Дыхание на двоих.

Дата публикации: 18 Ноя, 2010
Название: Дыхание на двоих.
Автор(ы): Nightmare
Жанр: драма, романс, трагедия
Рейтинг: PG-13
Описание: Он моряк. Он подводник. Но это не значит, что его сердце холодно, как лед и не кровь течет по венам. Каждый может влюбиться. А что делать, если влюбился в сослуживца? Скрывать эти чувства глубоко в душе, даже когда море пытается отобрать его...
Страниц: 1

* * *

Странно, но ночью в море всё иначе воспринимается. С одной стороны спокойнее, тише, а с другой в этой тишине все звуки становятся более гулкими, зловещими. Днём ты как-то не задумываешься, что запаян в железную трубу, бросающую вызов одной из самых мощных и беспощадных стихий. Зато ночью ты вдруг отчётливо это… не понимаешь, нет, ты это всей шкурой ощущаешь.

Вот тогда и накатывает чувство полного одиночества. Оно рождается в жуткой тишине, прерываемой странными  стуками, шорохами, всхлипами, стонами.

Один из наших записал их, и потом там, на поверхности, эту запись назвали «Голосом из преисподней».

И уж если  у тех, кто на воздухе, под небом и солнцем, от таких звуков мороз по коже идёт, то каково морякам — людям суеверным вообще, а уж тем более подводникам, дважды суеверным?

Вот и пересказываются во всех кубриках десятки разных историй. О душах погибших моряков, тоскующих по своим товарищам. О том, что у моря вдруг появляются избранники, которым оно поёт песню, завлекая. О глубине и её ненасытности. Или о тех, кого «позвала глубина» и кто остался с ней, в ней, навсегда.

В морские байки можно верить или не верить, относясь к ним как детским страшилкам.

Только услышав эти звуки, вдруг чётко осознаёшь, что ты беспомощен в своей ничтожности. Что ты болтаешься даже не в абсолютной темной пустоте космического вакуума, а в солённой ледяной жидкости, готовой тебя растворить.

И сразу наваливается страх, сворачивающий внутренности в твердый, царапающий комок. И вот уже каждый скрип, шелест, скрежет отдается в мозгах, пугая, давя на психику. Да к тому же знание, что над тобой километры воды, оно в подкорке и ничем его оттуда не вытравить.

Как там, у Бендера: «… давит атмосферный столб весом в двести четырнадцать кило. Вы этого не замечали?» А тут давят не двести кило, тут толща в несколько сотен тонн, и ты чувствуешь эту тяжесть, находясь, как князь Гвидон, запечатанным  железной бочке.

Стоит только подумать, что тебя от участи раздавленной дорожным катком гусеницы защищает лишь тонкий железный лист, как от ужаса начинает колотиться сердце, во рту становится кисло-горько, и потеют уже не только ладони. Ты весь обливаешься густым потом ледяного страха.

Кто-то точно подметил: страх он липкий. Ты начинаешь барахтаться в вязком страхе, как муха в варенье, а на самом деле разносишь всё вокруг в припадке истерики, распространяя липкую заразу паники.

Нет, я не страдаю клаустрофобией, навязчивыми идеями или страхами. Я абсолютно нормален и психически устойчив. Хотя иначе-то и быть не может: давно был бы списан на берег.

Однако, понимание того, что море — это коварный хищник, почти никогда не оставляющий ни следов, ни свидетелей, а мы лишь забавная игрушка в его лапах, пугает меня до чёртиков. Днём я умудряюсь не вспоминать об этом, а ночью…

Во время ночных вахт спасает одно — умение забыть обо всём, не забывая о работе. Нужно просто отрешиться, превращаясь в исправно работающий механизм.

И это мне удаётся в совершенстве.

Я будто раздваиваюсь: одна часть автоматически выполняет обязанности вахтенного, а другая занята мыслями о разном. Чаще всего о близких людях. Я вспоминаю, рассуждаю, мечтаю, словно беседуя с ними, переносясь к ним.

Только вот теперь у меня это получается всё хуже. Потому, что слишком часто я мысленно переношусь в соседний отсек, невольно возвращаясь сюда — в жестяную банку, двигающуюся куда-то вперед, во враждебную глубину.

Стук. «Спартак-чемпион». Наконец-то. Каждый раз это тихое выстукивание  пробирает меня до невозможности от предвкушения долгожданного подарка, как в далёком детстве. И как в детстве, я с трудом сдерживаюсь, чтобы не завопить от радости, и иду открывать — «заносить свой подарочек».

Андрюшенька. Андрей Николаевич Курлин — лейтенант, инженер группы дистанционного управления. Мой ночной гость. С нетерпением ожидаемый и такой нежданный.

Я не просто рад его приходу, я — счастлив. Сегодня у меня «собачья» вахта, самая тяжелая. Хотя само дежурство с нуля до четырёх утра, не спать приходиться всю ночь.

До вахты не ляжешь: сначала ужин, потом вечерний чай или кефир, кино-домино. После, пока вахту сдашь, пока вахтенный журнал заполнишь, ложиться уже незачем — в семь завтрак. А к нему ещё нужно успеть помыться-побриться.

К тому же проверено: с трех до пяти утра самое дремотное время. Самые сладкие сны, они на рассвете. Тут даже самые стойкие борются со сном, а время тянется мучительно долго, особенно в последний предутренний час, разрывая рот зевками.

Поэтому теперешний Андрюшкин приход — особый подарок. Мало, что в «собачью» любому собеседнику рад, лишь бы не уснуть. Так ведь Андрюша, он, не любой. За него — и десяток дисциплинарок*… не страшно.

Взысканиями меня каперанг* Параскевиди за каждый визит «постороннего» в рубку «премирует». Уже шесть не снятых. Пусть. Главное не запрещает.

Для нас ведь слово кэпа* — закон, и подчиняешься ему беспрекословно. Командира, как родителей — не выбирают. Нам повезло, Отец* — мужик настоящий. Он-то знает, что на корабле быть добрым нельзя, но и служить точно по уставу невозможно. Поэтому поступает по справедливости, за что экипажем и боготворим.

Первое время я на него без смеха смотреть не мог. Ну, вылитый Де Тревиль из «Мушкетеров»: маленький, энергичный, громкоголосый. Бегает туда-сюда по каюте,  руками размахивает. Матерится как-то вежливо, аристократично, просто выражая мысли, а не оскорбляя. А подчиненные хоть его и обожают, но смертельно боятся «приглашений»  к нему «на ковёр».

Меня он лишь раз в «воспитательных целях» вызвал, но и этого хватило, чтобы понять причину. Дело было ещё вначале автономки.

Я к нему только в каюту вошёл, доложиться по форме не успел, как он с размаху приложил, что разврата (только он непечатно выразился) у себя не потерпит. Я тогда опешил немного, а потом попытался возразить, что не понимаю, о чём речь.

— Молчать! Не понимает он. О лейтенантике вашем, о Курлине…

— Виноват, товарищ капитан, но… — оправдаться мне не дали:

— Я и так знаю, что вы виноваты! Тоже мне новость. Сказал, что не допущу, значит так и будет. Вот дружба мужская — это да! Она в море дороже центнера золота, а на глубине — лишь с воздухом сравнима... — Параскевиди громким речитативом, привёл ещё несколько пафосных примеров, а потом совершенно нормальным голосом сообщил:

— Шефство над этим фендриком* возьмёте, но смотрите у меня, чтоб ни-ни…

После того разноса кэп уже не казался забавным. И такая властность была в его нелепом приказе, что хоть у меня всё внутри кипело: «За что?» — ослушаться или не придать значения этому я не мог.

Сейчас-то я знаю, как он прав был. Не зря у него за плечами шесть автономок*, глаз на это дело уже намётан.

Ведь если восемь месяцев подряд  шесть десятков молодых и здоровых мужиков видят только друг друга, да ещё и круглые сутки напролёт, то страсти такие — Шекспир лопнул бы от зависти. Люди, они, ведь в любых условиях умудряются любить, ненавидеть, завидовать, ревновать. А тут ещё и пространство ограниченно: не выйти — пар спустить, не от проблемы ходячей спрятаться. Разогрев в котле человеческих эмоций, как в ядерном реакторе, взрывом опасен. Справиться с этим может только Отец, да и то, если процесс не в критической фазе.

В этом смысле наш кэп сама превентивность. То, что я запал на Андрюшку командир Параскевиди просёк тогда, когда мне самому было ещё невдомёк. А он вот смог вычислить и «предупредить»: не высмеивая, не презирая. Не запрещая в полном смысле (да и как такое запретишь?), а чётко ограничивая.

Теперь, когда уже домой идём, я понимаю, что наш командир в полном смысле Отец — моряк и настоящий человек. И пусть накапливаются в моём личном деле «чёрные метки». И плевать на то, что у меня чаще других самые тяжёлые ночные вахты.

Это ничтожная плата за партизанские вылазки Андрюшки ко мне на дежурство. Они искупают всё.

Андрей — мой якорь. Моего рассудка и сердца. Удивительно чистый и искренний мальчик. Правда, он мнит себя прожженным, умудренным опытом человеком, но я не развеиваю его заблуждений. Наивный.

Не удивительно, что я так легко сумел его подбить на то первое нарушение распорядка.

Это был пятый месяц автономки. На обеде он вяло ковырялся в тарелке, и я, обратив внимание на серый цвет лица, спросил:

— Андрей, ты заболел, что ли? Давай, сходи к доку*, а то свалишься совсем.

— Нет. Просто не высыпаюсь... В каюте нечем дышать, — он странно схватился за горло, словно пытаясь оттянув кожу, расширить его.

— Представляю… — зная, что соседом по каюте у него Саныч, старший лейтенант Авдотьев, мужик хороший, но «душистый» (его старпом* за вонь и постоянную потливость сотню раз отчитывал, но… физиология, куда от неё денешься), я мог представить Андрюшкины мучения. — У меня вечером вахта. Хочешь, приходи. Там у нас очистка воздуха двойная — высокоточная электроника капризна: к температуре и пыли сверхчувствительна.  Подышишь. А захочешь и поспишь. Мы и койку соорудили: две доски и одеяло, но вытянуть ноги можно.

Андрюша промолчал в ответ, неопределенно качнув головой, но вечером пришёл. А утром я получил своё первое взыскание, с улыбкой дважды орденоносца. Андрею ничего не стал говорить. Зачем? Он нарушил свои инструкции, но там пустяки, а я могу после и под списание попасть, но мне не страшно.

Мне без него страшно.

Обычно Андрюшка, приходя ко мне ночью, рассказывает о жене: как любит, скучает. Он каждый раз находит какие-то особенные слова, обычные, но цепляющие мою душу. В эти минуты я представляю, что это всё он говорит не какой-то незнакомой бабе, которая спит себе спокойно и ни о чём не думает, а мне. И вахта всегда пролетает настолько незаметно, что я уже в первый час начинаю тосковать, что НАШЕ время так стремительно утекает сквозь пальцы.

 А сегодня Андрей читает стихи. Свои стихи. Я вообще не любитель поэзии, а уж самодеятельные рифмовки «любовь-морковь» вызывают желание, как следует стукнуть автора по «тыкве», чтоб очнулся и перестал засорять эфир.

Поэтому, сначала я не вникаю о чём они, просто слушая его голос, как понравившуюся песню на иностранном языке, и лишь потом сознание вычленяет:

 

Автономка — тяжелые капли на темя,

Как под пыткою нервы начинают все чаще сдавать.

Приедаются лица, как самое тяжкое бремя,

Как в темнице сырой, из которой нельзя убежать**

 

Получается, что у нас мысли совпадают? Он тоскует, ему одиноко и тоже необходим свой «якорь»?.. Или нет? Это что-то значит?.. Лучше об этом не думать, а просто слушать и мечтать.

Я даже не могу спросить, что заставляет молодого лейтенанта, каждый раз рискуя нарваться на замечание, приходить ко мне. И это вместо того, чтобы всласть отсыпаться в своей каюте. Ведь здесь он не спит вовсе. Из солидарности, зная, как тяжело бороться со сном, особенно, если рядом кто-то сладко посапывает.

Если не кривить душой, то я не спрашиваю об этом из боязни получить ответ, что он просто сбегает от всего: тесноты, храпа, удушливой вони чужого тела. От всех неизбежных неудобств и ограничений вынужденного сосуществования с человеком неинтересным, а в чём-то даже и неприятным.

Для интеллигентного мальчика из хорошей семьи в первом «море» сложнее всего примириться с отталкивающим бытовизмом, в котором нет ничего от романтических сказок о рыцарях моря, зато много от армейской казармы.

Возможно, его приходы ко мне — маленькие «увольнительные», да ещё с привкусом запретности самоволки*.

Ну, а если нет? Что тогда?..

Ослушаться капитана равно богохульству. Да и просто… мне — страшно. Не было у меня такого…

Сильнейший грохот отдаётся вибрацией в груди, выбивая всякие глупости из головы. Лодку корёжит. Меня сбрасывает на пол, а Андрея с силой швыряет о переборку.

Чуть отдышавшись, пытаюсь понять насколько всё плохо, но пока мне кажется, что моё тело — мешок, заполненный осколками костей. И эти осколки болят так, что темнеет в глазах.

Боль — это ничего, это пройдет. Важно, что мысли сохраняют чёткость. Вбитая заповедь «умри, но сделай» и могучий инстинкт самосохранения не позволят мне сорваться в панику, несмотря на царапающее ощущение какой-то неправильности. Я выполню свой долг до конца.

Стараясь не слушать отвратительный скрежет чего-то острого по корпусу лодки, забыв о боли в отбитых внутренностях, я подползаю к пульту и только в этот момент понимаю, что именно не так: внутренняя связь отключилась. Этого не должно быть ни при какой аварии, но динамик громкой связи мёртв, а в наушниках — тишина.

Имею ли я право дать SOS? Нет, без приказа командира подлодки, не имею. Но я его даю.

И как только сигнал уходит, у меня в голове, словно, тумблер щёлкает: Андрей!  Он лежит на койке в скрюченной до неестественности позе, и тонкая струйка крови вытекает у него изо рта.

Хватаю его за руку, не позволяя себе думать о том, насколько она вяла и безжизненна. Я не могу нащупать пульс, и, кажется, вою, как собака почувствовавшая смерть хозяина.

Нет, рано! Я не позволю!

Рывком раздергиваю куртку РБ* и кладу голову на грудь. Сколько раз сбрасывая напряжение в гальюне* я представлял, как делаю это?  А сейчас не чувствую ничего, кроме  лихорадочного ужаса.

Сердце Андрея бьется.  Неровно, очень тихо, но стучит. А дыхания не слышу. Может мне от грохота уши заложило? С глухотой разберусь потом. Сейчас мне нужно вытащить его отсюда.

Почти на четвереньках добираюсь до дверного люка, чтобы открыть его. Он не задраен, а лишь закрыт на запорный механизм, но запор тугой и люк невозможно тяжёл для меня в таком состоянии. Я решил справиться с ним заранее, понимая, что с Андреем на руках сладить с люком будет вообще невозможно.

Усилием воли я подтягиваю тело вверх, повисая всем телом на ручке, и тяну, тяну, выкладываясь по полной. Но…  утекают драгоценные секунды и ничего не происходит. Вот теперь я точно вою — от ужаса и бессилия. Люк заклинило! Мы в ловушке! Капкан захлопнут, и от меня уже ничего не зависит.

 Неправда! От меня теперь зависит жизнь одного, но зато единственного человека. Для меня…

Раздавшийся вой аварийной тревоги оглушает, заставляя помотать головой.  Значит, уши  у меня не были заложены, это у Андрюшки такое слабое дыхание, что нужно…

Додумать не успеваю. Раздавшийся взрыв сотрясает лодку и свет гаснет. Сразу начинает едко вонять горелым пластиком. А затем, мне кажется, что лодка сильно ударяется о грунт, во всяком случае, меня ещё раз швыряет на что-то невидимое в темноте, окончательно вышибая воздух из легких и сознание из тела.

Очнувшись я с трудом могу вздохнуть. Видимо, сильный ушиб грудной клетки или легкие уже разъедены ядовитыми газами, выделяемыми при горении.

А ещё становится жарко, как в аду.

Инстинкт истошно вопит, что нужно лежать, не двигаясь, экономя силы и воздух. Что здесь, на полу, есть шанс выжить…

Но где-то там Андрей. Его нужно стянуть вниз и я упрямо, на ощупь, ищу лежанку.

Наверное после удара я потерял ориентацию, потому что сейчас тычусь, как слепой щенок, во всё подряд, удивляясь количеству предметов и тому, как быстро они нагреваются. Пот заливает глаза, как щёлочь разъедая кожу. Нестерпимо хочется содрать одежду, хотя умом понимаю, что так будет только хуже.

Нечаянно я дотягиваюсь до кницы* и, обжигая руки, нахожу фонарик. Включаю его, молясь, чтобы он был цел и в рабочем состоянии.

Пятна света выхватывают сюрреалистические картины: пластик, вспучившийся безобразными пузырями, похожими на ожоги неведомого животного; деформировавшаяся обшивка, изменившая строгость конструкционных линий и превратившая рубку в зловещую пещеру; плавающий дым, искажающий привычные вещи, превращающий их во что-то неузнаваемое, но жуткое.

Только у меня нет времени и сил на то, чтобы ужасаться или пугаться. Хотя понять, что ЛОХ* не сработала, успеваю. И что воздух больше не очищается, тоже. Эти мысли дрейфуют где-то над сознанием, не проникая в него, позволяя рукам выполнять простые, но важные действия.

Осторожно, стараясь ничего не задеть в этом аду, я спускаю безвольное Андрюшкино тело на пол, который ещё не нагрелся настолько, чтобы обжечь. А главное, здесь почти нет дыма.

Чуть отдышавшись, я снова ползу. Под импровизированной лежанкой — индивидуальное средство защиты ИП-46. Самый обычный противогаз. Единственное, что даст нам шанс выжить.

Нас спасут, я знаю это, но нужно дождаться, дотянуть, дожить. Противогаза хватает на три часа, если использовать его очень экономно. Три часа — на двоих. Сто восемьдесят минут…

Потихонечку укладываюсь рядом с Андреем. И снова слушаю. Слушаю его дыхание.

А оно по-прежнему чуть слышно, за треском и шелестом разрушающейся реальности. «Робкое дыхание». Странно всё-таки, тело действует словно подчиняясь заложенной программе выживания, а в голову лезет романтическая чушь. Буквально, усилием воли заставляю себя не вспоминать о том, где я слышал о робком дыхании, а сосредоточиться на подсчётах. Сто восемьдесят минут на двоих — это полтора часа на каждого или всё же три часа, но попеременного дыхания? Одного дыхания на двоих?

Сто восемьдесят минут для спасательной операции. Это целых три часа мучений и вся жизнь или всего лишь сто восемьдесят минут жизни?.. Но это всё равно больше, чем девяносто минут…

Дальше тянуть некуда, а подсчёты только мешают, и я, не позволяя себе передумать, натягиваю противогаз на Андрея. У него дыхание слабое, должно хватить на дольше. А я попробую уснуть, во сне тоже потребление кислорода снижается. Нам бы только дождаться.

Сразу заснуть не получается никак. Нестерпимо хочется пить, слезятся глаза и зудит тело, а ещё похмельно гудит голова. Но потом волнами накатывает дрёма, неприятная, болезненная, и всё же берущая своё. Спустя ещё какое-то время дремота и бодрствование сливаются в ощущениях. Меняется лишь интенсивность головной боли.

А потом всё обрывается. Исчезает боль, жажда. И звуки. Я лежу прислушиваясь и не слышу ничего. Сколько это длится: секунды, минуты, часы... вечность? И вдруг тишину обрывает стон, низкий, вибрирующий, разрывающий душу. Я снова обливаюсь потом, но это уже другой пот — холодный.

Стон перерастает в плач. Потом в мольбу. Сначала я не могу разобрать о чём молит глубина: урли…урли…урли… Но всхлипывая и захлёбываясь в горловом грассировании, я зачарованно плачу с ней: урли…урли…урлин… Курлин…

Она зовёт Андрюшку!!!

Нет, он — мой! Не отдам! Пытаюсь ладонями закрыть ему уши, но это невозможно сделать не наваливаясь ему на грудь. Не перекрыв последний доступ воздуха. 

А море настойчиво. Оно уже не просит — требует. Оно выбрало жертву и призывает её.

Да, я знаю, он самый лучший из нас, самый чистый и невинный.

Но ведь тебе, море, всё равно, тебе нужна игрушка. Так давай обменяемся. Это будет равноценный обмен: он лучшая жертва, а я достойный соперник для одного из сильнейших человеческих врагов. 

Согласись, настоящий соперник — добыча редкая, за неё не одну, десяток жизней купить можно.

Вновь воцарившаяся тишина пугает. Некоторое время я не слышу ничего, а затем доносится вздох. Томный, бархатный.

Оно согласно!

Вложив все силы в рывок, я вскакиваю. Понимаю, что лодка лежит на брюхе при полном штиле, но… штормит… 

Я думал, что в рубке темно? Какая глупость, и почему в рубке? Свет и простор. И воздух, опьяняюще сладкий. А сам я стою в лазуревой, теплой, нежно-ласкающей воде.

Море. Почему я боялся и ненавидел его? Нет, не помню.

Ещё… было что-то ещё… Что-то важное… Вспомнил. Андрей! 

Я тянусь погладить шёлковую гладкость, приласкать, уговорить. Море, забери меня! Забери, а его оставь, он ведь тебе не нужен?..

Волна игриво отступает, и я делаю шаг вслед за ней, туда в бирюзовую бездну. Она мягко обнимает меня снаружи  и заполняет изнутри, как надувной шарик. Легкость. Я прозрачен и невесом.

Глубина, я — твой, навсегда! Я, только — я! Ты же помнишь,  что у нас сделка?.. И знаешь, море… я, кажется, люблю тебя…

 

_____________________

Примечание*:

Дисциплинарка — дисциплинарное взыскание

Каперанг — капитан первого ранга

Кэп — капитан (воен. арго)

Отец — распространенное прозвище командира корабля (воен. арго)

Фендрик — шутливое или пренебрежительное прозвище молодого офицера (воен. арго, фам.)

Автономка — автономное (самостоятельное) плавание одиночного корабля (группы кораблей) в отдаленных от баз районах (без пополнения запасов)

Док — доктор, врач

Старпом — старший помощник капитана на судах

Самоволка — самовольное оставление военнослужащим по призыву расположения воинской части или места службы на короткий срок

РБ — легкая хлопчатобумажная одежда, для ношения в отсеках

Гальюн — отхожее место, туалет

Кница — железный наугольник, скрепляющий части судна под углом

ЛОХ — Лодочная Объёмная Химическая система пожаротушения

 

Примечание**: автор неизвестен

 

Страниц: 1
Просмотров: 2091 | Вверх | Комментарии (3)
Помочь проекту

Код баннера




Код баннера




Код баннера
SiteMap generator