, брюки, - правда, тут он поморщился, и усмешка его вконец превратилась в жестокий оскал, - и в таком состоянии отправился сдавать свой экзамен.

 

Отмывался он в душевой уже позже.

 

Я уговорил коменданта включить нам воду в середине дня. Если бы он не согласился, я не знаю, что бы я с ним сделал…

 

Я запер душевую изнутри и сам раздел Дики, осторожно снял утренние повязки, а он только шипел, когда присохшие из-за выступившей сукровицы бинты не хотели сниматься.

 

А потом я просто не выдержал, толкнул его под теплый душ и поцеловал прямо там, под водой, прижимая к стене, сплетая свои пальцы с его, и я почувствовал, как напряжение, в котором он провел всю первую половину дня, медленно его отпускает. Если бы не вода, можно было бы понять, плакал ли он на самом деле. Его тело начала бить крупная дрожь, но вскоре она прекратилась. А когда я почувствовал, что его руки сами обнимают меня и скользят без попытки оттолкнуть, то не смог сдержать радостного вздоха. Ричард удивленно посмотрел на меня, прерывая медленный тягучий поцелуй, и я воспользовался этой паузой, чтобы опуститься перед ним на колени. Я взял его в рот, а он откинулся на стену, прикрыв глаза. По-моему, после той ночи он до самой последней минуты не мог поверить, что я могу не только приносить боль, но и дарить ласку. Когда его пальцы впились в мои плечи, почти царапая кожу, а сам он согнулся почти пополам, с трудом сдерживая стоны, снова кусая истерзанные губы, я поднялся и продолжил прерванный поцелуй. Все, что угодно, лишь бы он не кусал своих губ. Мои руки осторожно двигались, соединив нас с ним в одной ладони, медленный темп плавил сами кости, а Ричард постанывал мне в рот каждый раз, когда я сжимал нас в тесном объятии. Потом он задрожал, схватил меня за плечи и уткнулся лбом в шею, я понял, что он кончил. Ноги его уже не держали, и следующую минуту он просто стоял, облокотившись о стену, а его пальцы гладили меня по голове, путая волосы. Я был счастлив, что хоть в этот раз у нас с ним получилось все, как надо. Даже после всего, что я сделал…

 

А что я сделал?..

 

И тогда медленно, словно из тумана, будто забывшийся наутро сон, на меня нахлынули обрывки воспоминаний. Картины прошлой ночи все быстрее и быстрее мелькали перед глазами, стоило лишь потянуть за нить, как весь клубок начал разматываться со все возрастающей скоростью.

 

Я спрятал свое лицо у него на плече, я не хотел вспоминать, как вчера, входя в комнату, увидел его, сидящего на своей кровати, обложившегося конспектами. Заметив, в каком я виде, он что-то произнес с язвительным выражением лица.

 

Следующим воспоминанием было то, как я швырял его конспекты куда-то на пол, заламывал его руки, потому что он выставил их вперед в тщетной попытке защититься от моего безумства. Взгляд у него сделался неверящим и испуганным, и эта метаморфоза показалась мне сладким началом. Когда он в очередной раз вырвал одну руку, я метнулся к тумбочке и выудил оттуда бельевую веревку.

 

Стоя под душем, уже я начал мелко дрожать, вспоминая тогдашние свои действия. Я принялся целовать его пальцы, которые заламывал ночью, грозя сломать, если он не перестанет трепыхаться. Он не кричал. Это было бесполезно. Он понимал не хуже меня, что во время попойки все равно никто бы не пришел на помощь.

 

Я вспоминал, как лихорадочно и поспешно сдирал с него брюки и белье, как алчно мял в ладонях его мягкий член, раздвигая одновременно его напряженные колени, удерживая под собой его бедра. Борьба распалила меня не на шутку я, полностью был поглощен своими ощущениями и, как одержимый, накинулся на его тело, забирая и не отдавая ни капли взамен.

 

Когда я толкнулся в него, Ричард взвыл в голос, вскинул привязанные руки и, наверное, чуть не порвал путы, он сжался так, что проникнуть в него не было никакой возможности, так что я, ругнувшись, задрал его бедра выше и сперва вставил в него пальцы, чтобы растянуть. Пришлось добавить немного слюны, и скоро дело пошло на лад. Я отвел взгляд с его ягодиц и пристально всмотрелся в его лицо, двигая пальцами, дурея от желания как можно скорее ему вставить. Ричард заметил мой взгляд и резко отвернул голову в бок, но мне такое положение вещей не понравилось, я потянулся к нему, к его шее, я лизал и кусал ее, голодными губами исследовал его подбородок, покусывал мочки ушей. И, когда я в очередной момент задвинул в него пальцы, Ричард выгнулся и всхлипнул, закатив глаза так, что мне виднелись лишь белки. Он закусил свои губы, лишь бы не дать мне ни единого шанса услышать его стон. Увидев, что он вытворяет передо мною, связанный, полураздетый, всхлипывающий, растянутый на моих пальцах, я больше не мог ждать ни секунды. Я дрожащими ладонями обхватил его за бедра, резко вставил и почувствовал, как судорожно меня сжимает. Было так туго и жарко, что я, кажется, на мгновение потерял сознание, а он лишь выгибал запястья, тщетно пытаясь освободиться. Я лег на него сверху, стало так тесно, как будто наши тела сплавились воедино. Впечатывая себя в него, я чувствовал животом его плоть и чувствовал, что он реагирует на меня, что он охвачен тем же огнем страсти, что и я…

 

Я просил прощения сдавленным шепотом, вспомнив о содеянном, я ощутил, что груз вины стал лишь тяжелее, я малодушно подумал, что забвение в чем-то сострадательнее, чем трезвая память, однако Ричард нес весь груз совершенного мною в одиночку, что было неизмеримо больнее для одного человека.

 

Одно я теперь знал наверняка: он кусал губы не только от боли. Это служило мне хоть каким-то утешением. И объяснением того, почему он не оттолкнул меня прочь, почему не сбежал, почему он все еще оставался со мной…

 

Я уложил его на кафельный пол душевой, под горячие струи воды, и беззастенчиво принялся ласкать его губами и языком там, где еще вчера хозяйничали мои пальцы. Я бы не решился сейчас на большее, даже видя, что от моих действия он вновь возбуждался, словно и не кончил насколько минут назад, но он сам потянулся к моей руке, вводя мои пальцы в себя. Вид у него был при этом ошеломляюще развратный. Я бы ни за что не сказал, что этот человек еще вчера был девственником, если бы не лишил его этой девственности сам. Он кончил со слезами облегчения на глазах. Его слёзы счастья сорвали скрепы с моего сердца. Я был счастлив. Счастлив вместе с ним.

 

Потому что…

 

Потому что мы остались вместе.

 

***

Дики оканчивал последний курс университета, а я два года уже как работал помощником директора в государственном этнографическом музее. Помимо должности директора мой патрон занимал видный пост в Министерстве Культуры, так что место мое было теплым и обеспеченным. Дядя Альбрехт постарался, вот уж чего от старика не ожидал, так это подобных связей!

 

Ричард увлекся фотографией и всерьез собирался строить карьеру фоторепортера горячих точек. Я был в ужасе от такой перспективы, и поэтому мы часто ругались.

 

Мы теперь виделись реже, обычно в загородном поместье его тетки, куда он приезжал на выходные. Полчаса езды на машине – не слишком большая трата времени для того, чтобы его увидеть. Сама тетка, пожилая полная матрона лет шестидесяти, являлась председательницей фонда, занимающегося благотворительностью, к тому же, как оказалось, была знакома с моим патроном, так что мне она была всенепременно рада.

 

По-моему, у нее была тайная мечта поженитьменя или Ричарда на внучке какой-нибудь из своих подруг из благотворительного фонда. Не знаю, подозревал ли об этом Ричард. Он проколол ухо, отрастил волосы до плеч, записался в университете в секцию по боксу, и ему и дела не было до каких-то там ухоженных племенных сучек с накладными ногтями в гламурных фасонистых платьях, которых подсовывала ему тетка за ужином по пятницам. Спал он только с одним человеком - со мной. Это я хорошо знал.

 

В том доме мне нравился зимний сад.

 

Высокий стеклянный купол, песчаная дорожка ограниченная замшелыми камнями, искусственный грот в дальнем конце помещения, пара ротанговых кресел и небольшой круглый столик. Ричард любил там рисовать свои картины, а я сидел рядом, болтал о разной чепухе по своей работе и смотрел на кустарники, папоротники, плющи и цветы, высаженные заботливыми руками садовников.

 

Рисование картин из хобби превратилось для Дики в неплохой заработок: один из его знакомых, бросивших университет, начал работать книжным редактором в издательском доме. Когда для какого-нибудь романа требовались иллюстрации, он обращался к Ричарду. И, если тематика романа позволяла, Дики рисовал.

 

- Сейчас многие рисуют в фотошопе, а ты возишься с маслом, - ворчал иногда я, сморщив нос от запаха красок и растворителя.

 

- Ну и пусть себе рисуют, - отвечал он. – Краски живые. Они мне ближе.

 

- А я тебе не ближе? – ворчал я, капризно ревнуя Дики к его очередной картине.

 

- Ты?.. – усмехался он и не отвечал.

 

Я не понимал, почему он остается со мной. Мы никогда не говорили об этом. Я знал, для чего мне нужен Дик. Для чего нужен ему я? Меня бесила эта незавершенность, недосказанность. Мне казалось, что она стоит между нами как тонкое матовое стекло, мешая разглядеть, мешая дотронуться, не давая быть вместе.

 

Дики…

 

Дики ускользал, как вода сквозь пальцы, стоило лишь мне сильнее сжать руку…

 

- Почему ты хочешь стать фоторепортером? Это трудная работа.

 

- Мне нравится, что я смогу рассказать людям о том, чего они не могут узнать сами. Я смогу донести до них это знание.

 

- Мы будем видеться еще реже, разве тебе это не важно?

 

- Почему не важно? Важно, разумеется. Но меня не пугает расстояние.

 

Черт, выходит, это я тут один нытик и избалованный юнец-эгоист? Ричард, кто будет рядом с тобой во время этих длительных командировок? Станешь ли ты хоть иногда вспоминать и думать обо мне?

 

- Ну что ты молчишь? Я кстати слышал, что у вашего музея намечается экспедиция на какие-то раскопки. Это так?

 

- Да, - отвечал я, погруженный теперь в свои мысли. – Было найдено городище возле города Н*** в ***ском районе.

 

- И ты мне не говорил? – раздраженно воскликнул Ричард, - Ты ведь тоже поедешь? И кто мне тут еще песни о расстоянии поет?! Когда ты собирался сказать?

 

Я вспыхнул:

 

- Вообще я не считаю нужным говорить тебе о всякой ерунде! И к тому же я не поеду!

 

- Не поедешь? А как же твои… Твои…

 

- Диссертацию я смогу написать и здесь, используя экспонаты, фотографии и компьютерные реконструкции, когда они поступят в музей.

 

- Я слышал, что твое имя внесли в предварительный список! – Ричард привел последний довод, он то ли спорил, то ли обвинял. – Ты что, отказался?

 

Я отвернулся и посмотрел в сторону. Под листом папоротника порхала какая-то крылатая мелочь. Вот так, кругом сказка, а мы выясняем отношения.

 

Как мило.

 

- Михаэль, отвечай мне!!

 

Я ненавидел, когда он так начинал разговаривать со мной, давить на меня. Вспоминались детство и мать, которая не выпускала меня из своих излишне заботливых рук, Син, который всегда был рядом и который меня бросил.

 

- Да, отказался! Потому что ты здесь. Доволен? – не выдержал я и, рассвирепев, выдал истинную причину отказа.

 

- Черт, блин, я так и знал, - с досадой пробормотал Дики. – Ну, нельзя же быть таким идиотом, а… Как ребенок, честное слово!..

 

Чувствуя, как у меня запылали уши, я отвел взгляд в сторону. Куда угодно, лишь бы прочь от правды. Я посмотрел на стеклянный купол зимнего сада, на роскошные листья папоротников, на два бокала виски, свой, почти пустой и Ричарда – практически нетронутый, на мольберт и кисть в его руке и на то, как он расслабленно стоит на дорожке, одетый в мягкие домашние брюки и старую фланелевую рубаху с закатанными рукавами. Стоит и… Говорит мне, что я веду себя, как ребенок, учит меня жить, хотя сам все это время…

 

Я потянулся к папоротнику и быстрым цепким движением пальцев поймал за тонкие стрекозиные крылья существо высотой не больше моей ладони.

 

«Ш-ш-ш, не нужно, они очень хрупкие…»

 

Я отмахнулся от воспоминания об этом шепоте так же, как отмахнулись от меня, когда оставили жить в одиночестве.

 

Ричард следил за мной, и на его лице застыло потрясение, близкое к панике.

 

- Ты… что… - он побледнел, на губах – ни кровинки.

 

Я схватил его за грудки и, потрясая пойманной крылатой феей у него под носом, прошипел:

 

- Если ты до сих пор продолжаешь говорить, что не видишь их, не видишь всего, что нас окружает…

 

- Отпусти, - шепнул он, с отвращением наблюдая, как крохотное тельце изгибается в моих пальцах, тщетно пытаясь выбраться.

 

- … то это ты ребенок, который всего лишь старается притвориться взрослым, старается следовать Правилам и надеется, что его не уличат во лжи! Тебе понятно?

 

У меня глаза горели как у фанатика. Да я и был фанатиком. Всегда… Всю жизнь…

 

- Мне понятно… Михаэль… Отпусти ее.

 

Какая странная робкая покорность.

 

Я ощутил триумф! Он признался, пусть даже я его и вынудил, в конце концов. Я столько лет ждал, что он признается мне добровольно, но этого не происходило, и я с отчаянием ощущал, как расстояние между нами становится все больше и больше, но, оказывается, мне надо было просто настоять, и тут же все преграды исчезли в один миг. Мне показалось в тот момент, что дымного стекла между нами больше нет.

 

Боже, ну почему мне всегда надо было ломать его, брать и силой доказывать свою правоту? Почему он сам отказывался признать очевидное?

 

***

Я все же поехал на те раскопки.

 

Оказывается, Ричард, зная о том, что мое имя было в предварительных списках, собирался отправиться вместе со мной. Он даже договорился с деканом, убедив его подписать двухнедельное освобождение от занятий, мотивируя это тем, что в поездке будет собирать материал для будущей курсовой работы по истории художественной живописи. Не знаю, какую художественную живопись собирался он там найти. Не знал я, что найду там сам.

 

Раскоп находился неподалеку от основного комплекса зданий, всего в полукилометре от них. На этом месте собирались строить автозаправочную станцию. Копнули поглубже, сняли верхний культурный слой, а под ним нашли древнее городище. Теперь тут были открытые траншеи, огороженные веревочными разметками. Везде ходили люди и рабочие из нескольких команды археологов. Было даже несколько зарубежных ученых. Рядом толклись представители прессы, и я, проходя мимо, кивнул в их сторону Ричарду. У того прямо глаза разгорелись, но от меня он все равно не отходил ни на шаг.

 

В стороне от дороги, если спуститься по каменистому склону, рос старый лес. Я заметил среди деревьев вполне сносную тропу и потащил к ней Ричарда. Меня вел какой-то мальчишеский азарт, шестое чувство, называйте это как хотите.

 

Тропа сперва привела нас в какой-то овраг, потом – к покато вздымавшемуся перед нами холму, поросшему чахлым кустарником.

 

Я начал взбираться первым, Ричард нехотя полез за мной, бормоча что-то под нос явно обо мне не лестное. Он споткнулся, и я обернулся, чтобы подать ему руку. Поверх его головы за нами наблюдало существо с туловищем оленя, головой и телом женщины. Заметив мой взгляд, оно зашипело по-кошачьи и скрылось из виду. Ричард встревожено посмотрел на меня.

 

- Плевать. Пошли.

 

Теперь моя решимость взобраться на холм была еще тверже.

 

Не могло быть, чтобы существа из мифов охраняли это место. Как правило, им вообще не было дела до того, где находились и что при этом делали люди. Обычно вся эта мифическая мишура вообще не могла физически воздействовать на наш мир! Только я мог их касаться. И Ричард, наверное, тоже. Если бы только не боялся так панически всего «нечеловеческого».

 

На вершине холма мы обнаружили круг камней. Странно, что местные не упоминали о нем. Высокие каменные глыбы, врытые в землю, поросшие мхом и лишайниками. Я прошел вперед и прикоснулся к ближайшему камню. Он был настолько холодным, что обжёг льдом мою руку. Это был настоящий каменный частокол: шагов двадцать в поперечнике, внешнее кольцо опоясывало внутренний круг более высоких глыб.

 

Не сговариваясь, мы с Ричардом стали обходить его по кругу. Внутрь почему-то было страшно вступать.

 

Что-то багряное мелькнуло среди серого стылого камня, словно всплеск ткани.

 

Я шагнул вперед, все же шагнул! И тут свет в моих глазах померк.

 

Это был Син. Он был с женщиной. Он прислонил ее к камню, он мял жадными руками ее алое шелковое платье, он целовал ее лицо, обрамленное рыжими, как солнце на закате, кудрями. Одежда Сина, простая льняная рубаха и кожаные штаны, была в полном беспорядке. Женщина сопротивлялась. Ни он, ни она не издавали ни звука. Это не было реальностью, это было видением.

 

Я не хотел видеть дальше, мне казалось, что сам воздух в этом месте отравлен. Я отвернулся и посмотрел на Дики. Он с потрясенным лицом стоял рядом. Он тоже видел, значит, это не было моей личной галлюцинацией!

 

Против воли, я повернулся обратно.

 

Я не один.

 

Одному не так страшно.

 

Картина изменилась. Син стоял над трупом женщины. Ее тело на земле напоминало лилию, смятую жестокой рукой. Син наконец-то обернулся. Я отпрянул. Человек, который стоял передо мной, был моложе Сина. Моложе лет на десять. Он нас не видел! Он бросил на землю окровавленный бронзовый меч. И упал рядом с ним на колени. Я увидел, что он закричал, а из глаз его полились кровавые слезы.

 

С бешено колотящимся сердцем, я схватил Ричарда за руку и дернул его за собой, чтобы сбежать из этого места, но Ричарда за моей спиной не оказалось. За руку я держал Сина. И ладонь моя сразу стала скользкой от его крови.

 

- Мой господин… - змеиным шипением прошелестели его губы.

 

Я попытался освободиться из его пальцев, но они держали меня смертельным захватом.

 

- Так-то ты меня рад видеть после стольких лет разлуки? Скучал по мне?

 

Он подтолкнул меня к внутреннему кругу камней. Тела женщины на земле уже не было.

 

- Хороша была, - губы Сина причмокнули и сложились в ядовитую усмешку. – Да вот только ведьмой оказалась. Когда мы с нею впервые встретились, глаза ее мне пообещали, что я ее никогда не забуду. Так оно и вышло.

 

Я словно впервые увидел лицо моего спутника. Впервые вгляделся в него. Тонкая сетка морщинок в углах глаз, складочка в правом уголке рта, - след от его излюбленной кривоватой улыбки… Теперь я уверовал, что передо мною стоит настоящий Син, а не видение.

 

Я открыл рот, чтобы спросить, почему он исчез почти на пять лет, но Син снова прервал меня.

 

- Столько лет прошло, а ты ни на йоту не стал ближе ко мне, - упрекнул он.

 

Если бы я понял, что он имел в виду, то, возможно, и почувствовал бы вину, но он не потрудился ничего объяснить.

 

Как обычно!

 

Я нахмурился, слушая его слова.

 

- Ты знаешь, что значит быть вечным скитальцем? Спать и не иметь возможности проснуться? Видеть, но не иметь возможности прикоснуться? Ты представь хоть на минуту! Сможешь ли?

 

Почему он сейчас кажется мне таким слабым, таким ранимым? Никогда не думал, что Син может быть таким.

 

Его голос зазвучал мечтательно, словно рассказывая очередную сказку:

 

- Предки мои на заре времен начали Великое переселение народов. В эпоху Ренессанса именно их винили в разрушении античной цивилизации, их преемниками мнили себя короли шведские¹.

 

 Но тут вся сказочная атмосфера была уничтожена его выкриком:

 

 - Они сожгли Двор богов в Упсале! Они хотели, чтобы мы приняли их ложного слабого Бога!!²

 

Я вздрогнул, а Син склонился к моему плечу и зашептал-забормотал:

 

- О-о… Мидсоммар! Лучи солнца достигают уже самых северных уголков страны, и за Полярным кругом солнце уже не заходит! Девушкам следует нарвать цветов семи разных видов и положить их ночью под подушку, чтобы во сне увидеть своих суженых. Хороводы и песни под Майским древом… Костры и хоры в Вальпургиеву ночь… Куда все это делось?

 

Он схватил меня за плечи и несильно встряхнул, пятная алыми отпечатками мою одежду.

 

- Я не замечал времени, я потерял свои корни. Я знал дремучее прошлое и туманное будущее, я познавал и забывал грядущее, творил и уничтожал минувшее. Оно вливалось в мою кровь вместе с кровью предков и вытекало чрез меня вместе с кровью моих потомков, мне было больно, я с ума сходил, чувствуя это каждым нервом! Теперь ты знаешь, что значит не быть способным умереть? Я искал забвения, как избавления от страданий. Я искал ту, что прокляла меня на веки вечные. Но где там! Даже ее прах уже истлел, а я все бродил и бродил, не зная покоя и не ведая освобождения…

 

***

Солнце закатилось за горизонт, а я все стоял и стоял на том самом месте, где сам «ее прах уже истлел». Мой сказочник снова меня покинул, сказав напоследок:

 

- Найди меня, мой господин. Найди, если сможешь. Если я тебе нужен.

 

Был ли он мне нужен?

 

***

Час спустя, из круга камней меня вытащил Ричард. Он сказал, точнее, он орал, что я, как сумасшедший, вырвался и убежал прочь, и он отправился меня искать. Когда я попытался ему объяснить, что я никуда не уходил, и что тут был Син и говорил со мной, Дики снова начал орать. Что он ничего не понимает. Что все это галлюцинации, и он не хочет им верить. Что до тех пор, пока он не встретил меня, он был нормальным.

 

Да, такое слышать мне было больно.

 

Я повалил его на землю и не отпускал его, пока он не успокоился.

 

Глаза у него были расширенными от ужаса.

 

- Успокойся, все будет хорошо, - ласково, будто взбесившейся собаке, говорил я ему.

 

- Нет, - он мотал головой, - не будет.

 

Я склонился к нему и насильно запечатал губы поцелуем.

 

- Будет. Верь мне, хорошо? Мы с тобой это изменим. Поверь. Ладно?

 

Немного погодя, он расслабился и закинул руки мне за спину.

 

М-м-м, Дики…

 

Конечно, он мне поверил.

 

Последний автобус отвез нас с раскопов в отель. На городище остались только сторожа.

 

В отеле нас вселили в однокомнатный номер, рассчитанный на двух человек.

 

По правде сказать, все здание было переполнено археологами и рабочими. Наверное, местные давно не видели такого притока народа.

 

Я исподволь наблюдал за Ричардом, и то, что я видел, мне не нравилось. Он стал каким-то дерганным, взвинченным, почти как тогда, когда мы только познакомились.

Я сел на кровати и спросил:

 

- Ну? В чем дело? Ты мне так и не скажешь?

 

И тут его прорвало. Что, может быть, то, что он видит – всего лишь галлюцинации. Что он читал медицинские статьи, и что это может быть признаком шизофрении. Что…

 

Дальше я не слушал. Во мне поднялась волна звериной злости. Как когда-то давно, в комнате студенческого общежития, я схватил его за грудки и ударил по лицу. На этот раз некому было нас разнимать. На этот раз он не кричал.

 

- От этого нельзя вылечиться, - пытался я втолковать ему, швыряя его на подушки и склоняясь над ним. – Это не болезнь. Слышишь? Мы не больны.

 

Ричард отвернулся, и мне пришлось схватитьего шею свободной рукой, чтобы он вновь посмотрел на меня. Мне важно было удержать контакт между нашими глазами. Он должен был мне поверить.

 

У него в глазах плескался страх.

 

Почему-то мне подумалось, что он сейчас боится именно меня.

 

Я отмел эту глупую мысль.

 

Наклонился и шепнул ему на ухо:

 

- Я люблю тебя…

 

Он всхлипнул.

 

– Пожалуйста, верь мне…

 

***

Я ему еще никогда не говорил о своих чувствах. Может, не надо было делать этого именно тогда? Не знаю.

 

***

Ричард, Ричард…

 

Мы жили рядом, но каждый сходил с ума по своей причине.

 

Я боялся, что не смогу найти Сина.

 

А ты боялся, что я это сделаю.

 

И чей страх сбылся?

 

***

Почему Син исчез, когда подле меня появился Ричард?

 

Почему Ричард мог его видеть?

 

Почему мы оба могли видеть волшебство вне обычного мира?

 

Прощение ли это для моего Сина или всего лишь наше общее с Ричардом проклятие?

 

Я все это смогу узнать, если найду моего спутника.

 

Где он родился?

 

И куда жизнь могла забросить его в дальнейшем?

 

Не так уж много в мире осталось мест, где не ступала нога археолога. Я должен был найти Сина. И я мог его найти. Потому что я видел то, что недоступно обычным людям.

 

А Ричард будет со мной.

 

Потому что я его люблю.

 

Да, именно так.

 

***

К сожалению, реальность как могла, перекраивала и нарушала мои планы.

 

Ричард… Женился.

 

Я узнал об этом спустя месяц после их помолвки, по возвращении из очередной экспедиции. Я созвонился с Диком, сообщил о своем приезде, и тот пригласил меня в бывший дом своей тетки. Старая меценатка скончалась около полугода назад, переписав свое имущество на Ричарда.

 

Я, как дурак, все бросил, тут же сел в машину и отправился в дорогу. Полчаса – не слишком большая трата времени, так я, кажется, говорил?

 

Когда я влетел в гостиную, то увидел в кресле незнакомую молодую женщину. И Ричарда, стоящего позади нее. Его рука свободно лежала у нее на плече. Я остановился так резко, словно получил пулю в сердце.

 

- Михаэль, позволь мне представить тебе мою жену, Элеонору.

 

- Жену? – я, как идиот, попытался улыбнуться на случай, если его слова все же окажутся шуткой. – Когда же вы успели? И… Почему ты раньше не сказал?

 

Я вопросительно посмотрел Дику в глаза, уже понимая, что это не шутка.

 

Ричард смотрел на меня виновато и… Торжествующе.

 

Помню, я тогда еще подумал, что он с лихвой отомстил мне за мои издевательства вот этой вот своей свадьбой.

 

Под расчетливым, холодным и внимательным взглядом его жены я уселся в противоположное кресло. Ноги меня не держали. Да, я, разумеется, мог бы устроить скандал, наверное, избить Ричарда до полусмерти, ведь я всегда был сильнее его (ему даже занятия боксом не помогали) но что бы мне это дало? Я не собирался с боем отвоевывать его у жены. Зачем мне что-то было делать, если поступок Ричарда уже было не изменить?

 

Интересно, он специально подгадал время помолвки, чтобы я был в отъезде?

 

Мы говорили о какой-то ерунде. Элеонора предложила мне полюбоваться на фотографии со свадьбы, но я даже не коснулся этого альбома. Меня тревожил ее взгляд. Слишком он был… Оценивающий что ли…

 

Я хотел уехать почти сразу же, но жена Ричарда настояла на том, чтобы я переночевал в их доме, аргументируя просьбу тем, что ночью на дороге может быть опасно. Да я бы лучше разбился вдребезги, нежели остался с ними!

 

Но все же я остался. Посмотрел на Ричарда, посмотрел на то, как неуютно он чувствует себя, находясь возле меня и жены, как между двух огней, и остался. Как оказалось, кое-что мне еще предстояло выяснить.

 

Когда я уже, приняв душ, ложился в постель, дверь моей комнаты отворилась.

 

На пороге стоял Ричард.

 

В грудь мою словно крючья впились, больно выворачивая сердце.

 

Я поглядел на него, как на шелудивого пса, и процедил:

 

- Иди, лучше возвращайся к своей жене. Тебе теперь нечего делать со мной.

 

Он, наоборот, быстро прошел в комнату, затворил за собой дверь и попытался обнять меня. Я говорю «попытался», потому что я перехватил его руки, отстраняя его от себя. Дальше я начал выражаться нецензурно, но суть была все той же.

 

Чтобы он оставил меня в покое и шел к той сучке, которую для себя выбрал.

 

- Ты не понимаешь, нет, Михаэль, постой, послушай…

 

Не хотел я его слушать, и тогда он закричал:

 

- Она знает о нас с тобой! Она все знает про меня!

 

Я от неожиданности замер. Дики снова перешел на шепот:

 

- Я даже никогда не был с нею, не спал с ней, ты же знаешь, что мне безразличны все эти женщины, просто так надо было. Люди начали задавать вопросы еще раньше, когда тетка была еще жива, поэтому она сделала условие в завещании…

 

- Что?!

 

- Помолвка в обмен на наследство.

 

Я сжал его запястья с новой силой.

 

Я озверел.

 

- Ты…

 

Все слова, которыми я бы мог охарактеризовать его поступок, вылетели у меня из головы. Она «знает» о нас с ним? Так вот почему она смотрела на меня с таким выражением.

 

- … Предатель!

 

Я зарычал, размахнулся и свободной рукой ударил его наотмашь по лицу.

 

У Дики дернулась голова, волосы разлохматились, когда он вновь повернулся ко мне, на его лице плясала сумасшедшая улыбка. Я швырнул его на разобранную постель.

 

Не знаю, была ли у них с женой общая спальня или отдельная, но этой ночью Ричард до нее так и не дошел.

 

Этой ночью я был с ним так же груб, как и тогда, в общежитие, разве что не привязывал. Ричард молчал, не сопротивляясь, только всхлипывал, заставляя себя лежать подо мной спокойно, хотя тело его вздрагивало и выгибалось вовсе не от удовольствия. Если Ричард и мечтал искупить свою вину передо мной этой ночью, то он напрасно надеялся на мое прощение. Я не мог простить его измены. Но не мог и оставить, чтобы забыть. Мне как-то предстояло научиться жить с этой открытой раной.

 

Я не слышал его слов, не слышал логичных доводов, что он мне приводил. Видел только, как в его глазах разгорается тихий огонек безумия, а, может, он был всего лишь отсветом моего собственного. Я чувствовал, что стал любить его еще сильнее, после женитьбы и после этой ночи, потому что Ричард стал моей болью, а я не мог без него жить.

 

О, как же я любил его!..

 

Утро вспоминается мною, как продолжение ночи. Завтрак на мансарде, Ричард, бледный, с искусанными губами, с синяками под глазами и следами моих пальцев на шее и запястьях, Элеонора, сидящая напротив нас, спокойная и уравновешенная, молчаливая, выспавшаяся и прекрасно отдохнувшая, и я, с потемневшим мрачным лицом, порывистыми движениями и диким взглядом.

 

Единственное, что она сказала нам помимо «Доброго утра» были слова о том, что ее ждут в городе, что у нее концерт вечером, и что она просит меня подвезти ее, раз уж я собираюсь уезжать после завтрака.

 

Храбрая девочка.

 

Я бы на ее месте не пытался свести более близкое знакомство с любовником ее собственного мужа, однако, возможно этой своей просьбой она пыталась дать мне понять, что не против наших с Ричардом отношений.

 

Не знаю. Я никогда не брался понимать женщин и разгадывать их поступки. Впоследствии мы редко с ней виделись. Я слышал, что у нее много поклонников.

 

***

Время, отпущенное мне на поиски, подходило к концу. Я чувствовал это.

 

Я почти не появлялся дома, проводя в поездках долгие месяцы.

 

Ричард наконец-то нашел себя рядом со мной. Он ездил вместе с моей командой, а его репортажи и фотографии регулярно печатались в нескольких журналах. Мы забирались в такие уголки планеты, где блага цивилизации вроде кондиционера и душа приравнивались к черной магии. И еще Ричард, наконец, перестал бояться оживших мифов, теперь он без страха смотрел на живые воплощения легенд тех стран, в которых нам случалось проводить раскопки, он рисовал их в альбомах, углем, акварелью и пастелью. Он больше не отрицал очевидного.

 

Но, кажется, теперь он начал бояться кое-чего другого.

 

Меня.

 

О, нет, мы по-прежнему общались с ним, он не закрывался от меня, и я видел, что он мне доверяет, почти как прежде, вот только иногда я ловил на себе его взгляд, тревогу с примесью настороженности, и меня это бесило, хотя я ничего не мог поделать.

 

***

Находка, как всегда, произошла неожиданно.

 

Мы исследовали второй ярус дворцового комплекса Мертвого города на острове Ш***. Нам оставалось всего две недели до начала сезона дождей, чтобы не оказаться совсем отрезанными от цивилизации, нам нужно было поторопиться. Под вечер, стоя с фонарем у высокой базальтовой плиты, пытаясь разобрать древние письмена, высеченные в камне, я наткнулся на описание какой-то истории о беловолосом человеке, пришедшем с севера. Я, как громом пораженный, остановился и опустил фонарь. Сердце бешено забилось в груди.

 

Неужели Син находится где-то здесь, в этом городе?

 

Город потому и назывался Мертвым, что служил местом для похорон поколениям и поколениям царей и вельмож, правивших на Ш*** множество веков назад. Знания о том, где погребен тот или иной человек, были утеряны, и лишь в настенных письменах можно было попытаться найти ответ. До недавнего времени лишь монахи из ближайшего монастыря могли появляться на этой земле. И вот теперь разрешение на исследование было получено у местных властей.

 

Так неужели Син был здесь?

 

Неужели он может быть похороненздесь?

 

Надпись на камне следовало подробнее изучить при дневном свете. Я отправился за Ричардом, памятуя о том, что после обеда оставил его под колоннами главного зала дворцового комплекса. Одна стена этого зала была открытой и являлась своеобразным панорамным окном. Дик хотел сделать несколько снимков с высоты с видом на остальные здания. Островерхие купола из белого камня, потрескавшиеся от времени, заросшие тропическими лианами и деревьями, часть зданий высечена прямо в скале… Жаркий климат не способствовал сохранению исторических реликтов, но внутри, в прохладных сухих залах и комнатах, вырубленных прямо в скальной породе, вполне могло сохраниться что-то важное.

 

Ричард стоял у края самых колонн, поддерживающих своды зала, и то и дело выглядывал наружу, вниз, где над верхушками деревьев, на фоне заката, резвилась стая крылатых обезьян. Фотографировать их, как и все волшебное, было бесполезно, поэтому Ричард просто рисовал их с натуры.

 

Я подошел ближе и окликнул его.

 

Дик повернул голову в мою сторону, и я увидел, как с его лица исчезает радостное выражение.

 

- Ты что-то нашел, - сказал он. И это был не вопрос. Просто он слишком хорошо меня знал, чтобы не почувствовать моего лихорадочного настроения. Я всегда вел себя так, когда предвкушал какое-нибудь крупное открытие.

 

Так что я просто кивнул, направляясь к сумкам.

 

- Что, снова какая-нибудь старая высохшая мумия? – ехидно поинтересовался Дик.

 

- Нет, надеюсь, это что-то более важное, - пробормотал я, нагибаясь за флягой с водой и отвинчивая крышку.

 

- Что? – понизив голос, шепотом спросил он.

 

Я поставил флягу на землю, поднялся и подошел к Ричарду вплотную. Сейчас мы были одни, никто нас не мог увидеть, поэтому я нежно улыбнулся и погладил его по щеке тыльной стороной руки.

 

Ричард дернулся, словно прикосновение мое его обожгло. И я вновь увидел у него этот взгляд, тревогу и смятение, увидел нервно сжатые губы… И отошел в сторону, так ничего и не рассказав.

 

Ричард, мой Ричард, почему ты снова отдалялся от меня?

 

Ночью я выходил из нашей с ним палатки и с тоской смотрел на луну. Хотелось, как верному домашнему псу, которого хозяин держит на цепи на улице, завыть на ее желтое тело, раздувшееся, словно утопленница… Но я молчал. Я молчал в предвкушении. Мои поиски подходили к концу.

 

Два дня я работал, как одержимый, прежде чем, наконец, наша команда смогла выяснить, какая именно из комнат упоминалась на стене.

 

Мы открыли ее ближе к вечеру.

 

И увидели потускневшее высокое бронзовое зеркало в человеческий рост у стены, посуду на которой когда-то лежали жертвенные фрукты, сундук с истлевшей от времени одеждой, шкатулку с драгоценностями из слоновой кости и пустой постамент в центре.

 

На нем не было даже проклятой «старой высохшей мумии», как говорил Ричард. Ничего не было.

 

Я обернулся и увидел, что Ричард смотрит на меня с жалостью.

 

Это была его ошибка.

 

Мне не нужна была жалость того, кто еще вчера в страхе от меня отворачивался.

 

Мелочные чувства.

 

В глубине души Ричард и сам должен был понимать, что и я, и он находимся выше этих чувств.

 

Во мне закипало нечто темное, оно жгло мое нутро огнем. Я вспоминал свое прошлое, вспоминал, сколько потерял за свою жизнь, и воспоминания, так некстати всплывшие в моих мыслях, казались мне предостережением. Я боялся, что Ричард теперь тоже решит меня оставить, но я не хотел терять еще и его.

 

После ужина, когда он пришел в палатку, я уже ждал его. Не дав раздеться, повалил на спальный мешок. Ричард, разумеется, начал сопротивляться. Все происходило, когда он считал, что может сломить меня сопротивлением.

 

Сперва он сдавленно шептал, что кто-то может зайти и увидеть. Потом просто просил остановиться, истерично выдыхая свое «нет», зажимаясь изо всех сил, хотя это ему тоже не помогло. Я стянул с него брюки, повернул на бок и почти без сопротивления вошел в него.

 

Зажиматься он мог сколько угодно, но его тело жаждало того, что я с ним делал. На какое-то время он затих, лишь шорох ткани и звуки нашего дыхания наполняли тяжелый воздух палатки. Я нависал над ним, прижимая к земле его запястья одной рукой, стоя над ним на коленях. Я трахал его и не спускал глаз с его лица, надеясь поймать его взгляд, но веки Дика были опущены и лишь слабо подрагивали. И, когда у меня больше не осталось сил, я перевернул его на спину, задрал рубаху и кончил ему на живот, попутно удостоверившись в том, что его распаленное борьбой тело, как и прежде меня хочет.

 

Тогда я наклонился ниже и принялся ему отсасывать. При первом моем движении Ричард вскинулся, мотнул головой, и его растрепанные волосы паутиной легли на подушку. Я поднял голову и посмотрел на него. Взгляд у Ричарда был мутный, словно то зеркало в пустой комнате, что мы открыли сегодня днем. Зеркало, вот что не давало мне покоя. Я пообещал себе, что мы с Ричардом придем туда завтра же. Только мы.

 

Я снова опустил голову вниз, продолжая ласкать его губами и языком и, когда до моих ушей донесся первый вздох, я на всякий случай прикрыл его рот рукой. Под моей ладонью его губы распахнулись, и теперь он мог вскрикивать не таясь.

 

Когда его бедра начали подаваться мне навстречу, я понял, что он скоро кончит, но не сделал ничего, чтобы отстраниться. Я, почти смакуя, проглотил его семя, а потом, поднявшись выше, придерживая пальцами его лицо, нашел своими губами его губы и поцеловал. Ричард дернулся, он говорил, что ненавидит после этого целоваться, но из-за этого мне так только больше нравилось. Я углубил поцелуй, делясь с ним вкусом его же собственной спермы, насмешливо наблюдая за тем, как снова плывут и меняются эмоции на его открытом лице.

 

Негодование, брезгливость, покорность, похотливая алчность.

 

Да, легко отдаваться самому себе, своим грязным страстям, когда тебя к этому принуждают, верно, Дики?

 

Я разорвал поцелуй и прилег рядом с ним на спальнике, приобняв Ричарда за плечи.

Ричард дышал часто и прерывисто. Сейчас он был таким покорным, что меня пробивало на ненужную нежность, которой он так всегда остерегался и не понимал.

 

Ричард, мой Ричард…

 

Завтра все изменится.

 

Я повел его в комнату сразу после завтрака. Ричард что-то чувствовал, потому что шел нехотя, мне приходилось почти понукать его. В комнате со вчерашнего дня ничего не изменилось.

 

Зеркало. Меня интересовало именно оно.

 

Я подошел и, не слушая предостерегающего вскрика Ричарда, прикоснулся к прохладной металлической поверхности. Сперва ничего не происходило, но потом во все стороны от моей ладони по металлу побежали рыжеватые всполохи, как концентрические круги на воде. Ричард замолчал, слишком напуганный, чтобы говорить. Рука утонула в металле, словно тот был не твердой субстанцией, а просто туманной взвесью в воздухе. Я шагнул вперед, в неизвестность, потянув Ричарда за собой. Я знал, что сам он никогда не осмелится пройти.

 

В конце концов, это ведь были не его поиски, а только мои. Ричард никогда ничего не терял в своей жизни, только приобретал. Видение волшебного мира, меня и мои чувства, наследство, жену…

 

В просторной комнате с высоким потолком и маленьким стрельчатым окном, забранным стеклом с растительным витражом, было светло от бронзовых светильников, расставленных по углам. Пол был густо усыпан лепестками дикой розы. На кровати с тяжелым бархатным балдахином, скрытый от нас полупрозрачным кружевным пологом, кто-то лежал. Казалось, он просто спит глубоким сном.

 

Похоже, время в этой комнате остановилось навечно, и лишь только я мог заново запустить его движение.

 

Пройдя сквозь зеркало, мы очутились в другом месте, в другом времени, в иной эпохе, в чужой сказке.

 

- Михаэль, НЕТ!

 

Ричард закричал так громко, что уж точно должен был разбудить спящего, но этого не произошло.

 

Не слушая его больше, я смело направился к кровати и откинул полог.

 

Вот он, спутник мой, я наконец-то нашел его!

 

Син лежал, сложив руки замком на груди, укрытый простой белой простыней, глаза его были плотно закрыты, прядь волос слегка шевельнулась, потревоженная колебанием воздуха при моем приближении. Кисти рук его были расписаны ритуальными рисунками, бронзовая краска отсвечивала золотом.

 

- Эт-то кто? – вопросил Ричард, кажется, у него действительно от страха начали стучать зубы.

 

Кровать была слишком широка для того, чтобы в ней спал только один человек. Я повернулся к Дику.

 

- Нашел… Я нашел его…

 

Счастье сделало мой голос невыразительным. Наверное, я просто не мог выразить те эмоции, что затопили меня в этот момент.

 

Но я знал, что еще не все сделано.

 

Когда я попросил Ричарда лечь на другую половину кровати, он посмотрел на меня как на умалишенного. Когда он начал отбиваться, мне пришлось связать его взятой с собой веревкой. Когда он стал кричать, я засунул ему в рот кляп, и тогда Ричарду осталось только вращать глазами, тщетно пытаясь освободиться из веревочных уз. Я бережно опустил его на другую половину кровати подле моего спутника.

 

Видеть их вместе было почти эстетическим блаженством, и я некоторое время просто стоял рядом с кроватью, любуясь ими. Но все мы с детства знаем, что волшебство никогда не творится у нас перед глазами. Поэтому, бросив последний взгляд на них, я задвинул полог и отвернулся. Мне показалось, что Дик посмотрел на меня с выражением мольбы и ужаса на лице, но все эмоции должны были быть отданы лишь одному пламени, чтобы сгореть в них, очиститься, переродиться и воспрянуть заново.

 

В двух шагах от кровати стоял стол с мягким обитым бархатом креслом. Я сел спиной к моему спутнику, не оборачиваясь, и малодушно прислушиваясь к тому, что происходит под балдахином.

 

Ричард пытался кричать сквозь кляп, пытался отодвинуться к краю кровати, но веревочные путы крепко держали его на месте, и вскоре, спустя час или более того, он умолк. Возможно, уснул. Рано или поздно, он, разумеется, должен был уснуть.

 

Я чувствовал, что сделал все правильно. Не знал, что именно, но правильно. И что теперь оставалось только ждать. Ну что ж, время у меня было.

 

Чтобы хоть как-то себя занять и не смотреть, я достал свой блокнот, в котором делал походные заметки, ручку, и начал записывать свои мысли.

 

Син…

 

Он всегда звал меня своим господином, а сам оказался королем, подумал я, глядя на небольшой пьедестал в дальнем углу комнаты, где на подставке лежала золотая с бриллиантами диадема.

 

Я был рад, что, наконец, смог найти Сина. Несомненно, он тоже должен быть рад, что дождался меня.

 

Время от времени, я прислушивался к тому, что оставалось у меня за спиной. Тишина, молчаливая и таинственная.

 

С моим приходом, время продолжило свой бег в этой комнате. Лепестки цветов под ногами медленно увядали, тускнели и превращались в прах, масла в светильниках становилось все меньше, и комната все больше погружалась во тьму. Тени выступали из углов, отвоевывая все больше и больше пространства. Я сидел один в царстве теней и ждал… Неизвестно кого. Мне было немного жутко, но я знал, что любовь прогонит весь страх и ужас из моего сердца прочь.

 

Не могу точно сказать, сколько часов или дней я просидел здесь. Почти все светильники погасли кроме одного. Тело ломило от долгого сидения почти без движения. Вдруг что-то заставило меня насторожиться.

 

Слабый вздох.

 

По моему телу пробежала дрожь, я медленно обернулся, и под пологом, в неясном отсвете угасающего светильника, увидел, что на кровати лежит только один человек.

 

И он наконец-то проснулся.

 

***

Сейчас я оставлю свои записи и пойду к нему.

 

Ведь я люблю его.

 

 

Конец.

 

Сноски:

1 – речь идет о готах.

2 – Швеция; упадок язычества в конце XI столетия.

Мидсоммар (летнее солнцестояние) и Вальпургиева ночь – праздники, которые отмечаются в Швеции по сей день.

Страниц: 1
Просмотров: 4840 | Вверх | Комментарии (4)
Помочь проекту

Код баннера




Код баннера




Код баннера
SiteMap generator