Inside

Дата публикации: 26 Янв, 2011
Название: Inside
Автор(ы): marta buzhe
Бета-ридеры(ы): Айнц
Жанр: слэш, агнст, романс, юмор
Рейтинг: NC-17
Размер: Макси
Статус: Закончено
Дисклеймер: все мое, Марты Буже
Предупреждение: немного насилия, чуть-чуть изнасилования, нецензурная лексика.
От автора: за этот оридж меня прозвали жестокой. Самой обидно, черт возьми))
Описание: Я узнаю, что половину своей жизни восхищался тобою. Но узнаю это…когда уже ненавижу так сильно, как никого другого.
Страниц: 1

* * *

«Жопой чувствовал, что влипну, садясь к этим ублюдкам! Знал же, блядь, что не следует быть таким доверчивым…». Матерился и причитал я, уже на автомате с большим трудом переставляя ноги, выуживая и снова погружая их в сугробы. То ли мне казалось, то ли метель усиливалась – порывы ветра пронизывали насквозь, снегом запорошило глаза, и я уже не различал куда иду. Лицо пекло словно обожженное, волосы, щедро притрушенные снежной крупой, заметно отяжелели. На душе было паскудно, будто кто ведро с помоями туда вылил. Люди, мать их, существа до жути самоуверенные, и нет ничего для них страшнее, чем признаваться в собственных ошибках. Вот я – лох. Да, мне офигенно сложно признаваться в этом, но факты налицо. Л. О. Х.

 

Несколькими часами ранее я лишился своей сумки и всего, что находилось в ней – денег, ноута, вещей и смартфона. А еще той «дешевенькой» штуковины, которую вез на подарок Джесс. Только лох мог лишиться всего этого одним махом.

 

Снег хрипит под ногами, как больной старик – мерзкий звук. Но он не лучше стонов и завываний метели – адская симфония, от которой мне уже порядочно заложило уши. Так, должно быть, отпевают покойников. Трагично и надрывно. А что если вьюга рыдает по мне?

 

Остановившись, я стащил с руки кожаную перчатку, чтобы протереть лицо ладонью. Пальцы, откинувшие с глаз сырые, слипшиеся пряди, не слушались, будто и не мне принадлежали. Поддаваться панике в такой ситуации означало погибнуть. Посему я старался не падать духом и продолжать движение хотя бы потому, что движение – это жизнь. Тепло. И единственная надежда выбраться к дороге. Стоя на месте я бы ни к чему и в прямом, и в переносном смысле не пришел и вряд ли дождался бы помощи.

 

Жмурясь от жалящей, снежной россыпи, что ветер бросал мне в лицо, я всматривался в нечеткие очертания деревьев на фоне грязно-серого, мрачного неба. Одни сосны кругом. Трассы или хотя бы какой-то проселочной дороги и близко не видать. Так куда я, сучью мать, сейчас иду? Просто трачу последние силы, чтобы через час-другой рухнуть мордой в снег и уже не подняться?

 

Никогда не любил и, уверен, не полюблю зиму. Один вид падающего с небес снега вызывает во мне мелкую дрожь. Да, я теплолюбивое, уязвимое, гипотоническое существо. На морозе у меня моментально мерзнут конечности и начинает хватать сердце. Да что там – руки и ноги даже при повышенной температуре тела всегда оставались холодными. Лягушонок. Ласково отзывалась обо мне моя бывшая девушка в самом начале нашей совместной жизни. Слабак! Проорала она мне напоследок, когда уходила из квартиры, которую я снимал для нас двоих. Следом за ней тогда за порог вышел высоченный парень, что минутою назад двумя ударами едва не даровал мне инвалидность. «Слабак», согласился я тогда молча – молча, потому что с переломанной челюстью говорить не имел возможности.

 

«Слабак, кретин и гребаный авантюрист! А еще… вечный лузер!».Поддержало меня морально подсознание, только дай я ему зацепку – а если из этого леса мне уже никогда не выбраться?

 

В совершенно неподходящий момент я вдруг понял, что очень хочу пить. Так сильно, что хоть бери и суй в рот пригоршню снега. Идея не из лучших, мрачно отрекся от подобного эксперимента я, продолжая свой путь в предположительное никуда. Будь у меня мой мобильный, посмотрел бы который час – уже не меньше пяти вечера, если спускаются сумерки. Джесс будет ждать меня с семи. Только я, по-моему, сегодня (страшно представить, что вообще никогда) так и не появлюсь. Я бессмысленно ощупал карманы куртки, заведомо зная, что ничего в них нет. Вещи, которых ты лишился, приятель, сами собой не вернутся. Разве что те дружелюбные парни внезапно раскаются в содеянном и отправятся на твои поиски, чтобы возвратить отнятое. А? Как тебе такой вариант развития событий?

 

Я ненавидел ситуации, которые вынуждали меня опускаться до разговоров с самим собою. Хотя почему бы и нет, если уж рядом никого живого не наблюдалось?

 

Придерживавшийся отчаянного принципа «все или ничего», я, если на то пошло, всегда предпочитал впадать в крайности, чем плесневеть, засиживаясь на одном месте. И нет в том ничего удивительного – принимая во внимание и финансовые, и прочие трудности, которыми сопровождалась моя поездка в Сноубэй, я все же решил принять приглашение Джесс и попереться в сие Богом забытое место. Чего не сделаешь ради любимой.

 

Присущая мне нездоровая привычка анализировать едва ли не каждый свой шаг привела к тому, что на этот раз, измерявший окоченевшими ногами снежные сугробы я, пытался выяснить к кому отношусь. К пессимистам или оптимистам? К общему состоянию пиздец-какого-замерзания ненавязчиво прибавлялось странное чувство дискомфорта. Пошевелив пальцами руки в кармане я понял что не так. Перчатку потерял. Лох потерял перчатку.

 

Краски вечера темнели и множились, сумерки, какими я привык их видеть, несмотря на белоснежную пелену метели, обращались чернотой. Кто бы мог подумать, что вездесущий белый, по мере опадания на землю ночи, станет неожиданно мрачным и бесцветным. Небеса, с которых бесконечной рябью сыпал снег, казались беспроглядным свинцовым куполом – отсюда и темнота.

 

Наверное все-таки оптимист, продолжал я внутреннюю дискуссию со всегда оригинальным и умным собеседником – собою. Не причитаю, не ору, сложив ладони лодочкой глупое «на помощь!», не сижу под сосной, читая молитву, ведь прекрасно понимаю, что даже самый верующий человек в подобной ситуации догадается вспомнить мудрую поговорку: «Помоги себе сам». Я не сетую на судьбу и никого кроме себя еще не начал проклинать… хотя, когда это случится, почему-то уверен, что первой в списке будет Джесс. Оптимист имеет право обвинять в собственных неудачах девушку, с которой у него вроде бы складываются романтические отношения? Имеет, если это мнительный, малодушный и эгоистичный оптимист. Вот как я.

 

Гонять по сознанию подобный бред было весело. А даже если нет, то хотя бы не опасно. Опасным казалось углубляться в размышления – что если я бреду в противоположном от Сноубэй направлении? И, в идеале, сколько километров тогда мне нужно будет протопать до ближайшего населенного пункта? Сколько там было на электронном привокзальном градуснике – минус девять?

 

Задеревенелыми пальцами снова подергал ранее до конца застегнутую молнию куртки. Оптимист я или нет, а при таком раскладе замерзну раньше, чем наступит рассвет.

 

Джесс была так любезна пригласить меня на свой день рождения, на родину ее родителей, где любезная Джесс по каким-то своим соображениям решила отмечать этот праздник. И предполагалось, что любезные родители, черт меня дери, разлюбезной Джесс захотят познакомиться с тем, кого их дочь считает своим парнем. Сейчас, так уместно вспоминая предыдущие любовные опыты своей жизни, я не мог с уверенностью сказать принял ли верное решение, добавляя в список своих самых необдуманных поступков поездку в Сноубэй. Сейчас сидел бы в студии, читал с монитора смс-ные поздравления и озвучивал их в эфире. И как обычно перся бы от того, что меня слушает каких-то там, по статистике, сорок тысяч горожан. Угораздило же меня позавчерашним утром, проснувшись с Джесс в одной постели и еще окончательно не протрезвев, подумать: «Она такая классная… между нами определенно что-то есть. И секс был на высоте! Эээ… пожалуй, сделаю ей приятное и наведаюсь к родителям».

 

Итак, припорошенный, во многих местах обмороженный оптимист подвел для себя неожиданный итог – не стоит принимать серьезных решений после хорошей пьянки и качественного интима.

 

Это было как озарение. Как глоток воздуха в безжизненном вакууме космоса. Сквозь плотную снеговую завесу я отчетливо видел желтоватые пятна искусственного света. На глаз определить расстояние до внушительного строения, в котором меня ждало и спасительное тепло, и доступ к средствам мобильной связи, было сложновато. И, чтобы не терять ни секунды, я, собирая последние крохи физических сил, бросился на этот свет.

 

Ворота сравнительно невысокого, решетчатого забора (которые, если оценивать стоимость самого дома, по всем правилам обязаны были работать на электронике) оказались пофигистично распахнуты и чуть ли не на метр завалены снегом. Пробираясь через сугробы, я с интересом замечаю, что под толщею снега весь двор, подъездные пути и даже пологие ступени парадного входа. Впечатление, что хозяева как минимум со вчерашнего дня не покидали пределы дома. Многолетние сосны и ели росли прямо под окнами, местами полностью закрывая ветвями последние. Причем расположение деревьев было настолько хаотично и порой неуместно, будто являлись они не искусственным насаждением, а следствием абсолютной незаинтересованности проживающих здесь людей в красоте и порядке участка.

 

Уже почти не открывая залепленных снегом, слезящихся глаз, я, тяжело дыша, добрел до входа и с трудом преодолел почти полностью скрытые в сугробе ступени. Припадая к массивной бронированной двери, начал молотить по ней руками, лишь спустя какую-то минуту соображая, что уместнее было найти звонок. Кем бы ни являлись хозяева, я надеялся, они не расценят мои настойчивые стуки как неуважение или угрозу. Черт, суки, мать вашу, откройте же двери, одинокий путник хочет в тепло! Это я про себя, не вслух. Хотя еще немного времени на минусе, в ожидании глухого хозяина сего странного роскошно-запущенного поместья, и мой обычно вежливый рот начал бы изрекать куда более сочные выражения.

 

С характерным звуком выходили из пазух замка стальные задвижки. Я напрягся, выравниваясь в струну, цепляя на лицо невозможно вежливую, измученную улыбку незваного, замерзшего гостя.

 

Дверь с низким скрипом отворилась и поток теплого воздуха обдал меня с ног до головы. На пороге стоял… конечно же ты, хотя на тот момент, это, ясное дело, был просто незнакомый мне высокий тип в спортивном костюме.

 

– Здр…здравствуйте! Мне так стыдно навязываться вам, но со мною произошла крайне неприятная история… – начал я, вымученно скалясь, ощущая, как неестественно криво растягиваются замерзшие, дрожащие губы. – Я обо всем расскажу, когда пустите в дом. Если можно, я воспользуюсь вашим телефоном и позвоню своей девушке, она сейчас в Сноубэй. Меня… эээ… обокрали и выкинули из машины… Я брел по лесу…

 

Ты смотрел на меня без какого-либо выражения на лице, совершенно равнодушно, и от этого мне становилось еще холоднее. Слова, такие вроде бы необходимые сейчас, толпились в горле, застревали. Взгляд твоих ледяных серых глаз был непроницаем, сбивал с толку.

 

– Хочешь войти внутрь? – как-то уточняюще спросил ты, когда тишина после моей неудавшейся просьбы стала неуютной, почти физически ощутимой.

 

Я облегченно вздохнул, кивая, снова изображая улыбку, хотя на самом деле начинал кипеть внутри. Неужели при взгляде на заиндевелого, удивительно каким монахом вертикально стоящего, пока еще говорящего человека непонятно, чего он хочет? Но грубить было нельзя, черт тебя дери. Нельзя же?

 

Лишь на миг уголки твоих узких губ дрогнули, будто ты собирался улыбнуться, выказать удивление, заинтригованный разглядыванием своего вечернего гостя. Секундою спустя раздражающе красивое для мужчины лицо снова стало беспристрастным.

 

– Я тебя не впущу. И не вздумай больше молотить в двери или кричать, мешая мне работать. – А после ты преспокойно закрыл перед моим носом дверное полотно.

 

Наверное я выглядел по-дурацки в эти минуты. Рассерженный, шокированный и, каким-то хером, смущенный. Странно, что в моей душе оставалось место для абсолютно ненужных на данный момент угрызений совести – мешать человеку работать это плохо. Руки, взметнувшиеся было повторно постучаться, неуверенно опали, повисли вдоль тела. Сколько раз мне еще необходимо было разочароваться в людях, чтобы усвоить для себя – никогда и ни от кого не жди помощи. И верно, чего ради ты должен был впускать незнакомого человека в свою обитель? Мало ли что на уме у запорошенного с ног до головы, посиневшего меня! Гляди, наброшусь… На твоем месте, вполне вероятно, я поступил бы так же. Плевать, что вокруг на расстоянии нескольких километров ни единой живой души. Плевать, что к ночи мороз крепчает. Откуда-то же путник явился? Наверное, по твоей логике, туда я и должен был возвращаться…

 

– Мудак! Вот кто ты! Трусливый козел с бабской мордой! Спортсмен херов! Ха…

 

Зачем я проорал последние две фразы – для самого оставалось загадкой. Так взбесила твоя внешность, с которой разве что мелькать на киноэкране? Или одежда, что была на твоем теле? Хилый я никогда особо не дружил со спортом, еще в школе был освобожден от всех уроков физры по той причине, что практически после каждой пробежки у меня из носа хлестала кровь. Я как бы и не являлся атрофированным дистрофиком, но так повелось, что редко перенапрягал себя физическими упражнениями. А тут ты мало того, что хладнокровный ублюдок, так просто оставивший помирать на своем пороге несчастного, замерзшего парня, так еще и имеешь наглость предстать предо мною в спортивном костюме. Стильный-сильный-спортивный, да? Вон сколько у меня комплексов, выходит...

 

Я принялся тарабанить в дверь кулаками, а когда те, немного отогревшись от ударов, жалобно заскулили болью, подключил к работе свои занемевшие ноги. Молотя носками по неприступной, мощной дверной стали, наслаждался дешевой радостью слабака – грохот стоял приличный. Завывания снежной бури не могли поглотить этот звук, и ты, неприветливый злобный хозяин, в какой бы комнате дома сейчас ни находился, не слышать мои стуки просто не мог.

 

– Тебе косички заплести, педик? Патлатый ублюдок, блядь! Че, мешаю, да? Работаешь? Интересно, что ты там делаешь… – ах, прелесть, а не голос. Но язвами не рождаются, ими становятся. Сам ведь довел. Если терять мне уже нечего, то почему я молчать сейчас должен?

 

Неожиданно закашлявшись, я согнулся пополам, горло досадно першило. Водички бы. А лучше чего погорячее… или, на худой конец, по-горячительнее…

 

– Так нельзя поступать с людьми, сечешь? – продолжил я, едва приведя в более-менее сносное состояние саднящее горло. Нет, я правда старался. Выкладывался по полной, барабаня в дверь носками и с разворота каблуками ботинок, матеря тебя. – Дай мне хотя бы телефон, я позвоню… блядь, я же сдохну здесь до утра! Смотри, темень уже какая!

 

Меня всего трусило, и я не знал от чего больше – от бессильного гнева или перемерзания. Волосы на голове взялись одним сплошным коржом, падая на лоб царапающей тяжестью. А вот ног, наверное, вообще бы не чувствовал, не разогревайся я тем, что последние пять минут настойчиво высаживал твои двери. Мне хотелось так думать, но на самом деле кроме гулких звуков, что обязаны были хорошенько подпортить тебе настроение, я прекрасно понимал – большего не добиться. И уж, ясное дело, мне не под силу выломать эту долбанную бронированную дверь.

 

– Я желаю, чтобы тебя вот также самого не впустили, когда будешь подыхать! Да что же я тебе такого сделал, что не можешь оказать человеку элементарную помощь? А? Выйди, поговори со мной, мудак! – и напоследок, совсем надрывно, с мстительной обидой. – Так и знай, моя смерть, козел, будет на твоей совести!

 

Отчаявшись добиться правды, уже не веря в ее существование, и, в тот же миг, находя силы поставить самого себя на твое место и оправдать, я внезапно смирился с происходящим, заваливаясь задницей на верхнюю ступень лестницы. Ноги по колени провалились в снег, но, забавно, никакого дискомфорта я уже не ощущал.

 

– Что ж, я никогда не любил зиму… сраные холода! Чертова метель…

 

Я запрокинул голову, подставляя лицо под летящий с сизо-черных небес рой снежинок. Снег, неожиданно мягкий и уже совсем не холодный, щекотал мои губы, тая в облачке дыхания. Накатила внезапная слабость, казалось, еще немного, и я усну, сидя прямо на заледеневшем мраморе ступеней. В первый и, должно быть, в последний раз.

 

Трудно описать все буйство эмоций в следующие десяток секунд. Когда дверь за моей спиной открылась, не скажу, что сразу подорвался на ноги – сил для такого маневра не оставалось, но вздрогнул и невольно поддался назад, собираясь обернуться. В голове промелькнуло что-то наподобие: «Этот придурок таки пожалел меня! Вышел ко мне!».Не помню, успела ли пробежать по застывшему, скованному холодом лицу глупая радостная улыбка…

 

– Я просил тебя не стучаться? Короче допизделся, парень.

 

Шелест воды, льющейся на голову, оглушил меня, а все имеющиеся на теле нервные окончания оголились. Сердце пропустило удар, из легких вырвалось нечто, в иной ситуации способное сойти за возмущенный крик. Дыхание оборвалось, как если бы кто выбил дух из грудины сильным ударом. Струи воды текли по волосам, прибивая их ко лбу, куртка заметно оттягивала плечи. Ты… ты… облил меня?? Я проглотил матерную фразу, повисшую на мокрых губах, поперхнулся проклятием, несграбно поднимаясь с лестницы.

 

Ты стоял в шаге от меня с пустым пластиковым ведром в руке, и в застывшей позе читалась явная угроза и презрение. При всем идиотизме подобного поведения я, неожиданно испугавшись твоего взгляда, повержено опустился назад. Комично смотрясь в своем гневе, начиная трястись, как лист на ветру, но упрямо сжимая кулаки для драки, я все это время не отрывал от тебя глаз. Твою ж сучью мать… Настолько красивого мужика мне еще никогда не доводилось видеть. Настолько подонка. Настолько ублюдка. Ты был уникален!

 

Я еле подавил в себе потребность разрыдаться, такую позорную и, одновременно, такую естественную сейчас. Явление небесное – стоящий в кругу света, льющегося с холла, ты смотрел на меня, будто я был жалким ничтожеством. Комком грязи, налипшим на хозяйские ботинки. При всей своей врожденной физической слабости, я еще ни разу не испытывал настолько удушающего желания расплакаться в присутствии незнакомого человека.

 

– Я… ты… вот долбоеб… – понимая, что на большее не способен, что просто теряюсь, наколотый на лезвие твоего стального взгляда, я стыдливо взвыл, пряча лицо в ладони.

 

– Отогревайся, мразь.

 

Дверь за моей спиной захлопнулась, поразительно, что ты не выказывал ярости, предельно спокойно защелкивая замки. Вой снежной вьюги, свистящей в ушах, грубо выпихнул меня обратно в суровую реальность морозного зимнего вечера. Морально сломленного и насквозь прошитого рябью колючей физической боли, меня.

 

– Ты просто поразительная гнида...

 

Выдохнул я, понимая, что смеюсь. Истерично и громко, как шизофреник, которому дали втянуть дорожку. Вот теперь я могу с уверенностью сказать, что замерзаю. Вот теперь это несомненно произойдет.

 

Под закрытыми веками растекались радужные круги, будто кто-то обитающий в моем сознании умокал фломастеры в мазут мыслей. Зубы цокотали, и помимо дыхания наружу выходил полу-хрип полу-стон. Одежда успела основательно пропитаться водой, прежде чем заледенеть – я понемногу превращался в окаменевшее изваяние, огромный хрустальный осколок с временно стучащим внутри горячим двигателем. Я обхватил себя руками, утыкаясь лицом в колени и снова смеясь. Выходило довольно жутко. В голове же было на удивление глухо и пусто – звуковое сопровождение всего суетного, живого во мне по неведомой причине умолкло.

 

Варварски вырывая из чудесной, сладкой полудремы забытья, твои руки, держа меня за шиворот, бесцеремонно тащат по крыльцу через порог. Свет неприятно жалит глаза, а мрамор пола больно лупит по спине – брось ты меня в холле, как мешок с овощами. Входная дверь закрылась, и давящее на, казалось, ссохшиеся от сухого морозного воздуха легкие тепло кольцом смыкается вокруг меня. В этот момент я окончательно вернулся в реальность, постанывая от неприятной тяжести в конечностях и яркого света над головой.

 

– Давай шевелись, поднимайся! – ты несильно пнул меня тапком в плечо, отходя в сторону сразу же, как только я смог обернуться на голос. – Я приготовлю горячую ванну. Третья дверь по коридору.

 

– Эээ? С чего это ты... вдруг? – зло вспыхиваю я, неуклюже поднимаясь, становясь на четвереньки, на колени, и с ужасом понимая, что на этом все. Прямо сейчас встать во весь рост не смогу. – Спрашиваю, зачем впустил меня, не ссышь, что я тебе что-то сделаю?

 

Ты приостановился в дверном проеме, за которым начинался просторный, погруженный в полумрак коридор.

 

– Земля сейчас мерзлая. Куда мне потом девать твой труп? – и отправился дальше, даже не удосужившись посмотреть в мою сторону.

 

Вот уж не думал, что мне придется заново переживать свое рождение. Но в ванне оказалось настолько хорошо, что я напрочь потерял голову от счастья и разве что не мурлыкал сытым котом. Для отчетности скажу, что радости этой предшествовали несколько десятков минут адских пыток, пытайся я погрузить свое замерзшее, синюшно-бледное тело под теплые струи. Ноги и руки сводило судорогой, кожа багровела и просвечивала густой сеткой капилляров. Я кривился и проклинал личности всех, кого мог упомнить, пока, наконец, превозмогая жжение и дискомфорт, стоная и причитая, не заставил себя полностью опуститься под воду.

 

Жар расходился по телу, заполняя меня собой, проникая в каждую клетку организма, лаская и баюкая воспаленные узлы нервов. Пар эфемерными витками поднимался с воды, становясь основой для моего сбившегося дыхания. Но каждый раз, когда выдыхал и моя грудь выходила на поверхность, я снова чувствовал разгоряченной кожей чужой, пугающий холод. Холод, как фобия, как кошмарный сон.

 

В общей сложности я провел в ванне больше часа, пока не размок и не согрелся настолько, что теперь должен был походить на парующего румяного младенца-переростка.

 

Обтершись банным полотенцем, а второе, то, что поменьше, повязав на голову, я, надев найденный на вешалке махровый халат, пошатываясь от приятной слабости, вышел из ванной. Теперь предстояло самое сложное испытание – пересилить себя, отправляясь на твои поиски.


***


К счастью, но как я подумаю уже спустя какие-то десять минут – как раз к несчастью и на мою беду хозяин дома сам нашел своего проблемного гостя, едва тот вышел из коридора. Окинул претензионным взглядом, тяжелым и суровым, но, одновременно, каким-то усталым. Первой моей мыслью было извиниться, черт знает за что – халат нельзя было брать?.. Твое любимое полотенце? Нет? Что тогда?

 

Я почувствовал, что краснею, и не по причине воздействия на организм горячей ванны. Я ответно рассматривал тебя, забывая о том, насколько наглым это может показаться, насколько глупым и смешным одновременно. Ты же, мать твою, мужик. Да, единственный такой в своем роде, вызывающе привлекательный и злой, как гребаный демон, о чем без какой-либо запинки мне кричали твои кобальтово-серые, отливающие сталью глаза. Но мужик же, блядь! А я, являясь парнем не в меньшей степени, чем ты, по всем правилам не должен был ТАК таращиться на себе подобного.

 

Зажмурившись, словно пытаясь согнать с души минутное наваждение, я произвел глубокие вдохвыдох. Только трезвость ума могла помочь мне пережить сегодняшнюю, на цыпочках крадущуюся и ничего хорошего не предвещающую суку-ночь.

 

Ты кивком приглашаешь меня, направляясь к лестнице на второй этаж. Стараясь унять непонятную дрожь в руках, я, пользуясь тем, что не видишь этого, поднимаясь следом за тобою, воровски осматривался по сторонам.

 

Холл был просторен, как и все здание в целом. Но, как и в случае фривольно растущих во дворе елей, вместо ожидаемой роскоши и шика в твоем доме царил общий дух похуизма. Не бардак, конечно, просто хаос. Ни тебе шаблонной огромной люстры из хрусталя, ни ковровых дорожек с ворсом в три пальца и золотыми нитями в орнаменте, ни кованых перил на лестнице, ни дорогих картин на стенах… Хотя картины все-таки имелись. Вернее, увеличенные до размеров настоящих художественных полотен черно-белые авторские фотографии в деревянных рамках. Они, по-моему смелому предположению, все как одна изображали того же самого человека. Зазевавшись, восхищаясь фотоснимком – плавно изогнутой линией обнаженной спины под россыпью мелких кудрявых прядей, я пропустил тот факт, что ты с откровенной неприязнью смотришь на меня.

 

– Это… кто? – по лицу твоему заметно было, что интересоваться подобным не нужно. Лишнее. Но я все же рискнул.

 

Задумавшись на долю секунды, ты внезапно отводишь глаза, чуть слышно вздыхаешь, поведя плечами, словно тебе зябко.

 

– Один хороший человек. Он раньше жил здесь. – Вот. А мне казалось, как минимум пошлешь нахер.

 

Я кивнул, что понимаю. Но нет, я нихрена не понял. Судя по фото, хороший человек был парнем и не просто парнем, а довольно-таки красивым парнем. Скорее всего моделью. И он жил здесь?

 

– Знаешь, моя девушка тоже фотограф. У нее завтра день рождения, я к ней и направлялся, в Сноубэй… вез на подарок камеру, новинку года марки «Кэнон»… Эээ… ты же тоже фотограф, да?

 

– Уже нет.

 

Открывая двойные деревянные двери, ты жестом предлагаешь мне войти. Переступая порог, я оказываюсь в большой, на первый взгляд, мрачной гостиной. Г-образный мягкий уголок с высокими спинками, небрежно накрытый тремя даже по цвету не сочетающимися покрывалами. Из темного дерева открытые полки для книг и журналов под одной из стен, у другой, на высоком старинном комоде, музыкальный центр, вынутые из коробочек, сваленные в кучу, пускающие зайчики от лампы диски. Перед уголком, на стеклянном журнальном столике, вазочка с печеньем, две початые бутылки спиртного и один стакан.

 

Предположение, что ранее крутилось в моей голове, невольно подтверждено – ты живешь один. Отвлекающий от всего гнетущего ход – малахитово-синий ковер по центру гостиной и тяжелые, темно-изумрудные портьеры на окне. Комната, навевающая расслабленность и… депрессию.

 

– А телевизор ты не смотришь?

 

Я пытаюсь казаться дружелюбным, но, наверное, хреново выходит.

 

– Не в гостиной. – Отвечаешь ты, и я почему-то чувствую себя полным идиотом. Верно, эта комната далеко не единственная в здании.

 

Не дожидаясь разрешения, заваливаюсь на уголок. Все потому что ноги гудят и спину неприятно ломит. Перемерзание – хреновая штука.

 

– Выпей. Станет легче. – Ты наливаешь с одной из бутылок совсем немного, грамм пятьдесят-семьдесят может, и резким, даже нетерпеливым движением отправляешь стакан по стеклянной столешнице в мою сторону. Едва успеваю поймать.

 

– Виски?

 

– Трезвенник?

 

– Да нет… – Втягиваю тяжелый запах, непроизвольно кривлюсь. – Пойдет. – Опрокидывая в себя содержимое стакана, стараюсь не закашляться. Настолько крепкое спиртное пью я редко. Вообще-то вру – самое крепкое, что употреблял в своей жизни, вино. Слабак, черт меня дери!

 

– Легче. И правда. – Кошусь на тебя, стоящего по ту сторону стола, задумчиво и без каких-либо стеснений рассматривающего меня, пристально и детально. Будто собираешься оценивать мою внешность по частям и потом писать доклад о каждой.

 

Офигенно сложно сдержаться и не укрыть тебя матом за столь явное проявление любопытства. Но, в итоге, это твой дом. А я здесь лишь как не внушающий доверия, появившийся хрен знает откуда и плетущий всякие небылицы незваный гость. Что ж, смотри, изучай, мать твою.

 

– Знаешь, обычно я никого не впускаю в свой дом. Здесь больше года никого не было чужого.

 

– Да? Спасибо, что сделал исключение для меня! – я снисхожу до улыбки, нервозной и едкой. Сердце в груди начинает танцевать то ли от виски, то ли от нервного напряжения – глядя на тебя, я готов закричать от отчаяния. О чем, черт возьми, ты сейчас думаешь? То, что с нездоровым блеском плещется в глубине глаз, ненависть? Гнев? Желание причинить боль?

 

Последнее совершенно абсурдно, если считать, что ты, как бы там ни было, все равно спас меня, затаскивая в дом и даже разрешив воспользоваться ванной.

 

– Ты еще пожалеешь о том, что находишься здесь. – Впервые улыбаешься, нехорошо так, мстительно.

 

Я сглатываю, отводя взгляд от твоей высокой, статной фигуры, теперь еще больше внушающей мне неприязнь. Я терпеть не мог тех, кто пытался меня запугать. А учитывая мое ранее, совсем хиленькое телосложение и слабое здоровье желающих находилось много. В школе, дабы сохранить чувство самоуважения и какой ни есть авторитет у сверстников, я дрался почти с каждым задирой.

 

– Не пялься на меня так, будто сожрать собрался! – набираюсь храбрости, снова перевожу взгляд на тебя. Обычный мужик в спортивных тряпках не может выглядеть настолько роскошно и привлекательно. Хер с ней, со злостью, скрипя зубами, но я бы мог признаться самому себе, что «в нем все идеально», если бы не понимал и башкой и сердцем – даже определение «идеально» дешево применять к тебе. Руки перекрещены на груди, взгляд суров и холоден, как погода за окном. В светло-русых, спутанных прядях играют блики искусственного света.

 

– Налей себе еще.

 

– Звучит как приказ. – Ощетиниваюсь, но в следующий миг рука уже тянется за бутылкой. Объяснил бы кто какого хера так дрожит. – Ты зачем меня водой облил?

 

Вторая порция виски пошла легче. Только и всего – кровь прилила к лицу, и изображение комнаты на миг покосилось в сторону. Зато страх, чертов страх, кажись, затыкает свою пасть...

 

– Затем, что ты отрывал меня от работы. И оскорблял меня.

 

Блядь… ну не таким же тоном! Хладнокровная патлатая гадюка!

 

– И… что это за работа? Скажешь? – сжимаю губы и тебе, ясный свет, заметно, что я нервничаю, ограничиваю себя в словах, опасаясь, как бы ни сболтнуть лишнего. Алкоголь отлично развязывает языки.

 

– Пишу роман.

 

– А ты, погляжу, немногословная тварь… – хихикаю, больше не имея сил сдерживать противоречивые эмоции. Что ж, разве это так постыдно – всем сердцем ненавидеть того, кем против твоей собственной воли восторгается впечатлительный разум?!

 

– Тебя быстро развезло, парень. Как зовут-то?

 

Я продолжаю глупо хохотать, прикрывая лицо ладонью, и замечаю, что тебя нет на прежнем месте, лишь когда высокая тень загораживает мне свет. Когда успел обойти стол? Смех застревает в горле и затихает, как уснувшее дитя.

 

– Фокс. – Я съел свое имя. В любом случае настолько тихо и придушенно я еще никому не представлялся.

 

– Чем-то похож. – Твоя ладонь тянется ко мне, кажется, отпрянуть элементарней некуда, но что-то пригвоздило к месту, не дает сдвинуться ни на сантиметр. Ты снимаешь полотенце с моей головы, и влажные пряди рассыпаются вокруг лица.

 

«А тебя как… как зовут?».Вот-вот спрошу я, вежливо отсаживаясь в сторону, продолжая нормальный диалог между двумя незнакомыми парнями, которые еще немного и станут знакомыми. Да хер там…

 

Дышу приоткрытым ртом, испуганно пялясь на тебя, молчу и считаю удары сердца. Слишком частые.

 

– Не надо так смотреть, Фокс. Ничего я с тобой не сделаю. Просто приму скромную плату за спасение.

 

Неправдоподобное, неприсущее великолепному тебе выражение лица. Кровь стынет в венах, когда смотришь на меня с неприкрытой тоской, глубину которой не измерить даже самым пытливым взглядом.

 

– Плату? – И о чем это он? Черт его знает. Да, черт, не я. У меня мозги от виски сплавились в покореженную массу.

 

Ты киваешь, делая еще один шаг вдоль дивана, останавливаясь прямо напротив меня.

 

– Лови уникальные моменты. Таким уязвимым, как сейчас, меня уже никто кроме тебя не увидит. – Раздвигая мои колени, ты придвигаешься ближе. Я, как попавший под гипноз идиот, слежу за движениями иллюзиониста, не дыша лишний раз и не протестуя.

 

По-мужски большие и, вместе с тем, изящные руки забираются в мои волосы, мягко тянут за них, запрокидывая голову на спинку дивана.

 

– Такой хорошенький. Просто пиздец.

 

Странно, но как раз твой мягкий, деликатный смех и выводит меня из ступора. Я с ужасом вижу, как ты одной рукой стягиваешь спортивные брюки на бедра, второй продолжая держать меня за затылок.

 

– Я не… ты чего, сука! Уебок! – я вырываюсь, выскальзывая из твоего захвата, смешно ползу по дивану, пытаясь спастись бегством. – Совсем охренел?! Я тебе что, блядь какая-то?

 

– Лисенок, не зли меня. – Ловишь мое запястье быстро и умело. Неужели я пьян от ста граммов виски? Что? Пьян? Настолько, что могу позволить, чтобы мне в рот совали чей-то хер?

 

– Отпусти! Я не хочу! Не надо! – ору я, как потерпевший, отбиваясь от тебя ногами и руками. Хреново соображаю, что в съехавшем с плеча развязанном халате раскрасневшийся, возмущенный и беспомощно-злой я вызываю в тебе куда большую охоту сломить меня.

 

Ты обалденно сильный. И это не комплимент. Возможно был бы им, не воспользуйся ты своей силой, чтобы заломить мне руки за спину, грубо укладывая лопатками на диван, обездвиживая.

 

Смотрю на тебя снизу вверх, тяжело дышу и ой как сильно хочу тебе вмазать. Разбить красивую рожу в кровь, вырвать из груди испуганный вопль! Блядь! Ну почему все не наоборот!

 

– Будь умницей, Фокс, и я не сделаю тебе больно. Идет?

 

Склоняешься надо мною, свободной рукой проводишь по щеке. Дыхание ложится на губы, невесомо и небрежно. Нет, целовать меня ты не собираешься. Мой рот должен проделать куда более грязную работенку. Еще ниже нависаешь каменной глыбой и, запутавшись губами в волосах, тепло шепчешь висок:

 

– Отблагодари меня за добрый поступок и мы квиты. Или твоя жизнь не стоит какого-то сраного минета?

 

Уверен, что стоит. Но не признаюсь в этом даже на пороге смерти. Жаль только ответа моего ты не ждешь, рывком усаживаешь, вдавливая спиной в подлокотник, зажимая моим же телом мои безучастные руки. И кого заботит удобство Фокса? Тебя? Нихера!

 

Я понимаю, что куда слабее тебя, что мне не вырваться, и умный бы на моем месте и попыток не производил. Но пускай я глупый, зато все еще гордый.

 

– Мразь! Жестокая пидарастическая мразь… – ворочаюсь я в твоих руках, мотаю головой и низвергаю проклятья, пока крепкие пальцы не фиксируют мою голову в одном положении так, что двинуться не могу. – Уебок! Кретин… Мра...

 

Член во рту – это не для меня. Отвратительное ощущение, совмещающее в себе позывы к рвоте и желание кричать от страха – воздуха явно не хватает. Пока я соображаю довольно того, что вдыхаю через нос, сердце уже рвется из груди бешеной тахикардией. Я зажмуриваю глаза, чтобы не смотреть на тебя и не видеть кошмара, в котором участвую.

 

– Укусишь – убью.

 

Странно, эта угроза звучит довольно правдоподобно. Я чувствую, как по щекам катятся теплые бусины слез, а губы дрожат, будто у меня есть возможность сейчас зарыдать вслух. Твой возбужденный член ритмично скользит мне в рот, упирается в щеку, ударяет о десна. Я обхватываю его губами, как только понимаю – так я могу хоть немного корректировать угол проникновения. Пускай это не больно, а не больно, значит, не смертельно… черт… твою ж мать! Я всхлипываю, неожиданно осознав, каким ты меня видишь. Взлохмаченный и униженный, со слезами на глазах и чужим хреном во рту. Классно быть тем, кто имеет, а не тем, кого? Да? Блядь, неужели мне сейчас было стыдно… перед тобою?

 

– Боже, сколько трагизма, Лисенок.

 

За этот смех, за этот ублюдочный хриплый смех, от которого у меня зашевелились нервные окончания, я решаю прикончить тебя, едва разберусь с минетом. Но следующие твои действия одним махом выметают из моего полупустого сознания не то, что подобные мысли, ВСЕ мысли, которые там оставались.

 

Забив на то, что я при сильном желании могу высмыкнуть из-под себя руку, ты обеими ладонями, под затылком и на подбородке, поддерживаешь меня, заставляя шире прежнего раскрыть рот. Я давлюсь и хриплю, проникай ты в меня куда глубже, достигая горла и вызывая тем самым рефлекторные спазмы. Мне кажется, я задыхаюсь, боль обручем стягивает гортань, откуда-то из желудка поднимается волна протеста. Блевать хочу и дышать одновременно. Мычу, истерично ерзая по дивану, в то время как ты продолжаешь уверенно держать меня за голову, не оставляя шансов высвободиться.

 

– Ну-ну… просто расслабься… это не страшно… – секундная передышка, не иначе как для того, чтобы ты невесомым жестом смахнул все еще влажные пряди с моего лица. Настойчиво впился взглядом в мой взгляд, перехватил своей рукой взметнувшуюся мою. – Потерпи немного, Фокс.

 

И ты снова трахаешь меня в рот и также глубоко, и ничуть не медленнее, так, что там, в голове и под закрытыми веками слезящихся глаз, взрываются всполохи. Сам того не понимая, я прислушался к тебе и как-то, наверное, более правильно повернул голову, но боли больше не ощущал. Херову кучу прочих мерзких эмоций и раздражителей, порой и близко не таких честных и правильных, как боль. Хуже, отвратнее. Но это была не боль и все тут.

 

Я ненавидел… нет, в том-то и вся абсурдность – себя, не тебя ненавидел! Ненавидел за собственную слабохарактерность и физическую слабость. За то, что позволил тебе вставить мне в рот, не обагрившись до этого ни в твою, ни в свою кровь. Лучше бы ты избил, покалечил и лишь после… Растоптанная гордость валялась под ногами, а ты, в паре со мною, танцевал по ней, выписывая нехитрые пируэты – вперед-назад…

 

Как и полагалось последней ублюдочной твари, кончил ты тоже в меня. Спасло лишь то, что после этого ты все-таки догадался почти сразу вынуть свой член из моего рта. Согнувшись пополам, я харкал и сплевывал твою сперму, с леденящим ужасом понимая сколько уже успел проглотить.

 

– Теперь мы квиты. – Как бы подло и отвратительно это ни выглядело, но далее ты потрепал меня по волосам, словно послушного пса по холке, в то время как я, подавляя вырывающиеся наружу рыдания, растирал по щеке твою сперму и собственные в три ручья текущие слезы.

 

– Пойду сготовлю что-нибудь нам на ужин. Отдыхай, Лисенок.

 

И, мать твою, твою сучью долбаную мать, ты, преспокойно расправив свои спортивные брюки, неторопливо вышел из гостиной, чинно запирая за собою двойную дверь.

 

Виски отвратительно обожгло ротовую полость, но сейчас это показалось мне как нельзя кстати. Вроде произвел дезинфекцию, что ли. После недолгих препираний с самим собою я согласился – не может быть ничего отвратительнее, чем рыдать сейчас как обиженная девчонка. Запахивая халат, потуже затягивая пояс, я поднялся с пола, шагнул к журнальному столику и налил себе полный стакан виски. В голове колоколом бил гнев, ненатуральный, синтетический, потому как впервые настолько сильный. Я пока еще не хотел прислушиваться к тарабанящим о сознание мыслям потенциального убийцы, но перед глазами уже выплясывали кадры криминальной хроники – твое тело, порубанное на части, в далеких сполохах полицейских сирен. Они, по вине похуиста хозяина, не откинувшего снег, даже к дому подъехать не смогут – рассмеялся я, упиваясь придуманной местью и мало заботясь о повреждениях, нанесенных собственной нравственности и гуманизму. Блядь, убийцей я не способен стать! Истерический смех, будто зацепившись за рваный край горла, прервался. В это несчастное, непорочное горло ты посмел просовывать свой мерзкий член. Что ж, вместе с живучей стервой-памятью в душе после недавних событий, оказывается, поселилось еще и смелое осознание – убийцей, твою мать, может стать любой.

 

– Вот найду тебя, уебок, вцеплюсь в морду и буду… – неожиданно уверенный в своих силах, я выхожу в коридор, горя единственным желанием – отомстить за попранную честь. – Конечно, ты можешь избить меня… но… Черт, на месте разберемся.

 

Время становиться мужиком наступило! – почти неоном горит в мозгу призыв. Я ведь не шлюха бордельная и даже не твоя телка, которую можно отыметь в рот, а потом умиротворенным голосом поставить в известность – идешь готовить ужин. Кому, ублюдок, нужен твой ужин?! Да я… тебя сожру сейчас живьем...

 

Сорокоградусная субстанция будоражит кровь, лупит в голову и охеренно подбадривает. Я чувствую себя готовым к любым неожиданностям, а в том, что приятных от тебя ждать последнее дело, сомнений не остается. Рискнешь драться со мною? То, что нужно! Буду бить, пока не остановится сердце, вырывать твои патлы и вгрызаться зубами в проклятый, ехидный рот…

 

Замер посреди коридора, догоняя, что это только что было. Ненависть интимного оттенка? Твои гребаные губы – последнее, что должно меня волновать. Разве что если удастся художественно расквасить их, выбив при этом пару зубов…

 

Былая прыть вернулась мгновенно, руки, сжатые в кулаки, подтянулись к груди, прямо в этот момент готовые наносить бесчисленные удары своему единственному обидчику.

 

– …Есть отварная говядина и суп с грибами. Что будешь?

 

Эээ..? Поперхнулся матом. Остановился, прислушиваясь к звуку проклятого голоса, доносящегося с лестницы. Или ты стоишь на первом? Кухня ведь там?

 

– Фокс, что ты будешь?

 

Радушный, мать твою, хозяин. Смотрю на свои дрожащие руки и с отвращением понимаю, что по-прежнему боюсь. Тебя. Или до такой степени презираю, что просто понятия не имею как мне поступать далее. Чувство, заполнившее меня, как гелий пустой воздушный шарик, растекалось по организму, отравляя сознание тупой беспомощностью. Считаешь, что можно так запросто заставить незнакомого парня отсосать у тебя и потом, мать твою, звать его ужинать? Интересоваться гастрономическими пристрастиями? Я прокашлялся, с жалостью понимая – в горле першило от слов, которые я так и не осмелюсь сказать тебе. Почему?

 

– Суп. – Тихо, так, что сам не расслышал. – Суп. Суп буду. – Пришлось прокричать. Твой дом огромен.

 

Секунды стекали, как растаявший на горячих ладонях снег. Голова лопалась на доли переспевшим арбузом. Лох попал в переделку. Лох запутался и устал. Лох… Черт.

 

На автопилоте открываю дверь по правую сторону от себя. Прилечь бы сейчас, что ли…

 

Включая свет, неожиданно всхлипываю, возвращая себе и трезвость мыслей, и растерянное в неуместных переживаниях самоуважение. А еще логически обоснованную ярость, решимость и холодный рассудок. Бог все же на моей стороне. Спасибо, Боже!!

 

Я оказался в твоем кабинете и как только понял это, понял и многое другое. Именно здесь, по всей вероятности, ты проводишь большую часть своего времени. Спишь – кресло-кровать, стоящее прямо по центру огромной комнаты, точнее, поперек ее, белело незаправленной постелью. Ешь – остатки завтраковобедовужинов в виде пустых коробок из-под пиццы и пластиковых тарелок и стаканчиков выпирали из мусорной корзины. Салфетки, крошки и даже несколько яблочных огрызков кокетливо украшали добротный, деревянный стол. Блядь, мне сегодня реально повезет!..

 

…Но главное – ты работаешь здесь. Из принтера выглядывают страницы, они же на столешнице неровными стопками, в единичных экземплярах валяются на полу и даже на разложенном кресле. Ты псих, приятель… Живешь этим романом, да?

 

Огибаю стол, ныряя в глубокое, кожаное кресло, клинически трясущимися руками включаю компьютер. Херня… Оригинал ты, каким бы долбоебом ни был, будешь хранить именно в электронном виде. Ощущаю себя тварью, посланной с Небес, Священной Тварью, имя которой – возмездие! Ты трахнул меня, а я трахну тебя! Еще более низко и извращенно, морально!

 

Монитор выдает неожиданно интересную заставку, но я как бы уже мог представить подобное. Тот же парнишка, что на вездесущих фото. Позирует, сидя на минималистическом диване, зажав руки между колен, кокетливо склонив голову набок. Чем-то на девчонку похожий, элегантный и чудовищно красивый. Я даже жалею, что фото черно-белое. Глаза светлые, огромные и глубокие. Какие на самом деле? Практически насильно отрываюсь от разглядывания объекта твоей, блядь, неразделенной любви. Верно же? Красивый, самодостаточный гомик бросил другого красивого гомика, не такого самодостаточного и явно куда более ущербного. И теперь этот самый второй гомик, то есть ты, изливает свое педерастическую печаль на несчастную, ни в чем не повинную бумагу.

 

Я хохочу маленьким коварным дьяволенком – жертва почти в моих руках. Вся правда-то на поверхности. Ты еще больший кретин и лузер, нежели я – прямо на рабочем столе текстовый документ «Ирвинг». Открываю – пиздец, никакого пароля!! Прокручиваю мышью на середину твоего низкопробного, но охеренно большого по объему рассказика:

 

«…Ты был моим. Так много раз и одновременно нисколько. Владел мною всецельно, обрушивая на червивое сердце источающие благодать потоки нежности…».

 

– Фууу… Пидорское чтиво! Причем, кажись, Ирвинг больше тебя, чем ты его, агась? – бормочу я, зло посмеиваясь, все еще не могу нарадоваться собственной смекалке и удачному стечению обстоятельств. Само провидение привело меня в эту комнату. Справедливость, твою сучью мать, во-сто-рже-ствуййййй!

 

Как можно избавиться от документа, чтобы потом ты ни при каких условиях не сумел восстановить его? Удалить? Нихрена! Мы не первогодки в этой школе! И даже лох быть гением способен!

 

Я копирую, переставляю местами, вырезаю куски из текста, кромсаю и уродую твой роман, меняю последовательность абзацев, стираю отдельные слова и целые главы. Еще никогда настолько примитивная и позорная месть не выглядела в моих глазах почетной миссией. Я поступал, как последняя гнида. Ну и что? А хер совать в чужую глотку хорошо? То-то же…

 

Наигравшись вдоволь и проведя курсором по всему тексту, я понял, что начудил достаточно. Закрыл файл, удалил. Открыл корзину и очистил ее. Для пущей уверенности влез в установленные программы и удалил и ворд, и винамп, и все, с чьей помощью ты мог еще попытаться открыть восстановленный документ.

 

– Бинго! – из-за стола я встал героем. Но и это было далеко не все. С животной прытью мои руки рвали бумажные страницы, выдергивали их из лапок принтера, подбирали с простыни твоей писательской койки и собирали с пола. Пропихнув ногою хозяйский мусор корзины, я ссыпал туда груду бумажных лепестков. Глаза сумасбродно бегали комнатой – ты куришь, нет?

 

С потрохами выдавая удивительную беспечность хозяина, ящички письменного стола оказались незапертыми. С другой стороны, если верить твоим словам, в этот дом уже год как не ступала нога постороннего человека. Вывод – от кого прятать? Да и что прятать, если уж на то пошло – триста с лишним страниц гейско-блядского бреда? А если уж не о твоем дерьмовом творчестве речь, то какие-то документы? Кому-кому, а мне они нафиг были не нужны…

 

Зажигалку я нашел в самом верхнем ящичке. Там же лежали не распакованные три пачки дорогих, крепких сигарет. Это притом, что на столе пепельницы с окурками не наблюдалось. Походило на то, что курить ты бросаешь – уже вроде как отучив себя от пагубной привычки, но все еще держа сигареты под рукой на случай острой потребности в новой затяжке.

 

Уже задвигая ящик, я совершенно случайно заметил ярко-алый корешок книги, выглядывавшей из-под стопки бежевых, международных конвертов. Рука зачем-то тут же потянулась за книгой, в то время как мозги прокручивали новую информацию, сопоставляли ее с обрывками из моей памяти. Выпившим был я или нет, сознание мое в вопросах анализа и проверок, хвала и слава, работало отменно. Но загвоздка была уже совсем не в том, сумей я вспомнить или нет. Вспомнил. Но поверил ли? Я пропустил несколько вдохов подряд. Это ведь… не ты?

 

Подушечки пальцев недоверчиво, но трепетно, почти любовно, пробежались прохладной гладкостью обложки.

 

– «Привкус лжи», Матиас Вергони.

 

Это не мог быть ты. Не ты написал эту книгу! Бестселлер про сорвавшую двоим проблемным подросткам крышу, безумную, опасную любовь. Про месть и отчаяние, бесконечное блуждание в лабиринте собственных комплексов и фобий. Лет пять назад, еще студентом, бессонными ночами я читал эту книгу. Она была первой и, если на то пошло, единственной, которой удалось пробиться к моему сердцу, тронуть его. Заставить поверить, что описанные события реальны, а запретный роман двоих школьников – отображение внутренних переживаний каждого впечатлительного подростка. И я, стыд и позор, снова разговаривал с самим собою, хотя, о карма, слова, вырывающиеся из-под дрожащих губ обращены были к тебе.

 

– «Привкус лжи» не мог написать ты! Ведь тогда… тогда… ты, Матиас, тот, кем я восхищался, как гением!

 

–  ...кс, суп остывает! Эй, Лисенок! Куда, черт возьми, запрятался?.. – твой голос уже совсем рядом, под дверью, и понимание этого одномоментно лишает меня способности думать и дышать.

 

- …И тот, кого я теперь так отчаянно ненавижу…

 

***

 

С первых же секунд мне жаль тебя. Так сильно, что ноет в груди, а глухие слезы начинают карабкаться по заиндевелой отвесной стене души. Я же вижу твой взгляд, когда он натыкается на мой силуэт, замирающий у стола, поспешно поднявшийся с кресла, все еще сжимающий руками заветную книгу. Ты разом выхватываешь из реальности всю картину в целом, не дурак же и очень внимательный. В корзине у стола ворох разорванных на мелкие части страниц романа. В глазах твоего непрошеного гостя испуг, каким он должен был быть у первобытного человека во время раскатов грома. Монитор включенного компьютера бросает синеватый отсвет на мои руки, что дрожат, как у алкаша со стажем или, вернее будет сказать, как у последней гниды.

– Фокс? – ты для пущей уверенности переспрашиваешь. Проходишь в кабинет, стараясь не делать резких, лишних движений. Мое имя – как удар хлыстом. На обнаженной материи сердца остается глубокая борозда.

Мне жаль себя. Теперь по-настоящему жаль. Не имеет значения, что действовал я, влекомый исключительно жаждой праведной мести. Обозленный, растоптанный твоей силой воли и ведь верно поступивший– целясь по самому больному, достигая своей гребаной цели. Но сам факт, поступок мой – поступок гниды, потому как уничтожил я не что-нибудь, твой труд. Что ужаснее всего лишь после понимая, КТО ты такой. Нет, будь ты даже сотню раз подряд Матиасом Вергони, это не оправдало бы совершенного надо мною акта насилия. В моих глазах, нет. Но ведь тебе не нужны оправдания для собственных действий.

А для моих?..

– Да, мать твою! Я уничтожил «Ирвинга»! И с компа, и распечатанную версию, доволен? Или где-то осталась припрятанная копия?

Что нападение – лучшая защита, знают все. Но в моем случае это выглядит, скорее, как брошенный в лицо опасности бездумный вызов. Хорошо, что внутри остается еще достаточно ненависти к тебе и храбрости открыто выражать свои мысли. Плохо, что поверх моих личных оправданных эмоций жертвы накладывается горьковатый привкус неправильности ситуации в целом, стыда за содеянное.

Успеваю выйти из-за стола и занять оборонительную позицию. Ты будешь бить меня – без вариантов. Но и я, что бы там тебе, уебок, не показалось, тоже мужик и пьян или нет, драться умею и стану!

Ты идешь ко мне, взгляд-стекло, отражающее свет, льющийся из фигурных светильников под потолком. Грозовые облака ласковее. Сталь отточенного ножа теплее. Пиздец так смотреть… У меня подкашиваются ноги, и не факт, что в самое ближайшее время я не упаду на что-нибудь стоящее поблизости. Время разбито на секунды и наши асинхронные выдохи. Я даже не думаю молчать и конечно ни убегать, ни орать от страха не собираюсь.

– Фокс-ты-уничтожил… роман? – Не нужно так, пожалуйста! Скребущийся о шаткую нервную систему наигранно спокойный голос калечит меня. Гуманнее было бы приставить дуло к виску, острие ножа к глотке – да что угодно, мать твою, но не ЭТО!

– И что? Ты даже паролем его не защитил!

А где аргумент – «ты перед этим заставил меня делать тебе минет, долбанный гей!»?

– Я убью тебя.

И я, черт побери, верю в искренность твоих намерений. Для закрепления эффекта плавными, перетекающими движениями выше локтя собираешь рукава спортивной ветровки. Да, ты сильный, я уже знаю. И в этот момент абсолютно невменяемый.

– Вот как? Почему же не убил сразу? Почему влил в мою душу дерьма, вынуждая чувствовать себя вонючим педерастом!? – зная, что на большее в плане красноречия меня не хватит и, видя насколько ничтожное расстояние разделяет нас, спешу закончить. – Я только что узнал, что ты – автор моей любимой книги! Мать твою, ушлепок, я столько лет считал, что ты – идеал!

– Заткнись.

Недооценил я тебя, ей богу – пытаюсь перехватить летящую ко мне ладонь, и тут же оказываюсь, согнут в три погибели с вывихнутой за спину рукою. Матерясь, пальцами второй тянусь к твоим ногам, намереваясь дернуть за брюки, повалить на пол, но получаю удар коленом в живот.

– Урод… – хриплю, оседая на паркет, вместе с тем недоуменно затихая – ты бьешь-то несильно. Если бы я приложил сейчас тебя, то с чувством, по-настоящему. А ты просто прервал мою и без того неудачную попытку вырваться.

– Ты понятия не имеешь, о ком была моя книга… – Не давая шанса отпраздновать свободный вдох, цепляешь меня пятерней руки за волосы, тащишь на себя. Вот теперь – охрененно больно. Я мгновенно трезвею. – Я писал ее почти год. Знаешь, как это – год писать книгу?

– Не знаю… отпусти! Твою мать… Матиас! – глаза слезятся, но хер там, я позволю тебе снова увидеть меня рыдающим.

– Это означает, целый год провести в трауре, писать здесь, спать здесь, есть здесь, поминать его здесь! Прямо здесь, ушлепок, ты по-ни-маешь??

Хватаюсь за кресло, перенося вес тела на все еще согнутые ноги, я должен встать, чтобы бороться.

– Кого поминать? Ты… больной!

– Кого? – В расширенных, глянцево-черных зрачках не абы какое удивление. Гнев, вселенская тоска и желание размозжить мой череп об угол рядом стоящего стола. Нет, блядь, я обязан уметь читать твои мысли? – Ты такой тупой, Фокс…

А дальше ты смеешься, отворачивая лицо. Остро смеешься, опасно – парней с таким смехом закрывают в тихие, оббитые мягким палаты. Голос чем-то сухим и шершавым елозит по коже, иначе почему у меня мурашки бегут спиною?

– Отпусти меня, долбаный пидор! Псих-одиночка, блядь!

Обеими руками впиваюсь в стальные пальцы, не выпускающие прядей моих волос. Ты держишь меня, как марионетку на нитках, и, будь я неладен, мало реагируешь на физические протесты своей ненавистной игрушки.

– Ты знаешь… Я собираюсь тебя прикончить за то, что втоптал в грязь мою память. Сечешь? – все еще смеешься, уголки губ расходятся в улыбке, фальшиво доброй, светлой. Из грудины низким перезвоном льется музыка веселья. Но тебе далеко не весело. И хер с ним, признаюсь, мне тоже. – Я собирал слова из образов, воспоминаний, любуясь каждым кадром, в котором был он. Знаешь, я любил его. Как никого и никогда. Сечешь?

Смех, что просто обязан был закончиться истерикой. В противном случае я сорву горло, верезжа от испуга – ты страшный, сумасшедший, непредсказуемый маньяк!

И вот теперь, прямо в мои губы – совершенная передача информации. Кормишь взбитыми искусственным смехом выдохами, разрешая понять, что так запросто можешь прервать мои.

– А ты уничтожил мою память о том, кого я любил. Ты уничтожил часть меня, сечешь, Фокс?? Что мне следует сделать с тем, кто уничтожил часть меня? Убить.

– Ты первым причинил мне боль… – шепчу я, потому что кричать дальше глупо. Ты ведь тоже не повышаешь голос, а мои нервы, как провода высотных столбов – отзываются на него напряженным стоном.

Не хочу, но смотрю, преодолевая гнев и испуг – твои глаза слишком близко. От нашего зрительного контакта гудит в висках и холодеет в области живота. Один и тот же человек не имеет права являться настолько гением и настолько тварью. Или я в чем-то одном ошибаюсь?

– Прости. – Затихаешь, неожиданно ослабляя хватку. Я тут же машинально отнимаю одну руку от головы, хватаясь за спинку кресла – так куда удобнее стоять.

Поверить не могу – «прости»? Да, ты не прав, ты ушлепок и извращенец, а я – на деле доказавший красоту человеческой справедливости в нашем жестоком мире амбиций. Так? Почему же тогда я сомневаюсь в услышанном?

Горе мне и всем, кто позволит себе даже на одно ничтожно короткое мгновенье усомниться в коварстве своего врага. Мрачная тень отчаяния саваном застилает твои глаза, а я все также смотрю в них, неотрывно, увлеченно, как смертник в бездну.

– Я извинился, Лисенок. Теперь я тебя прикончу.

Хер бы я молчал – вырывался б до последнего, как дезертир перед расстрелом, скажи ты сразу что задумал. Но, делая тебе скидку, предположу, может быть, только может быть, решение оказалось спонтанным и таким же неожиданным для тебя самого, как и для «лисенка». Сперва ты великодушно собирался задавить меня и лишь в процессе, какого-то хрена…

– Матиас?!

Ты ловок, мать твою. Движения молниеносны и просты – отрывая мою руку от своей, ловко перехватываешь за запястье. Душишь мой голос, опускаясь на губы своими. Это не поцелуй – удар, как минимум. Давишь на меня своим ртом, вынуждаешь запрокинуть голову, которую твоя вторая рука тут же умело подхватывает под затылок, увлекая вниз. Сейчас твои губы жесткие, как прочная пластмасса, и их прикосновения невыносимо грубы. Ты надавливаешь языком, проскальзывая в мой рот целенаправленно, дерзко, будто всю жизнь тренировался этому, как одному из способов подчинения. Неосознанно мычу, болтая рукой в воздухе, когда бросаешь меня на разложенное кресло, незамедлительно опускаясь следом.

Секунды на передышку, время помолиться или попытаться снова взять себя в руки, чтобы дать тебе, гребаный козел, достойный отпор!

– Матиас! Погоди! Блядь, что…

– Твое несчастье, что ты мне нравишься. Веришь, еле сдерживался, Фокс, кончая тебе в рот… Но за Ирвинга я всегда готов был убить любого.

Я вспыхиваю елочной гирляндой, хотя куда уж алее, куда пунцовее?

– Так и вали мириться к своему драгоценному пидару! Причем зде…

Впечатываешь ладонь в мое лицо, мигом заставляя заткнуться. При желании ты мог бы придушить меня быстро, тихо, прилагая мизерные усилия. И… сделаешь это?

Недаром носишь спортивную форму, твое тело великолепно! И, черт возьми, повторюсь, нихера это не комплимент! Твои руки – смертоносное оружие, пара примитивных движений и я понимаю, из них мне уже не вырваться.

Твое левое колено давит на бедро, второе – прямо в пах. Орал бы от боли, если б ты только позволил чувствовать ее. Нечестно становиться коленом на чью-то плоть и при этом вынуждать человека стыдиться струящегося по венам, нарастающего возбуждения. Я хватаю ртом воздух, как если б проглотил пригоршню горького перца. Ты хочешь меня уничтожить, идешь к этому и, мать твою, уже намного ближе к цели, чем можешь себе представить. Это то, чего я боюсь – быть униженным, обнаженным, опустошенным тобой.

Сцепляю губы так сильно, что челюсти сводит, когда ты снова тянешься к моему лицу, властно запуская пятерню в волосы, водя подушечкой большого пальца по лбу, переносице…

– Ты что, боль любишь? – нездорово посмеиваешься, я уверен, сейчас пристально разглядывая меня. Я уже зажмуриваю глаза, все пытаясь увернуться. – Расслабься, идиот, и больно не будет. Разве что в конце.

Не знаю, о чем конкретно ты, о гейском сексе – но эта вещь в программе вечера пойдет исключительно как изнасилование – или, черт меня дери, об убийстве.

Твоя ладонь, большая и гибкая, проходит по сбившемуся халату на груди, далее вверх по шее, замирая на щеке. Мною удобно манипулировать, пока крепко держишь, да?

Вот теперь ты не остановишься, что бы ни замыслил – меня бросает в дрожь, едва сия простая истина утверждается в мозгу. Целуешь, бескомпромиссно, сильно, раздвигая мои губы своими, втягивая их в себя, влажно и голодно. Язык извращенно играет у меня во рту, изводя глубокими, но ласкающими проникновениями. Выдыхаешь рывками, толкаешься кончиком языка в щеку, лижешь внутреннюю поверхность губ, широко раскрываешь их, больно прихватывая остротою зубов. Я, конечно же, не отвечаю, но каких-либо действий с моей стороны сейчас и не нужно. Самому от себя противно – слишком быстро поддаюсь испорченной жажде, которой ты меня заражаешь, будто какой-то инфекционной дрянью. Блядь, ты охрененно целуешься, как никто иной! Пытаюсь подавить позорные стоны, рвущиеся откуда-то из живота, но выходит слабо.

Я, твоими стараниями, возбужден. При всем том, что чужое колено больше не давит на член, а просто губы, чужие, твои сучьи губы умело, виртуозно, сносят мне крышу.

Это насилие, потому что против моей воли. И я должен одного желать – блевать от твоего вкуса дальше, чем вижу. И в эту, и в каждую последующую секунду отчаянно искать пути к освобождению. А что я? Неужели сдался?

Впервые в жизни собственная слабость настолько мне ненавистна. Поражаюсь неопределенности, вольности мыслей, с переменной агрессией вгрызающихся в сознание. Взаимоисключающие мысли – хочу вырваться из капкана твоих грубых объятий и одновременно хочу остаться. Это единственный шанс проверить как далеко ты готов зайти – оправдаешь ли шаткий образ того, кто в моих глазах был гением, или покажешь мне настоящего ублюдка?

Убийцу?

Мысли похотливого труса – я деградированная личность, если умудряюсь чувствовать удовольствие от далеко не вежливых прикосновений (!) другого мужика. Мысли подлой гниды, все еще испытывающей потребность грохнуть тебя лишь за то, что лишаешь ее самоконтроля.

Четверть века, как я осознаю себя особью мужского пола. Особью, что готова влюбляться в женщин, завоевывать их, эгоистично дурить им головы собственной чушью, целовать их и трахать их, получая свой законный кайф. Но сейчас ты, кого я знаю лишь несколько часов и, в то же время, благодаря книге уже долгие годы, не позволяешь мне оставаться собою. Демонстрируешь чудовищную способность ломать мою психику – тело, вопреки страху и запретам мозга, отзывается на прикосновения. Ты долбанный педераст, но до чего великолепен в гневе…

Странно размышлять о том, что я в полном распоряжении человека, грозящегося убить меня. Сердце, как самая здравомыслящая часть организма, бунтует, разрывает грудь изнутри болезненной пульсацией.

Стыд, чем жестче и проникновеннее становятся поцелуи, тем громче и громче вопит в моем мозгу. И сейчас я уже готов умолять тебя повторно рассмотреть версию моего убийства, как более щадящую альтернативу бесчестию.

Или ты владеешь телепатией, или сжатые в комок мышцы выдали меня с потрохами. Проверенный факт – зверя страх жертвы лишь подстегивает.

– И не трепись, что это будет твой первый раз.

Лучше бы я ослеп за секунду до этого – выражение твоего лица в пугающей близости от моего вызывает растерянность. Фигурные брови сведены к переносице – напряженно думаешь о чем-то. Из-под припухших, бордовых губ рвется тяжелое дыхание. Нет, хуже всего – глаза. В палитре цветов такого оттенка в помине нет. И в эти мгновенья глаза, влажно блестящие хрусталем, совершенно пусты. Будто кто вынул из тебя душу, позволяя телу теперь чинить все, что ему вздумается.

До тебя не докричаться, но я пробую. Произношу имя своего любимого автора и самого ненавистного человека на Земле. Пытаюсь вернуть тебя, добиться диалога, выпросить время, понять, твою ж сучью мать, что во мне отключило последние человеческие эмоции Матиаса Вергони.

Хладнокровное существо надо мною на уговоры не ведется. На вопли, впрочем, тоже. Я вижу страшный сон, хуже мне еще никогда не снилось. Меня собирается изнасиловать другой мужик, и я физически не могу ему препятствовать.

Ты шумно дышишь через нос, отрешенно стягивая мои запястья поясом от халата. Боль терпима, я не неженка какая-нибудь, но перспектива остаться беспомощным заставляет кричать от страха и ворочаться под тобою что есть мочи. Очень быстро решаешь проблему моей истерики – бьешь наотмашь по лицу и хорошо, что ладонью, и хорошо, что не с размаху. Я поскуливаю псиной, на минуту отвлекаясь на жжение попавшей под раздачу левой щеки. И в эту самую минуту ты бесцеремонно, легко переворачиваешь меня, как пустотелый манекен, со спины на живот, утыкая лицом в подушку. Бормочу проклятия и что-то совершенно несуразное, отталкиваясь связанными руками от кресла, приподнимаюсь, безбожно матерюсь.

– Помалкивай лучше.

Мой голос тебя бесит? О да, сейчас он мерзок и скрипуч, как расстроенный рояль. Наверное именно поэтому, прерывая поток отвратных ругательств, ты снова вдавливаешь меня головой в кресло.

Халат болтается на моих плечах, ты просто отбрасываешь просторные полы в сторону и где уж там, конечно, не удосуживаясь раздеться сам. Подхватываешь ладонью под поясницу, приподнимая. Не думал, что скрутить кого-то и отыметь настолько просто. Или все дело в том, что я конченный слабак и лузер, а ты… ты…

– Только попробуй, скотина! Я тебе этого никогда не прощу!

Колени дрожат, будто я только что закончил пробежку с неподъемным грузом на плечах. Тем не менее, мир принадлежит смелым – совершаю тщедушную попытку пнуть тебя ногой и, предсказуемо, даже не попадаю.

– А нахер мне твое прощенье, труп?

Голос, как и до этого, ненормально спокойный, может быть, только на тональность выше – нервозность вынуждает. В мозгу мелькает вопрос – тебя просто возбуждает мысль о том, что меня можно было бы убить или ты на самом деле рискнешь сделать это, как только закончишь?

Не приделяя внимания моим очередным поползновениям перевернуться на бок, ты придвигаешься ближе, и я ощущаю, как через материю спортивных брюк упирается мне в бедро возбужденная плоть. Взвешенным, легким движением толкаешь меня башкой в подушку – такой сочной бранью я могу довести кого угодно. Когда же сразу после этого ты одной рукой берешься за мой член, а несколькими пальцами второй начинаешь проникать мне в задний проход, теряю дар речи. Уверен, что для таких моментов обязан существовать аналог слова «боль», в его худшем, опаснейшем, куда более уродливом варианте.

Сознание трещит по швам, и кровь стучит в висках гулким колокольным перезвоном. Все не было бы так кошмарно, оставайся спокойным мое предательское тело. Но твои теплые пальцы так сильно и уверенно сжимают меня, так четко задают ритм, скользя по всей длине – в глазах темнеет. Эмоции отсутствуют – в этой пляске ведет твоя ненависть. Расчетливо, хладнокровно. Ты чудовище, если хочешь изнасиловать, позволяя мне изнемогать от желания. После такого слабаки прыгают с моста. Блядь, слабаки я сказал?

Вместо мата – хрип, даже дыхание срывается. Дрожь ползет телом, крадется от пальцев ног, выше, под колени, по внутренней стороне бедер и прямо в пах. Это слишком хорошо и отвратительно сейчас. Здесь и с тобою, гребаный извращенец! Как глоток воды, лучами пробивающая таз боль. Ты возобновляешь попытку вставить сразу несколько пальцев мне в зад. Я ерзаю щекой по убогой, плоской подушке, сдерживая вопль.

– Я сделаю это в любом случае. Не лучше ли расслабиться?

Я испорченный, должно быть, бракованный экземпляр – твое дыхание на голой коже спины прошибает тело горячим разрядом. Вот теперь точно расплачусь, потому что вконец зол, смущен, измучен противоречиями.

Сильные пальцы продолжают двигаться по моему члену, в котором часто бьется пульс чертового блядского возбуждения. Но другая твоя рука меняет местоположение, мне кажется, или все-таки чуть дрожа ложась на мою поясницу.

– Ушлепок… – шиплю я сквозь зубы, поражаясь и, чтоб меня, радуясь глубине болезненных спазмов, очищающих душу от презрения к самому себе. Я не буду наслаждаться этим… Не буду презирать себя!

Ты толкаешься в меня, неспешно, но резко, рывками. Вопреки совету бывалого, отчаянно сжимаюсь, не позволяя твоему члену войти достаточно глубоко. Но злой рок показал – не в том я положении, чтобы диктовать правила. Несколько неожиданно сильных, грубых толчков, и ты проникаешь полностью. Прикусываю наволочку, чтобы не заорать – через позвоночник бегут прострелы адской боли. Дышу, часто-часто, как утопающий. Это гадко, но ничего поделать не могу – слезы заливают глазницы, стекают ресницами.

– Фокс?

Чего тебе, блядь?? Вою, словно подстреленный волк, боясь пошелохнуться. Вот как это, по принуждению. Вот что по твоему – убить. Убиваешь сука, отлично выходит…

– С твоей мордашкой, так ты вроде гей со стажем? – и ты смеешься, нет, пытаешься, хотя собственное дыхание, слышно, что мешает. Я внезапно понимаю, что ты тоже должен чувствовать неслабый дискомфорт от того, как сильно я тебя сжимаю. Рука на моей окаменелой плоти разоблачающе дрожит. И тебе, мать твою, смешно? Я сотрясаюсь от вибраций твоего смеха, все потому, что мы в недопустимой близости. Ты, мудак, во мне.

Я не отвечаю, и в мыслях не было. Считаю удары сердца, неожиданно соображая, что на сию секунду больше всего пугает. Гребаный садист, ты начинаешь двигаться, и помимо боли, разрывающей изнутри, меня волнует едва ощутимая, теплая дорожка, щекотно ползущая вниз по

ноге.

Тошнота подкатывает к горлу, все еще не выветренные спиртные пары виски, как газировка, бьют в переносицу. Привкус алкоголя смешивается с твоим, что ранее оставили нахальные губы, а еще ранее…

– Лисенок, тссс…. Дай мне минуту.

Это ты шепчешь мне куда-то в шею, через халат, пальцами дотрагиваясь сосков, опускаясь к животу. По моей коже из задницы стекает кровь, и то, как ты трахаешь меня, доставляет неимоверную пытку. К чему, твою сучью мать, эта смехотворная просьба?

Я поневоле расслабляюсь, хотя в мозгу не желая этого. Ведь страдания необходимы, чтобы потом оправдать себя. Однако понемногу яркость болевой вспышки угасает. Ты гладишь меня, каким-то хером надеешься успокоить. Ладонь на лопатках, на талии, переползает на живот, и на смену предыдущей руке коварно нежно касается моего члена.

Хочется крикнуть, что ненавижу. Взорваться плачем, выдрать с мясом собственное сердце – так мне хреново и страшно. Пустая голова отзывается эхом – все мысли сдохли. Тело ритмично содрогается от твоих мерных, глубоких проникновений.

Я не замечаю, когда начинаю стонать. Переизбыток ощущений ломает сознание и потрошит душу. А телу… телу уже плевать, что чему предшествовало – агония удовольствию или удовольствие боли. Сейчас они сплелись воедино, занимая собою каждую мышцу организма, каждый нерв, абсолютно каждую клетку.

– Фокс, черт… Черт… Почему…

Говоришь сам с собою, потому как при всем желании я бы тебе не ответил. Действительно, тебе хватило пары минут. Но они показались мне мучительно долгими годами ада, хотя, в завершении…

Мозг взрывается, и огненная волна бежит телом. Каким таким телом, где оно? Блядь, что я такое? Пульсирующий кровью комок нервных окончаний, не способный видеть, слышать, дышать. Ощущать, и только. Это после мне станет гадко, что я кончил, пока меня насиловал другой мужик. В ту минуту, нет. Я горел и излучал энергию, как живое солнце, вспыхнувшее в совершенной черноте.

Ты, конечно же, кончил первым, не собираясь предусмотрительно покидать мое тело, со злой готовностью заполняя его и завершая этим полное моральное уничтожение слабака Фокса.

Во всем теле мелко покалывало, вроде меня одномоментно проткнула тысяча тонких игл. Я слабо понимал, что должно происходить далее, ничком, безжизненно опадая на твое разложенное писательское кресло. Ты оставил меня в покое, и это главное. Я не открываю глаз, не вижу, просто знаю. Мокрый жар внутри, стекающий по ягодицам, и отголоски странной боли – это все, что после тебя осталось. Сцепляю пальцы связанных рук, сам не понимая, что делаю – реву, тихо-тихо, как ребенок.

– Фокс… я…

В этом голосе не может сквозить раскаянье. Мне просто слышится. Инстинктивно одергиваю плечо, прикоснись ты к нему такими же липкими от пота, как и моя кожа, пальцами.

– Черт… я растерялся…

Придушенные стыдом и обреченностью всхлипы мешают отвечать. Я не хочу больше ничего. Дышать, мать твою, не хочу.

– Ненавижу тебя… Ненавижу!!

 

***


Я помню, как по стенке брел к лестнице, как, спускаясь на первый этаж, виснул на широких деревянных перилах – ноги не держали. Чувствовал себя картонным макетом человека, которого забыли на дожде. От долгого физического сопротивления и криков голова стала свинцовой, а мысли мутными. Я старался не думать о том, что произошло, в деталях, просто принять как факт, смириться и хотя бы пока, хотя бы на время, даже если сперва это казалось невыполнимым заданием, забыть. Виски, что еще держалось в крови, помогало. Или мне хотелось думать так. Вопреки страху оказаться опустошенным, я с невыносимым отвращением понимал – чувства во мне свежи, как открытая рана. Однозначны, словно белый цвет снега. Я ненавидел тебя, не подвергая эту эмоцию ни малейшему сомнению. Настоящее имя Матиаса Вергони – мразь.

Но, что куда хуже, еще сильнее, еще отчаянней я презирал самого себя. Кончить в руках человека, насилующего тебя, могла только последняя шлюха. И я был ею.

Не знаю, сколько времени я в полусознательном состоянии в позе эмбриона лежал на твоем злосчастном кресле. Тихо плача, как маленькая сирота, и бесконечно жалея самого себя. Сперва ты говорил мне что-то совершенно бессмысленное. Не извиняясь, но и не угрожая чем-то большим, нежели уже совершенный акт насилия. Это были слова, несущие определенную информацию для тебя, для меня же – непонятная, нечеловеческая речь. Развязывая мои запястья, ты на миг присел на край койки. Я избегал смотреть в твою сторону и шарахался от вынужденных прикосновений. Вздохнув и больше не произнеся ни слова, ты вышел из кабинета.

«Будь проклят Матиас…»,шептал я вслед.

– Будь ты проклят… – То ли во сне, то ли наяву оказавшись на первом этаже, перебираю шаткими ногами в сторону ванной. Меня морозило, и только по этой причине я, как в кокон, снова замотался в твой халат. Иначе предпочел бы идти голым – махра пропитана духом, сучью мать, телом твоим. В ванной оставалась моя одежда. Взять ее и уйти – проще плана не придумаешь.

– Будь проклят я…

Кухня, как только заметил, располагается в самом конце уже знакомого мне коридора. Не вижу тебя, но чувствую запахи еды и горьковатый сигаретный дым, что сквозняком тянет оттуда. А кто-то вроде курить бросал…

Запершись в ванной, боясь как бы от вида собственной морды меня не стошнило, избегаю встречаться с отражением. Только зеркало огромное и глупо постоянно отворачиваться от него, как упырь от креста.

Рассматриваю… Таких хоронят. Или в психушку сдают. Влажные, покрасневшие от соли глаза одержимо бегают. Рука, еще не получив добро башки, распахивает полы халата – чудесная картина. Меня могут принять в бордель. Я был прав, от вида перепачканного подсохшей спермой и кровью тела меня тошнит. Желудок в момент выворачивает наизнанку, и я сгибаюсь над раковиной, мертвой хваткой вцепившись в холодную керамику, лишь бы не рухнуть. Тошнота не по-детски сильная, а в комплекте с головокружением напоминает интоксикацию. Ты, мать твою, токсичная, ядовитая тварь! Часто и истерично дышу, но рвать особо нечем. Трахею просто дергает холостыми позывами, и тяжелый, едкий привкус виски бьет в носовые рецепторы. Продолжая нависать над мойкой, кое-как дрожащей рукой хлюпая себе на лицо водой, отчаянно размышляю – необходимо успокоиться. И надо было мне находить твою сраную рукопись… Нет, если сразу подобные мысли имелись, сейчас я уже не жалел о своем поступке. Лишь на одно надеясь – ты действительно выстрадал этот педерастический шедевр. Тебе на самом деле больно. Больно же?!

Складывалось ощущение, что незаметно из блокады выходят новые и новые отделы мозга – я воспринимал окружающий мир четче. Соизмерял весомость каждого решения. Хотя, судя по тому, что основой моего плана по-прежнему было скорейшее исчезновение отсюда куда-блядь-глаза-глядят, участок головы, отвечающий за самосохранение, еще барахлил.

Но теперь следовало не просто «уйти, одевшись». Вымыться – раз, одеться – два, уйти — три. Уж если мне было суждено замерзнуть этой ночью в сугробе, то хотя бы без признаков того, как ты, ублюдок, кончал в меня.

И все же реально морозит. Мимоходом, с невинной обидой отмечал я, забираясь под горячие струи душа – не могу согреться. Руки неуклюже водили по воспаленной коже в паху – ты что-то ужасное сделал с моим членом, заставляя орган позорно отзываться на столь примитивное, родное прикосновение. Поясница, заведи я руку за спину, чтобы вымыть между ягодицами, откликалась острыми болевыми импульсами. Как и позвоночник. При этом я стойко молчу о ненавязчивой, тлеющей ранке где-то там, в заднем проходе. Бормоча вслух проклятия, про себя каким-то фигом думаю, что, в принципе, используй ты хоть немного смазки и даже каплю долбаного такта, обошлось бы без разрывов. Читал где-то. Если увлажнить – все пучком.

Прикусываю губу, поражаясь дерзости мыслей. Я достоин такого отношения, потому что блядь. Так? Так, Фокс, я по-твоему, блядь???

«Ори, но не рыдай снова»,отвечаю сам себе и утыкаюсь носом в мокрую кафельную стену. А хочется. Что вообще во мне от мужика теперь осталось? Хнычу как девка…

Хотя скрываться от тебя не собираюсь, почему-то приглушаю шаги, следуя коридором обратно в холл. Влажная материя пуховика шелестит, а ботинки, которые в отличие от остальных предметов моей одежды заботливый хозяин не посчитал нужным поставить просушиться, негромко хлюпают сырым и скрипят по мрамору подошвой. Да похрен. Прощание с тобою в мои планы не входило. Зябко поежившись, цокоча зубами, застегиваю молнию куртки – даже в доме замерз. Плюю на робкие поползновения очнувшегося от летаргии разума намекнуть мне – парень, ты не здоров. И в мокрых вещах на минусе здоровей не станешь. «Если и так, то что? Приход болезни это еще не приход смерти. Заметишь вторую на горизонте – тогда и нуди».

Замки у входа – в определенном смысле ребус. На миг мне кажется, чем выходить через эту дверь, отпирая ее, тебе легче было бы перемахивать через подоконник.

Самоконтроль хорошая вещь и виски, виски тоже штука нужная! Бьет по черепу, излишки дурных мыслей выветривая. Я до сих пор немного пьян, и посему реальность размыта и элементарна в деталях. Это больше психологический ход, но горячий душ хоть на толику, но помог справиться с основной проблемой – отвращением к собственной персоне. И вот, относительно спокойный, частично согревшийся и, признаюсь, из-за тупого чувства гнева и обиды абсолютно не адекватный я покидаю твой дом. Морозный воздух хватает за горло, которое, к слову, тут же вспыхивает факелом, ветер шершаво лижет мое лицо и руки. Запуская последние во влажные карманы куртки, походкой хмельного моряка спускаюсь с лестницы, погружаясь в свой первый сугроб. Хорошо, что снег прекратил идти. Дорогу будет видно.

Конечно, я псих и долбаный фантазер, надеясь, что смогу ночью найти дорогу через лес. Дорогу, заваленную снегом. Которой, кстати, и при дневном свете видно не было. Ссутулив плечи и втягивая голову, я, прикрывая глаза, решаю брести через снежные заметы просто по инерции, просто прямо. Просто брести, блядь, ведь иного выхода не остается, потому как перспектива и дальше оставаться с тобою под одной крышей выглядит для меня хуже смерти!

Внутри все обрывается, когда слышу твой голос. Зовешь с крыльца. Не оборачиваюсь – напротив, с неожиданным рвением прибавляю шагу. Снега выше колена, местами по бедро проваливаюсь, и поэтому слово «идти» здесь вообще неуместно. «Пробираться», скорее. Сердце, как неприкаянное, болтыхается в грудине, будто груз, привязанный к тонким, прогнившим нитям. Как все ненадежно!

– Фокс, мать твою, стой!

Да хер тебе. Сопя и хрипя, как старый астматик, впечатываюсь в плотную хрустящую массу, отчаянно стараясь передвигаться быстрее.

«Если при уме, оставит в покое» –успокаиваю себя, продолжая таранить телом сугробы и предпочитая не замечать нарастающего гула неземной усталости, как в нижних конечностях, так и во всем теле.

– Лисенок, блядь! Все равно догоню…

Ты не в себе, парень, что уж тут сомневаться.

– Кто тебе разрешал сваливать? – часто дышишь где-то за спиною, уже поблизости, почти рядом.

– Пошел нахуй.

Я вежливый, вообще-то. Но не сейчас и не с тобою.

– Замерзнешь же, кретин!

Не останавливаюсь – с чего вдруг?

– Фокс, я не позволю тебе сдохнуть.

Почти комический, шумный хруст снега позади меня вызывает панику – ты и не думаешь идти туда, куда я тебе посоветовал. За мной топаешь.

Я мог бы начать препираться, мол, кто говорил «убью»? Или красиво выебнуться: «Смерть превыше бесчестия!». На худой конец напомнить, кем я тебя считаю и что, образно говоря, хочу с тобою сделать. Молчу. Со злостью отмечаю – несмотря на то, что при таком интенсивном расходовании энергии должен был согреться, почему-то наоборот, нехило замерз.

– Ты маленькая, эгоистичная сучка, скажу тебе… – горизонталь сугробов с черными химерами хвойных деревьев и кованый орнамент забора – все кренится, а после вовсе переворачивается с ног на голову. Дыхание перехватывает, как на парковых аттракционах.

– Пусти, уебок! – молочу по твоей спине кулаками и дрыгаю ногами, но ты же, блядь, супер-спортсмен и, должно быть, как маньяк из кошмара – вообще не чувствительный к раздражителям. Воротник куртки, осевшей вниз, почти полностью скрывает лицо – даже мой мат до тебя долетает искаженно, из-под одежды. Ярость клокочет внутри, пузырится кипящим маслом.

– Ненавижу тебя! Тварь… – в итоге обреченно опускаю руки, вишу себе головой вниз и не оставляю надежды каким-то чудом умереть до того, как мы вернемся в твой проклятый дом.

– А по-моему, Фокс, ты перебарщиваешь с драматизмом. – И словно мысли мои читая. — Жизнь слишком дорогая штука, чтобы пренебрегать ею из-за таких случайных происшествий.

«Случайных??» – но больше не говорю, ни слова. В сердце отвратительно горячо, как кто кипятка плеснул.

В прихожей ставишь меня на ноги, видимо позволяя самому выбирать куда идти дальше. Недовольно сопя, расправляя съехавшую одежду, неуверенно топаю в сторону кухни. Раздеваться больше не стану. Так и буду одетый дожидаться рассвета, как вокзальный бомж.

Мысли рассыпаются на куски битого стекла. Каждая, пытайся я ее подхватить, до крови впивается в сознание. Что бы я сейчас ни делал, ощущение собственной ничтожности уже не отпустит.

Кухня у тебя просторная и неожиданно светлая. Как и в тех комнатах, которые я уже имел несчастье посетить, здесь царил уникальный, авторский беспорядок Вергони. К нескольким навесным ящикам кухни широким скотчем прилеплены газетные листы, иногда одни вырезки – вероятно, чтобы недалекий писака, готовя себе обеды, раз за разом перечитывал одну и ту же информацию. Столовые приборы ссыпаны на большой нержавеющей разнос, крупы и макароны, в начатых целлофановых пакетах, рядочком строятся по-над стенкой, как на столах, так и на полу. Там же и также – горошек и грибы в стеклянных и жестяных банках, прочая консервация. Аналогично обустраивать свой быт впору человеку, страдающему постоянными приступами амнезии. Чтоб всегда видеть какие из продуктов есть в наличии.

Бегло осмотревшись, лузер уже негодовал – мне совершенно пофиг, какой у тебя вкус, что где стоит и даже на что усадить сейчас собственную задницу. Грузно опускаюсь на один из стульев, грохоча деревом массивных ножек по кафелю. Утыкаюсь лицом в сложенные на обеденном столе руки. И все похуй!

– Вот, ты собирался вроде звонить своей жене…

Вырастая, как призрак из тумана, кладешь мобильный на столешницу.

– Девушке. – Зачем-то поправляю, отворачиваясь. Понимаю, я красный, как помидор, а еще лохматый и жалкий, и вроде как-то стыдно, что ты таким меня видел.

Но ты не смотришь, удаляешься так поспешно, как если бы опасался – я скажу нечто гадкое, что неслабо тебя обидит. Какие мы чувствительные!

Верчу телефон в руках – старая модель. Такими еще кто-то пользуется? На автомате влезаю в записную книгу, сразу после соображая, что телефон-то не мой и контакты не мои, и номер мне придется набирать по памяти. Бляяяядь… У тебя в книжке всего с десяток контактов – необщительный парень. Но может ты этой мобилкой и не пользуешься, так, валяется у тебя с остальным барахлом. Всегда с заряженным аккумулятором?

Хреново – о тебе думаю и твоем долбаном мобильном телефоне, когда должен о Джессике. Что говорить ей? «Не волнуйся, милая, со мной все хорошо. Где я? У одного доброго человека, приютившего меня на ночь…».А может правду?

Дальше последовало минут так пять безостановочного, ублюдочного, истерического смеха.

Не вовремя начинает ощущаться голод – все по твоей вине, оставил жратву на столе в тарелках. Аромат чего-то отварного, калорийного, флиртуя, щекочет ноздри и ломится в желудок. Подавляя желание хоть что-то из имеющегося передо мною съестного вбросить в рот, откладывая мобильный в сторону, снова зарываюсь лицом в рукава куртки. В голове стоит удручающая тишина, объемная. И если сопоставить это с пекущей болью в горле, легко можно догадаться – я заболел и у меня жар. Поэтому пробки в ушах, и ноги выкручивает. По этой причине меня морозит.

Помнится, недавно я размышлял к какому типу человеческой породы себя отнести. Так вот теперь становилось понятно – к оптимистам вряд ли. У них легкий, конструктивный подход к любым проблемам, а, значит, всегда где-то в заначке есть надежда. Пассивное желание умереть показывает – если я и оптимист, свою заначку уже истратил.

Усталость заставляет забывать обо всем, и спустя какое-то время, погруженный в свои нездоровые мрачные размышления, я уникальным образом засыпаю. За столом, в сырой верхней одежде, обутый в не менее сырые ботинки. Пальцами правой руки прокравшись в тарелку ароматной жратвы, но так и не посмев что-то из нее спереть.

Это был и сон, и бред одновременно, а может оба эти состояния, плавно перетекающие друг в друга. Когда удавалось разлепить налитые тяжестью глаза, мозг фиксировал отдельные кадры происходящего (привидевшегося мне) безумия. Но чаще я ощущал. Почти все время ощущал. Словно что-то насильно препятствовало полностью уйти в затягивающую воронку беспамятства. Этим «что-то» был ты.

Я вижу гротескные, черно-белые фото Ирвинга над лестницей и чувствую при этом легкое покачивание, как если бы ты нес меня на руках и тебе было неудобно. А я смел в выводах! Нет, галлюцинации. Не более.

Хотя… Теперь явно перед глазами твое лицо, увлечен чем-то, не замечаешь моих гневных взглядов. Твои сильные, казалось, знакомые уже тысячу лет руки освобождают меня от одежды. Сонный или нет – найти возможность послать тебя умудряюсь. Не отвечаешь, но с озабоченным видом всматриваешься в лицо, прикладываешь ладонь к шее. Обжигающе холодная кожа у тебя, парень! Ты знал? Наверное, ты замерз. Я тоже был, недавно замерз – по-моему, говорю тебе вслух, а может только собираюсь сказать, но теперь мне очень тепло. И так хорошо…

– Ты заболел, долбоеб. – Грубо отвечаешь, не щадя эмоций почему-то дружелюбно настроенного меня. И вообще прозвучало, как упрек. Ну так, не я виноват, что какая-то гнида вылила мне на голову ведро воды на морозе. Матиас, ты не знаешь, кто это был? У меня есть предположения, конечно…

Я совершенно голый. Вот этого не вижу, но знаю. Странно так... Свободно. Ты набрасываешь на меня прохладную, легкую простынь, как скатерть на стол. Суешь мне в рот какую-то соломку, смертельно холодную, как и твои руки. Черт, мужик, да ты умираешь! Нельзя так… Ругаешь меня, когда вынимаешь таинственный предмет обратно. Бубнишь что-то, вздыхаешь и материшься одновременно. Так забавно все это слышать, и я смеюсь.

– Придурок! Какой же ты придурок… – опять ругаешь кого-то, может теперь самого себя? В итоге, разве в комнате есть еще кто-то?

Эта мысль увлекает меня, силюсь повернуть голову, чтобы осмотреться. Открыть глаза выходит лишь с энной попытки, картинка нечеткая и все больше расплывается, как смазанный кадр. Что успеваю спереть на память – детали. Просторное белое полотно постели подо мной, задернутый фиолетовой гардиной квадрат окна. Настольный светильник, излучающий мягкий, успокаивающий, желтоватый свет. В десятке сантиметров от моей руки любопытный контейнер в тряпичном чехле. Аптечка, что ли? А где врач? Матиас, неужели ты?

Озарение приходит внезапно. Просто спадает на миг с воспаленного жаром сознания пелена забытья. Или какой канал потайной открывается в мозге…

– Убери руки от меня, сука! – вяло, но все же отбиваю ладонь, что тянется зачем-то к моей голове. Ладонь повторяет попытку, подхватывает под затылок, приподнимая меня над подушкой. Проталкиваешь мне в рот какие-то капсулы, заставляя запивать водой. Не хочу подчиняться командам такой мрази, как ты, но все равно глотаю.

Тело не мое, потому как весит целую тонну. И мозг тоже не мой. Я временно подселился в чужую оболочку и так в ней херово, скажу… Толком дискомфорта не различаю, но, тем не менее, он везде, в каждой жилке спутанных нервов, всего лишь приспанных чем-то более сильным, нежели обычная физическая боль. Лобная часть головы раскалена, как металлический щит на солнце – и мысли тают, плавятся. Странная, опасная нега обволакивает сознание, будто нет и не может быть ничего естественней и желаннее, чем состояние, в которое я впадаю.

Течение времени уловить тяжело, пять минут проходит или несколько часов, прежде чем ты снова тычешь мне в рот градусник. Как, мать твою, можно быть таким беспардонным, приятель?! Твои манеры напоминают мне одного человека… лучше не думать о нем.

После, лечу куда-то с немыслимой скоростью. Страшно и хорошо в одночасье, может потому, что становлюсь невесомым, бестелесным нечто, которое даже если очень захочет, уже не сможет испытывать боли. В сновидении темно, как ночью. И снег, тоже темный. Почти черный. Трудно различить его настоящий оттенок, но с абсолютной чернотой перепутать легко. Снег расступается передо мною, как отхлынувшая от берега волна, и сделай я шаг вперед, как опять наступает. Я оказываюсь поглощен им, тем гадким, грязным и неправильно горячим снегом. «Вот здесь мне лучше и остаться»,принимаю во сне судьбоносное решение и прекращаю борьбу, позволяю удушающе жаркому, черному сугробу поглотить меня с головой.

…Просыпаюсь от холода – на лбу, на ладонях… Совершенно ничего не понимая и даже злясь, нахожу в себе силы открыть веки. Растираешь меня чем-то. Запах едко щекочет ноздри, но не сразу индефицируется головой. Повязка, что прикладываешь мне ко лбу, влажная, холодит. Я издаю шипящий звук, измученно стонаю, как будто это худшая из пыток, придуманных человечеством. Уже через минуту (через год?) материя кажется сухой и едва теплой. Мне лучше. Перепады температур напрягают.

– Я убью тебя, Лисенок, как только оклемаешься! Обещаю, что убью...

В твоем голосе нет злости, но, сучью мать, так много печали, что впору поверить, будто ты расстроен. Я хихикаю, усиленно напрягая зрение, чтобы рассмотреть – и вправду чем-то удручен.

– Ты классный, Матиас… был бы классным, не являйся такой похотливой тварью.

Фыркаешь, на миг впиваешься взглядом в мой. Это тяжело, но почему-то приятно. Я ошибаюсь или ты сейчас усиленно размышляешь над тем, отвечать мне или нет. Я плохо соображаю как следует воспринимать новое, жуткое чувство родства, вспыхнувшее прямо здесь и сейчас. Оно неоднозначно. Оно пугает.

– Рядом с тобою любой станет таким, Фокс.

– Просто ты злобный пидор, Матиас… – что, цепляет, да?

– Нет, просто ты самый желанный ушлепок на свете.

И, словно стремясь укрыться от моих пытливых глаз, порывисто встаешь с постели, покидая спальню. А я… я, вопреки тому, что очень хочу оставаться вменяемым и дождаться твоего возращения, опять проваливаюсь в свой вязкий, бредовый сон. Где угольно-черный, горячий снег, смыкающийся над головой куполом – все, в чем нуждаюсь.

 

***


Теперь это не иначе как издевательство! Возмущенно бормочу, сжимаясь калачиком, когда ты, сбросив с меня простынь, начинаешь обворачивать в другую, по запаху слышу, пропитанную все тем же разбавленным с водою уксусом. Невольно вскрикиваю – чувство, что сразу после сауны бросают в прорубь, хотя каково это на самом деле знать не знаю. Я причитаю и позорно умоляю прекратить – такое лечение мне совсем не по вкусу! Но руки изощренной инквизиторской твари работают умело и быстро, на призывы жертв не отвлекаясь.

– Матиас… Так холодно… Не надо!

Меня трясет, как алкаша в перерывах между запоями. Сознание пестреет стыдливыми догадками: «Я жалок», «Я позволяю этому уебку отхаживать меня», «Я не имею достаточно сил, чтобы прервать свой позор…».

– У тебя температура выше сорока, а «скорая» сюда просто не доедет, Фокс. – Твои вдохи достигают моего виска – склоняешься надо мною, смачивая в посудине повязку и снова прикладывая ко лбу. – Будь добр, потерпи… пару минут, увидишь, станет легче.

«Лисенок, тссс... дай мне минуту».

Сердце скатывается вниз, как нерадивый лыжник по склону. В бреду или при памяти, а понимаю отлично…

– Скотина… как ты мог?

Да, я уже не про обтирание уксусом веду речь, и ты – парень смышленый. Молчишь. Раскрываешь мои ноги и заново протираешь под коленями мокрым, тканевым лоскутом. Шиплю от противного холода и немного благодарен ему – каждое твое прикосновение сейчас отрезвляет, возвращая оттуда, где мне уже реально жутко находиться. Смерть не страшит. Умирать страшно.

– Не верю… «Привкус лжи» не мог написать такой кретин и садист, как ты! Я… не раз читал. Любимая книга.

И на кои мне сдался односторонний диалог с тобою? С тем, чей голос слышать не просто тошно, унизительно. Кладешь мне ладонь на лоб, поддаюсь навстречу, слабо соображая какими мотивами ты движим.

– Не раздави зубами.

Вставляешь в рот термометр, профессионально меняешь лоскут на голове. Я почему-то хочу спросить лечил ли ты когда-нибудь Ирвинга и сразу же прикусываю язык – твоя больная тема. Проходит еще какое-то время, не замечаю его течения. Все зависло, как туман в предрассветных осенних сумерках. Я прогуливаюсь границей смелых галлюцинаций и все той же гадкой реальности, боясь даже задуматься какой из этих миров пугает больше. Что? Очевидно, тот, в котором обитаешь ты, твою мать!

Неосознанно облизываю потрескавшиеся, горячие губы, догадываясь, что если я не проглотил градусник, то, значит, ты его уже вынул. Смаргиваю с ресниц тяжелую, клиническую сонливость и, вуаля, снова вижу над собой прекраснейшего из всех ублюдков.

– Немного спала. Немного. – Замечая, что я рассматриваю тебя, жалея честные эмоции в данный миг особо остро страдающего от позора существа, успокаивающе добавляешь. – Уже почти утро, ночь пережили, и то легче.

После этих слов ты встаешь, гасишь свет. И верно, вертикальная полоса улицы между гардин на окне контрастно сереет против внутреннего полумрака комнаты. Не сразу соображаю, что пошло не так. Какое из ощущений явно лишнее. Это, быть может, потом, окончательно проснувшись уже поздним утром, я вспомню и привычным для меня образом проанализирую все, что показалось странным. Ты ложишься рядом со мною, матрас чуть прогибается под весом второго тела. Не прикасаешься, но довольно близко – все еще быстрое, прохладное дыхание достигает моего виска. Так тяжело сдержаться и не открыть глаза, не повернуться набок – как ты сейчас смотришь на меня? Чувствую же, смотришь…

Я говорил, что ты беспардонная тварь? Уверен, да. Разве что, может, в иной форме… Далекие аккорды знакомой мелодии достигают мозга, и спустя какую-то минуту сон как рукой снимает. Провалиться обратно в сновидение невозможно – я одержимо, с профессиональным интересом вслушиваюсь в мелодию. Ты-то где выдрал этот диск? Глаза открыты, ищуще бегают комнатой и, ясное дело, тебя в ней не находят. Ты же снаружи.

– Альбом семьдесят восьмого года… только психи и я могут слушать раннего Дэвида. – Умудряюсь сразу же подняться с постели, настолько впечатлен. Так вот, наглость высшей степени: врубить музыку, звуки которой опытного радиоведущего повергнут в шок – на станциях это не формат!

Погоди, а разве ты знал кем я работаю? Что ты вообще обо мне знаешь?

Набрасываю белую простынь на плечи – и в храм на венчание. Негнущимися ногами шаркаю по полу, проследовав до окна. Скоро пойму, что босиком прохладно стоять, что мне вообще холодно, что, черт подери, меня качает, как морской буек — все еще очень хреново себя чувствую и далеко не здоров. Но минуту-другую я сам не свой и, больше ни на что не отвлекаясь, воспринимаю и впитываю картину в целом.

Окно спальни выходит во двор, как раз туда, где, как я теперь вижу, огибая беспорядочное насаждение сосен, заворачивает лента подъездной дороги. Ты откидываешь с дороги снег большой лопатой. Где-то, вероятно на пороге, стоит магнитола, из которой доносится музыкальное сопровождение для твоей не хитрой физической разминки. За окном морозная пасмурная погода, но снег не идет. Ты же, блядь, горячий парень, выперся наружу в одних спортивных брюках и не внушающей доверия толстовке. Закатав выше локтя рукава, увлеченно орудуешь лопатой, снимая один слой сугроба и потом следующий, гадко скребя пластиком по асфальту. Я наблюдаю, как раз за разом расправляется твоя широкая в плечах спина, как клубится и тает теплое дыхание, падают на лицо выбившиеся из-под резинки пряди отросших, пепельно-русых волос.

Глотать тяжело, возможно потому, что горло воспалено. Возможно, по иной причине. Молодой, избалованный наркотиками Дэвид увлеченно поет о том, что ничто меня не коснется, пока он будет рядом, тысячу лет, золотое время. Я нахожу себя взбешенным и по непонятной причине растерянным. Через простынь, до синяков впившимся пальцами в собственные предплечья. Пошатываясь, отхожу от окна, питая слабую надежду, что ты не заметил белый силуэт, так пристально следивший за тобою из полумрака спальни.

Зеркало встречает меня матом – пиздец так выглядеть! Глаза с красной сеткой капилляр слезятся без видимой на то причины. Кожа, сухая как пергамент, неестественно бледная, но с возбужденным румянцем на щеках и у переносицы. Хрен знает, может давление подскочило… Пытаюсь пригладить топорщащиеся во все стороны жесткие волосы – мама говорила, Фокси, всегда расчесывайся после мытья головы. Мам, прости, был занят минетом. ( ^_~) Натягиваю свои вещи, которые ты любовно сбросил на пол у кровати. Неуютно себя чувствую в них, особенно в джинсах, что до сих пор сырые и жесткие, но самому взять что-то из твоей одежды, а уж тем более просить, кажется страшной пыткой.

Подустав от любования своей рожей, снова падаю на кровать – скажи спасибо, что еще ботинки не обул. Вообще-то мне пофиг, но решаю измерить температуру. Пока идет процесс, шныряю пустым взглядом по прикроватной тумбе – открытый контейнер аптечки, начатая бутылка минералки, медпрепараты и вкладыши к ним – ты, мягко говоря, неаккуратный, Матиас. На месте Ирвинга я бы тоже свалил. Ага. Телефон.

Находка кажется мне сейчас чем-то из ряда вон выходящим, хотя, на самом деле, что не так? Ты знал, я должен буду связаться с кем-то, чтобы убраться отсюда нахер. Вынимаю соломку градусника и на автомате смотрю на цифры – чуть больше тридцати восьми. Все пучком, уже не сдохну. Пальцы неумело набирают знакомый номер. Я подбираю под себя ноги, сажусь, упираясь спиною в холодную стену – надо покрепче зафиксировать себя в пространстве. Сейчас будет шторм.

После четвертого гудка Джессика снимает рубку, и еще с десяток секунд я отчаянно подыскиваю слова, способные устроить ее и не рассмешить меня. Да вру – мне совершенно невесело в данный момент, даже при понимании, что вот-вот должна прозвучать моя самая искусная в жизни ложь.

Джесс рада слышать, что я живой и здоровый, насчет последнего пока молчу – приятным сюрпризом для нее станет забота обо мне сопливом в свой долгожданный день рождения. Боялась, что тебя убили или что насмерть замерз где-то – причитает моя девушка, а я скалюсь в ухмылке, которую она никогда не увидит. Почти отгадала. Я первым делом прошу извинений – ее подарок, как и бумажник, у меня украли. Джесс с запинкой выдает – все ерунда, главное, что не тронули. Ага, я цел и невредим, отвечаю ей, прикусывая язык. Где нахожусь? Эээ… точно не знаю. У одного хорошего парня, в его доме посреди леса. Да, он подкинет меня до Сноубэй, а там я своим ходом. Говорю и параллельно представляю, что для осуществления такого фокуса мне придется просить тебя об услуге. Учитывая необходимость расчета в городском такси наличной валютой, даже о нескольких. А ведь легче теперь язык себе откусить, чем говорить с тобою. Как-то неожиданно, уже под конец разговора, Джессика прячет волнительные интонации куда подальше и, тщательно подбирая слова: «Фокс, помни, что должен произвести на моих родителей хорошее впечатление. Они не любят неудачников».А кто их любит, милая? Кто же, блядь, любит их! Прости, это все нервы, целую, люблю, до скорой встречи!

Вздыхаю, нажав на клавишу отбоя. Хорошо знать, что тебя где-то ждут. Пускай и не такого, каким ты есть на самом деле. Но, твою сучью мать, Джесс ведь права – лузеров никто не любит.

Через какие-то полчаса ты застаешь меня в глубокой медитативной херне – завернувшись в одеяло, пялюсь на пустую соседнюю стену, мерно постукивая зубами. Видя такое дело, пропуская приветствие, хозяйственно лезешь на кровать, находишь ладонью мою шею. Недовольно вздыхаешь и уж только потом интересуешься, как я себя чувствую.

– Спасибо, хорошо. Отвези меня в город. – Отворачиваюсь, стараясь не встречаться взглядом с твоим. Теперь я вменяем и трезв, отлично соображаю, а помню вообще офигенно.

От тебя пахнет свежестью и хвоей, а еще чуть-чуть сигаретами. Вот кто здесь слабак! Уверен, смотришь на меня, и даже догадываюсь, что при этом думаешь. Телефон валяется рядом, значит, я воспользовался им. Значит, сообщил о том, как я и где я.

– Я вызвал снегоочистительную машину, при хорошем раскладе сможем попасть в Сноубэй не раньше чем через три-четыре часа.

Киваю, что понял и, не догадываясь насколько жалким выглядит это со стороны, повыше натягиваю на себя одетого одеяло.

– Я удивлен, что ты слушаешь Боуи. – Исключительно по вине простуженного горла говорю таким голосом. Ведь нет причины, твою блядскую мать, сникать перед тобою и запинаться в словах.

– А? Ты разбираешься в музыке. – Выглядишь удивленным. Я специально повернулся, чтобы убедиться в догадке.

– Я ди-джей на радио. По долгу профессии знаю и слушаю очень много такого, чего не слушают другие.

У тебя жуткие глаза, кобальтово-серебристые, глубокие и огромные. Я боюсь представить какими они будут, поразись ты чему-то или испугайся. Не бурли в душе столько гнева и презрения, я выражался бы иными словами – но только садистами и уебками никто и никогда восхищаться не станет!

– Похвально. – Издеваешься? Внезапная улыбка расходится твоими блядскими губами. – Давай выпьешь жаропонижающее, и пошли, наконец, что-то поедим.

Сам не знаю, как до такого докатился – мы сидели за одним столом и не без аппетита уплетали разогретый грибной суп. Было жутко от собственной апатии и недостаточной концентрации злости внутри. Я по-прежнему не смотрел на тебя, хотя порой это казалось не то, что сложным, глупым – все пространство до миллиметра заполнено твоим присутствием. Даже если предположить, что я внезапно преисполнюсь всепрощающего понимания и сброшу с души камень ненависти, настырные, резкие прострелы в копчике напоминали – ты уебок и насильник.

После, пили кофе. Ты добавил в свое молока, а я выдавил в чашку почти половину лимона. Кухня, не сказать, что была маленькой по площади, но, казалось, незаметно сужалась до размеров крохотной каморки, начни мы беседовать.

А кто начал, не я же? Всего лишь озвучил собственные мысли и сразу же пожалел об этом.

– Сколько мне было лет? Мм… Двадцать девять, вроде. Но «привкус» –не первое, что я написал.

– У тебя был подобный роман с одноклассницей в старой школе? – кофе, что больше похож на лимонный напиток – моя слабость.

– С одноклассником. – Улыбаешься, замечая, как каменеет лицо твоего собеседника.

– Уже и писал бы, как оно было. – Перевожу взгляд на окно, а все ж там поинтереснее картина. Игольчатые, против света, почти черные ветви сосны мерно раскачиваются на ветру. Еще пару лет и сюда не будет проникать солнечный свет.

– А тебе бы понравилась книга про двух геев? – Участливо заглядываешь в лицо.

– Нет. – Предпочитаю быть честным.

– Мало кому понравилась бы. – Твоя улыбка тонет в глотках кофе, и я несказанно рад, что от меня скрыта сквозящая в голосе горечь.

– Выходит, ты не от души писал, а ради денег и славы.

Отставляя чашку, переплетаешь руки замком, опираясь на столешницу. Вызов и насмешка растягивают узкие губы. Мне становится жарко от мысли, что ты, прямо в этот миг глядя в мои воспаленные, болезненные глаза, можешь вспоминать вчерашнее. Я, черт возьми, вспоминаю. И уже матерю себя за ненужное любопытство – не следовало вообще заговаривать с тобою.

– Да, я ничего не делаю с душою. Все исключительно ради выгоды.

– Я не это имел в виду… – слова подобрать сложно, да и нафиг надо, сам не пойму. Однако странное ощущение вины сбивает дыхание. И это мне-то совестно?? Мне? Не тебе, ублюдок? – Мне жаль, что ты не смог написать «Привкус лжи» так, как хотел.

– Ясно. А еще тебе жаль, что уничтожил мой роман.

Я опять отворачиваюсь и, не понимая причины, поджимаю губы, едва сдерживаясь, чтобы не закричать. На сознание опускаются мутные, удушающие сумерки – я в растерянности. Утвердительно киваю головой, пусть и сразу же спешу добавить:

– Я сделал это в отместку.

– Так невыносимо было отсасывать мне?

В другой момент, другой, прежний я послал бы, перекинул стол и тебя вместе с ним, по возможности сильно вмазал бы в морду. Или, что более вероятно, отлетел бы раньше, окажись ты проворнее и сильнее…

Еще кивок.

Такой суровый и, вместе с тем, красивый пейзаж за стеклом. Возможно, это лучшее из всего, что может подарить человеку судьба – жить здесь в одиночестве. Кажется, я начинаю понимать твое душевное состояние.

– Виноват, нужно было начать с поцелуев. – Это было неожиданно и по всем статьям страшно, я не успел вскрикнуть, мать твою, понять, как это произошло не смог. И когда ты встал из-за стола?

– Тссс… – наклоняешься, подхватываешь рукой под затылок и, не позволяя отпрянуть, целуешь. Пальцы второй руки прохладою ложатся на подбородок – я как хрупкая вещь на твоей ладони. Против горячих моих – губы прохладные и сухие, твою сучью мать, сейчас невыносимо нежные. До того, как рассчитывал отпихнуть тебя, вырваться, просто закрываю глаза, позорно поддаваясь минутной слабости. Я ненавижу тебя! Я хочу, чтоб ты сдох! Я… Я чудовище.

Выдыхаешь с низким стоном, откидываешь мою голову назад, еще ниже наклоняясь. Теперь я в твоей полной власти, удерживаешь на весу, пользуешься своей силой и моим безумием. Несмело вскидываю руки, еще сам не зная, что намерен делать – ударить тебя или обнять за шею. Мысли рассыпаются крупой – уже не собрать.

Ты не тот, кто был вчера, иной человек. Похожий голод в нетерпеливых движениях губ, но гнева нет, и властного, жестокого желания подчинить тоже – хотя зачем? Я не сопротивляюсь. Язык, мягко надавливая, проникает в рот, выдергивая из моей груди непроизвольный всхлип – невыносимо приятно. До умопомрачения. Я почти забываю, что хотел сказать, но пальцы уже хватают тебя за рукав, машинально сжимая.

И ты, расценивая это как просьбу прекратить, тут же отпускаешь. Еще миг тяжело дышишь в приоткрытые губы, дезориентировано ловишь мой взгляд. У меня руки трясутся, и стой я, а не сиди, нафиг подкосились бы колени.

– Не надо, ты же… – Кто бы слышал этот голос! Мне б самому он показался забавным, не будь я так напуган и сердит.

– Верно, не надо, твоя девушка не одобрит. – Отходишь, пятишься, как от огня. – Я все перепутал местами, Лисенок. Вчера, начал не с того. Просто пиздец, как сильно тебя хотел.

– Я не о том… ты… заразишься от меня! – краснею, прячу лицо в ладони. Лоб все еще очень горячий, и от температуры в голове полная неразбериха. А еще ты… Что происходит, я схожу с ума?

– Кажется, я слышу рокот машины. Выйду посмотрю.

Ты покидаешь кухню, и через миг я слышу удаляющиеся коридором шаги.

В Сноубэй мы приехали ровно в три по полудню. У тебя оказался хороший, пусть старый внедорожник, да и снегоуборочная машина поработала на славу – дорога была почти чистой. Весь путь до города я молчал. Сидя на заднем сидении, слепо пялился в окно, стараясь не распугать остатки здравого смысла, несмелыми вспышками безрассудства в мозгу – хочу напоследок целовать тебя. Сам. Сильно и грубо. Чтоб закружилась голова и я возбудился. Чтобы ты, сильный и великолепный ублюдок, примитивно заболел к завтрашнему дню. Я уйду с ноющей болью в паху, ты – с моей заразой на губах. Так мы будем помнить друг друга, еще хотя бы какое-то время.

Перед этим, покидая дом, ты спросил, нужны ли мне деньги. Я сказал, что пару сотен не помешает и что после, вернувшись к себе, я обязательно перешлю их на твой счет. Ничего не отвечая на это, ты вложил мне в карман скрученную пачку купюр – сколько, не знаю.

Зимой темнеет рано. Час-другой, наступит вечер. Я, сбиваясь, считал одинокие, крупные снежинки, мелькавшие мимо стекла. Снег только начинал идти, но что-то подсказывало, скоро усилится. Я хотел закрыть глаза и уснуть, следя за снегопадом, укачанный мерным рокотом двигателя. А главное, что здесь, в твоем авто. Где разбудить меня смог бы только ты.

Джесс? Знакомство с ее влиятельными предками? Как я мог позабыть об этом в последние несколько часов… Мать твою, ушлепок, как я мог забыть твою жестокость?

 

– Мы в центре. Здесь без проблем возьмешь такси, Фокс.

Помедлив, пытаясь уловить оттенок твоего голоса, я уже спустя минуту покинул авто, громко хлопая дверью.

Сердце барабанило о ребра, когда я быстрым шагом преодолевал какую-то площадь. Дворники сметали с тротуаров снег. Из открытой двери магазина лилась примитивная, веселая музыка – скоро Рождество, все в тему. Люди обступили меня, беспросу забрали в свою движущуюся массу. Чертов пидор! Даже не взглянул на меня на прощание…

 

***


Я и раньше догадывался, что Джессика далеко не бедная девушка. Мы познакомились с ней на выставке одного скандально известного фотографа, куда я, следует признаться, зашел волею случая – искал коллегу. Джесс выглядела как профи своего дела, когда с запалом обсуждала фотографию. Пожалуй, ее уникальный склад ума и заразительная беспечность во всем, не касающимся, разве что, семьи самой Джесс, поразили меня куда больше, чем внешние данные девушки. Позже, уже после нескольких встреч, завершившихся неожиданно хорошим сексом, она разоткровенничалась, мол, глубоко несчастна – родители требуют ее участия в семейном бизнесе. О чем конкретно речь моя девушка не уточнила, а я, потому что было похрен, так и не спросил.

 

– ...Крупнейшая деревообрабатывающая фабрика в стране. Фокс, Вам доводилось бывать на подобных фабриках?

 

Отец Джессики был чересчур занят, чтобы общаться с ее не внушающим больших надежд ухажером. А вот мать, показавшаяся мне человеком попроще, охотно поддерживала разговор. Эээ… нет, висла на моих ушах, в которых и так от повышенной температуры стоял напряженный гул.

 

– К сожалению. Но, уверен, сам процесс обработки древесины очень кропотлив и интересен. – Я жалею, что не остался с тобою. Как бы смешно и бездумно ни звучало сие заявление. У тебя – тихо. Лекарство дают…

 

– О, что Вы! – Ухоженное, неправдоподобно юное лицо моей почти тещи сияет от удовольствия – добровольный слушатель жаждет услышать от нее больше! И она не будет скупиться! – Все процессы автоматизированы, минимальное привлечение человеческой рабочей силы. Закупив оборудование на семьсот тысяч, уже спустя восемь месяцев мы вернули расходы на заработную плату персоналу.

 

Я изображаю интерес, изо всех сил сдерживая кашель. Шампанское ударило в голову, и под кожей мурашки бегают – странное чувство, попеременно жарко и холодно. Сомневаюсь, что мне стоило пить спиртное, но как тут отказаться – едва я переступил порог скромного замка родителей Джессики, как она несется ко мне с бокалами наперевес. Твоих денег хватило на шикарный букет, что я, не будучи окончательным лузером, сообразил купить, разыскивая в центре Сноубэй такси. Джесс исполнилось двадцать семь, но я, тем самым делая ей комплимент, подарил имениннице две дюжины роз. Что не так? На билет до родного города следовало оставить.

 

Моя девушка встречала гостей в красном, вызывающе роскошном платье. Первой мыслью было: «Как-то странно ходить с оголенными плечами, когда за окном суровая зима». А, может быть, это я ущербный, не оценил всей прелести наряда.

 

В противовес прекрасному – я в одежде, пережившей глубокую сырую заморозку и некачественную сушку, с кое-как расчесанным, непослушным кустом на голове, напоминал бомжа-аристократа. Отцу Джессики не пришлось тратить много своего делового времени, чтобы догадаться – на меня походу надежд никаких. А вот его жене я вроде как приглянулся – сделала скидку на потрепавшее зятька дорожное злоключение?

 

В родительских хоромах Джесс реальным было заблудиться, ходи без навигатора. Слуги в одинаковых костюмах и с абсолютно одинаковым выражением вежливого похуизма на лицах бесконечно сновали туда-сюда, окончательно сбивая с толку. Поэтому я был даже рад, поймай меня, наконец, в одном из просторных коридоров мама Джессики – хоть какой ориентир посреди хаоса. До этого момента я успел посетить туалет, умело наврать своей девушке и даже позвонить боссу. Следовательно, далее по нарастающей ждали все более крутые испытания – лузеру играть НЕ лузера.

 

Мама-подросток моей девушки причитала, в двух словах расскажи я ей как сурово обошлись со мною местные парни – подвезли и обокрали. Я почти верил ее доброжелательности. Повиснув на моем локте, мама Джесс заботливо вернула нерадивого гостя почтенному обществу, приводя обратно в гостиную, где якобы отмечали день рождения ее дочери якобы ее искренние друзья и родственники. Ни пить, ни болтать, честно говоря, не хотелось. Голова болела, и от общего состояния слабости клонило ко сну. Лишь данное ранее обещание «держаться и не сдаваться», потому как «неудачников никто не любит» заставляло корчить обаятельные рожи направо-налево.

 

– Мам, можно я заберу у тебя Фокса ненадолго? – Джессика так кстати выявила желание побеседовать со мною наедине, что я облегченно перевел дыхание. Это выглядело грубо, признаюсь. Но я порядком подустал, выслушивая тещину трепотню.

 

– Черт, не так явно, Фокс... знаю, что мама не подарок, но у тебя была такая счастливая мина, когда я подошла… – Джессика держала меня за руку, уводя куда-то прочь из огромной гостиной. Она была раздражена и вместе с тем, кажется, неслабо растеряна. Два раза обернулась через плечо, словно боясь, что за нами идет слежка.

 

– Пускай думает, что я так обрадовался твоему приходу. – Не смог сдержать подлого смеха – прозвучало правдиво.

 

– Вот кретин. – Джесс хмыкнула, машинальным движением расправляя топорщащуюся оборку у декольте. Ее дизайнерский, открытый наряд сочно-кровавого цвета мое воспаленное жаром сознание почему-то наводил на мысль о жертвоприношениях. Сейчас Джессика, с присущей ей червинкой в улыбке и сталью в холодных, серо-голубых глазах, выглядела как жрец смерти, поглотивший в дар энное количество жертвенных сердец. Ей богу, в красном, «рваном» платье вид был устрашающим. – Пойдем куда-нибудь отсюда.

 

И вот Джесс устало выдыхает, совсем как я, отойди мы на приличное расстояние от ее вечно юной, экстра общительной мамочки.

 

– Надоели гости? Или перепила?

 

Не похоже. Моя девушка любит шумную компанию, да и горячительными напитками сроду не злоупотребляла. Нет, неверно выразился – я мог напиться двумя бокалами вина, в то время как Джесс, выпив столько же, если не больше, трезво разглядывала слабака, чему-то своему посмеиваясь

 

– Что ты! Этого праздника все ждали целый год, Фокс! А уж я, как ты считаешь, ждала?..

 

«Прям таки все! Изнемогали от нетерпения...» – думал я про себя, отмечая повышенную нервозность и списывая последнюю на плохое самочувствие и слабость.

 

– ...Гостям всегда рады в этом доме. Мать с отцом не позвали бы тех, кого мне было б неприятно видеть. Среди гостей мои одноклассники и наши уважаемые соседи. Партнеры отца и подружки матери по клубу… – Джесс много треплется. Причем едва ли не впервые я испытываю желание заткнуть уши – городит чушь, как если бы наш диалог снимали на видео. Пафосно, с идеальной дикцией…

 

– Но, к сожалению, есть такие уроды, которые считают, что могут припираться в родительский дом без приглашения только лишь потому, что кровные родственники!

 

Я прохожу следом за Красным Жрецом в огромную, как и все, что принадлежит сему мини-замку, светлую комнату – похоже что спальню Джесс. Она… роскошна. У скромного ди-джея частной столичной радиостанции есть лишь одно единственное определение.

 

Джессика сперва рассматривает свое отражение в огромном зеркале на треноге и, как истинная идеалистка, находя какой-то изъян, брезгливо морщит нос. Да нет – вторя ей, окидываю оценивающим взглядом стройный, высокий силуэт – вроде все пучком…

 

– Я хочу поцеловать тебя и не могу.

 

– ?? – в моих глазах вопрос. Брови домиком.

 

Жрец, сменив гнев на милость, снисходительно улыбается моему отражению – я-то стою за ее спиной, по-прежнему глядя в зеркало.

 

– Подхвачу твою болячку, и на открытии выставки буду ходить с таким же убитым лицом и стеклянными глазами.

 

Понимающе киваю, отходя от Жреца нафиг куда подальше. Я не ждал, что окажись мы наедине моя девушка набросится на меня, жарко стоная, но… блядь. Ждал таки.

 

– Устал? – бутылке Шато ля Пин и моим по-ковбойски заброшенным ногам на резном, дорогущем туалетном столике не место. Но у Джесс день рождения и она давно как взрослая девочка, а я ее взрослый мальчик, так что вроде бы всем и все можно. Наливая в бокал на два пальца, Жрец залпом выпивает вино, даже не скривившись. Следом снова наполняет хрусталь, но уже щедрее, до половины. – Выпей, а то физиономия какая-то кислая. Портишь мне настроение, Фокси.

 

Не хочу, но беру бокал из ее рук и поспешно опрокидываю в себя – ни хрена не вкусное вино, плевать, что дорогое.

 

– Это же не я тебе его испортил, а те таинственные родственники. – Изображаю руками колышущее воздух привидение.

 

Джесс ухмыляется, отрешенно смотрит в одну точку, но спустя секунду оживает. В глазах горит демоническое пламя. Жрец, блядь!

 

– Черт меня дери… да я тебе сейчас покажу о чем идет речь… – с пугающим рвением подходит к письменному столу, вытаскивает из сумки, лежащей на столешнице, свой походный ноут. – У меня должны быть в памяти эти фото. Я их полтора года назад делала. Просто улет!

 

Я бы вообще не обратил внимания, если б не этот самый лихорадочный блеск в глазах Джесс. Обычно ее мало что могло заинтересовать или взбесить до подобной кондиции.

 

Падая на диван рядом со мною, Красный Жрец включает ноутбук и начинает возбужденно листать список рабочих папок. То, как ловко и быстро она рыскает компом, вызывает уважение и зависть – вот бы меня так зацепил кто-то, чтобы… Вспоминаю о тебе и давлюсь выдохом.

 

– Ха! Да вот же он!

 

Не от спиртного голос Джессики неоправданно высок и дыхание прерывисто – нервничает. Почти дрожит от злости. И кто ее так?..

 

– Мой дядька на похоронах, год с лишним назад. Смотри внимательнее, Фокси! Смотри на эту рожу… он плачет. Это единственный раз, когда мне удалось увидеть слезы на лице этого уебка.

 

До того, как первое из внушительной папки фото открылось, я уже поразился – Джесс никогда прежде так явно не проявляла агрессии по отношению к кому-либо. Да, она, как и все люди творческих профессий, бывала несдержанна или настроена поматериться по случаю. Но чтоб с подобной ненавистью...

 

– Он хоронил своего любовника, которого завистливые конкуренты киноиндустрии искромсали на клапти. Паренек был начинающим актером. Да, это то, о чем ты подумал, Фокси… – Джесс оборачивается ко мне, заговорчески приближаясь, обдавая злорадным, хмельным смехом и парами сладких, запредельно дорогих «маубусен». – Мой дядька – хренов гей.

 

Но я не смотрю на свою девушку, на монитор – да. Улыбка введенного в курс дела благодарного сообщника зависает на лице неприятной тяжестью. Аж скулы свело.

 

– Я с детства на дух его не переношу, и он меня тоже. – Жрец, кажется, замечая мое охреневшее выражение лица и понимая, что теряет марку высокосветской дамы, сейчас готова пуститься в разъяснения. – Матиас в своих кругах известный писатель. Он родной младший брат моей матери и, поверь, та еще скотина!

 

– Скотина.

 

Выдаю я, согласно кивая головой, не в силах оторвать взгляд от фото. Глаза от напряжения снова начинают слезиться, а сердце прыгать по грудине, как взбесившая обезьяна по клетке.

 

Ты похожий на собственную тень – лицо осунувшееся, небритое, бледное, словно мел. Кобальтовые глаза кажутся выцветшими, блеклыми, возможно от слез. На тебе серая, промокшая одежда – идет дождь. Но даже сквозь густые полосы струй заметно, что плачешь.

 

– Покажи еще… – до конца не осознавая зачем это делаю, накрываю своей руку Джесс, заставляя открыть следующее фото в папке. Она смотрит чуть более пристально, чем я ожидал, с вопросом. Меня в этот миг почему-то не слишком волнует ее реакция.

 

Я ведь видел тебя так близко, как это только возможно, но сейчас, впиваясь взглядом в четкое фото, теряю дар речи – твое лицо открыто. Совсем рядом. И так отчетливо видны эмоции боли, подернувшие каждую жилку, поджавшие упрямые, узкие губы в неровную жесткую полосу! Ты вот-вот разрыдаешься… я прав?

 

– Еще…

 

– Забавно, да? Комично мужик смотрится, верно? – Джесс ищет разгадку в моем неожиданном, нездоровом любопытстве по отношению к ее дядьке гею. Должно быть мысленно благодарит судьбу за такого понимающего, преданного бой-френда как я. – А это Ирвинг, тот парнишка. Гляди, здесь видно, что лицо сшито из кусков…

 

Внутри меня вырубили электричество – в глазах темнеет, очертания реальности стираются в черно-серое пятно – иду наощупь. Только шумная пульсация крови в висках напоминает – еще здесь, в сознании.

 

Я прежде ни разу не видел снимки с похорон. Да, покойников тоже фотографируют, не такая уж большая редкость. Но таких – нет. Таких – аморально. Тебя в одном объективе с таким… жестоко.

 

Я тянусь за бутылкой, делаю серию глотков из горла, ощущая вино, как воду – без вкуса и крепости. Жаль, пекущая сухость во рту никуда не исчезает. Джессика довольна моим возбуждением вроде. Я и не пытаюсь это скрыть – зол и поражен одновременно. Красный Жрец ласкающим движением кликает на следующее фото. Еще ближе. Хорошая камера должно быть у моей девушки, профессиональная.

 

Лицо Ирвинга похоже на картинку-пазл, собранный верно, но неаккуратно – неправдоподобно выглядит, будто кукольное. Проскакивает мысль, что тело твоего любовника специально для похорон обработали чем-то вроде силикона – ненатурально матовая, светлая кожа. Капли дождя, не задерживаясь, стекают по ней, как по фарфору. Идеально уложенные мелкие кудри волос длинными, витыми, уже влажными локонами покоятся на белоснежной рубашке. Ты любуешься им, изысканно страшным и совершенно мертвым, таким искусственным и нарядным, как музейный экспонат. С мольбой всматриваешься в застывший, мраморный коллаж лица и словно ждешь ответа, который, ясный хрен, покойник не сможет дать тебе. «Почему я остался жить?».

 

– Дальше.

 

– О, вошел во вкус? – именинница хохочет, заправски закидывая ногу на ногу, придвигаясь ко мне еще ближе. Декольте платья в таком положении вызывающе топорщится, практически оголяя грудь. – Эта фотосессия – нечто! Знал бы ты сколько раз я пересматривала ее, ища вдохновения! Мой дядька здесь как дебил – видишь, улыбается сквозь слезы? У него и до этого крыша была съехавшей, но после смерти парнишки…

 

Мне отчего-то трудно дышать, будто кто на грудь давит огромным ботинком. Это отвратное чувство, выдающее во мне чистокровного лузера, но такое, блядь, честное – страх. Боюсь того, что рядом со мною сидит незнакомое существо, не та моя Джесс. Моя не стала бы делать подобные этим кадры! Даже ненавидя тебя.

 

Целуешь Ирвинга и, верно, улыбаешься. По губам видно, что-то нашептываешь в висок своему мертвому любовнику. Прикрываешь его от дождя – заботливый и сумасшедший.

 

Понимаю, что больше не выдержу, и первой, кому захочу расквасить физиономию, будет Джессика. Безобидная, не причинившая мне вреда милая Джесс. А вот второй жертвой оправданного насилия непременно должен будешь стать ты. Какого хера позволил насмехаться над собою!? Какого вел себя на похоронах, словно шизофреник!? Тоже мне, блядь, Ирвинг! Влюбленный пидарас… Ты хоть знал, что родная племянница снимает тебя, увлеченно меняя ракурсы…

 

Полнота эмоций препятствует шаблонной динамике организма – дыханию. Это примитивно, но так сложно, ведь слова, плохие, резкие, ненужные, щекочут трахею. Вдобавок чертово вино добирается до мозга, начинает нагло стучаться в него, влияя на мыслительные процессы, искажая их.

 

Хочу выбросить из головы и не подвергать анализу, но не выходит. Я что-то упустил, не заметил. Что-то, в чьей власти теперь карать меня – Ирвинг не просто тот, кто тебя оставил. Это парень, которого уже давно нет в живых. Твоя книга, так просто уничтоженная мстительным мною – посвящение ему. Нет, я все великолепно помнил, ты, ушлепок, первый зародил в моей душе презрение: физическое сексуальное насилие – дерьмовый способ знакомства. Но… Хуево, что остается это «но». «НО» с большой буквы.

 

– И, говоришь, твой дядька заявился тебя поздравить?

 

Что мне стоит улыбнуться Красному Жрецу Гламура? Пара пустяков. Нет в этой радостной маске и грамма искренности, и Джессика не дура, чтоб упустить сие из виду. Так ведь Шато ля Пин – хмельная штука, Фоксу по башке бахнуло. Моя девушка не должна особо удивиться несоответствиям в образе.

 

– Что, представить вас друг другу? – судя по голосу, сомневается, что идея ей нравится. Мое внезапное любопытство заставляет Джесс насторожиться.

 

Я уже почти ответил, мол, «нет, конечно, зачем?». Придушил мерзкий голос совести и визгливый вопль раболепного восхищения Матиасом Вергони – хочу снова увидеть тебя! Как… в дверь настойчиво постучали, и мне, да, впрочем, и озадаченной Джессике невольно пришлось перевести взгляд на вошедшего.

 

– Я уже боялся, что ты прячешься от меня, милая! – Это ты-то боялся чего-то там?? Нифига. Я. Момента, когда сердце остановилось и снова пошло, только уже по-иному, болезненными рывками. – Дай обниму тебя, Джесс...

 

А вот это вообще пиздец полный! Моя девушка изображает радость, сука, светится ею, как галогенная лампа. Поднимается и идет к тебе. Позволяет привлечь к груди, целует в щеку, не переставая при этом по-акульи скалиться. Притвора!!

 

– Только после обеда вспомнил, что у тебя день рождения, прости. Подарок выбирал впопыхах. – Ты вручаешь племяннице черный, бархатный футляр – догадываюсь, что там. Она охает, открывая его, и по второму заходу цепляется на шею, оставляет поцелуи на щеках.

 

У меня видок – на зависть врагам. Мужественно выдерживаю взгляд Джессики, а после, со слегка пошатнувшейся уверенностью, что не тронусь умом – беглый твой.

 

– Матиас, познакомься, мой парень Фокс Райан. Фокс… это мой обожаемый дядя Матиас Вергони. Ты должен был слышать о нем, он известный писатель.

 

Джесс, мать ее, нехило играет роль. Оскара в рожу! Я едва сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться – истерика на подходе. Проще просто повернуть ноут монитором к тебе. И со зверским удовольствием наблюдать, как меняются оттенки гнева на лицах – твоем и Джессики. Вы же герои вечера, ублюдки! Что дядька, что его племянница – два сапога пара.

 

– Очень рад. – Я могу контролировать себя, и это есть хорошо. Закрываю ноут, откладывая его на диван. Могу встать и не покачнуться – радует. Ты улыбаешься мне, непринужденно-вежливо, впервые такая грубая ложь. И вот это есть плохо.

 

– Симпатичный паренек, Джесс. Но моложе тебя на пару лет, отгадал? – Обнаглел до такой степени, что пожимая мою руку, говоришь обо мне в третьем лице. Предположить не мог – моральные издевательства ранят не меньше телесных.

 

– Дядя… это так заметно? – Джесс сейчас покраснеет, поди знай! Вон как смутилась. – Черт, всего два года – это ерунда, я считаю.

 

– Разве? – я знаю, сейчас буду грубить. Или полезу к тебе драться. Или расскажу своей девушке правду о том, как и с кем провел последние сутки. По этой самой причине, съязвив и скорчив ехидную мину, обхожу тебя, собираясь покинуть спальню Жреца как можно скорее. Во избежание нежеланных ссор, так сказать. День рождения Джессике портить я никак не собирался.

 

– Фокс? – моя девушка окликает меня, и голос как струна – подрагивает.

 

– Пойду с тещей побеседую. Я ведь обещал ей вернуться, как только мы досмотрим твои семейные фото. – Горю желание обернуться и, возможно, многое теряю, так и не сделав этого, поспешно выходя из спальни.

 

Я ненавижу тебя до такой степени, что готов выть по-волчьи. Ты, как карма, преследуешь меня, уже не остается сомнений – надеясь уничтожить. Ты – воплощение мирового зла. Ошибочный набор генов. Извращенная тварь в божественном образе… Ты…

 

По памяти направляюсь не куда-нибудь, к лестнице на первый, к выходу. Попутно прикидывая, куда могли припрятать слуги мою куртку. Надо сматываться нахер из Сноубэя, пока не совершил преднамеренное или до суицида не опустился… Близко.

 

***

 

Несмотря на поздний вечер на центральном… блядь, единственном вокзале Сноубэй было людно и суматошно. Взяв билет до столицы и обнаружив, что теперь даже на такси не хватит, чтобы домой добраться, я завалился на мягкий диванчик в зале ожидания – до поезда оставалось еще чуть больше часа. Меня снова морозило, наверняка, поднималась температура. Кутаясь в пуховик, как в одеяло, я беспомощно прятал нос под воротник. Уснуть бы сейчас… и кто б разбудил, когда объявят о прибытии поезда?

 

Как-то странно, едва ли не смешно все сложилось – рассуждал я в полудреме, закрывая глаза и нехотя вникая в вездесущую болтовню людей вокруг. За какие-то сутки произошло чересчур много, чтобы я мог так сходу дать всему верную оценку. И уж тем более суметь оправдать собственные действия. Что ж, я лузер и лох. Подобные мне парни оставляют за собою право поступать нелогично. Ущербность, так сказать, позволяет.

 

И все же, как и любое ничтожество, имеющее хотя бы крупицу самоуважения, я не мог так просто оставить позади события последних часов. Джесс огорчена. Зла на меня. Ее парень исчез как нашкодивший школьник.

 

Находя в себе мужество попросить извинения у той, которая по крайней мере сегодня не заслуживала услышать его, я, наконец, поплелся к телефонному автомату. Вокзал гудел, как улей – я хоть разберу что Джессика мне ответит?

 

Пить спиртное все-таки не следовало – в который раз за сегодняшний вечер приходил я к одному и тому же выводу. Хреново себя чувствовал и не мог принять жаропонижающее, даже если бы оставались деньги купить его. Пальцы неуверенно касались клавиш с цифрами – я несколько раз ошибался при наборе.

 

А Джессика могла бы оставить гостей, выделить мне пять минут своего драгоценного времени и хотя бы поинтересоваться как себя чувствую. Уложить на диванчик, измерить температуру, лекарства дать… Не мужчины это размышления – тряпки и слабака. И… И что?? Я уперся лбом в холодный пластик открытой кабинки, обиженно слушая повторяющиеся гудки… Где можно было оставить мобильный, чтобы не слышать вызова?!

 

С детства отличался настойчивостью – набираю номер во второй, а затем, не добившись желаемого результата, в третий и в четв…

 

– ...Фокс?! – неожиданно громко, надрывно.

 

– Да, Джесс… Я хотел…

 

– Будь ты проклят, придурок! Я никогда… никогда… никогда не хочу тебя больше видеть!.. – оторопело пялюсь на собственную руку, крепко зажимающую трубку телефонного автомата, будто это она сейчас виновата в том, что Джесс так вопит. У моей девушки истерика, я едва могу разобрать слова, но пытаюсь изо всех сил. Вот кто б мог подумать, что мой побег так ранит чувствительное сердце Джессики!

 

– Гребаный пидарас! С моим родным дядькой!? Конченный ушлепок! Ай… блядь, а я еще дура, с родителями тебя знакомила… – по всхлипам похоже, что Джесс, причитая, рвет из головы пряди шикарных, мелированных волос. Даже если нет, стонет от ярости она громко и внятно. Только вот… одного понять не могу…

 

– Что-ты-сказала?? – я не стану оскорблять, надеюсь, все еще свою девушку. Но, черт меня дери, о чем она треплется?! – Ты что несешь, Джесс?

 

«Да ладно тебе! – ехидно корчит рожи злая совесть. Подначивает, сука. – Матиас постарался, чтобы Красный Жрец узнала правду. Зачем?? О… ну это уже у твоего писаки спросить нужно…».

 

– Матиас сказал… сказал, что трахнул тебя, Фокс, а ты, уебок, вроде как и не против был! – Да. Все так. Неосознанно вздыхаю, словно только что удалось решить сложную задачу. Сил нет огорчиться как следует на себя. И еще больше тебя возненавидеть. Хотя… куда уже больше?! Душа полна под завязку!

 

– Я не знал, что мужик, впустивший меня в свой дом, когда я замерзал на морозе, твой дядька, Джесс!

 

Хорошая отмазка. Пиздец какая! А опровергнуть слухи о сексуальном контакте??

 

– Так тебе что главное, чтобы мужик, да?! И как все прошло? Хорошо отблагодарил за свое спасение? Хоть кончил сам? Блядь… Как я могла с тобою связаться… вот это позор… – Дальше Джессика рыдает, шмыгает носом и материт кого-то, кто, по всей видимости, стоит рядом. То, что этот кто-то – ты, понимаю, уже собираясь класть трубку...

 

– Что, Лисенок, сбежал?

 

От твоего голоса, такого, мать твою, спокойного, довольного, у меня волосы на голове шевелятся и пальцы руки, по-прежнему сильно сжимающей трубку, начинают неметь.

 

– Какого хуя ты наговорил моей девушке? – вот сейчас я бы тебя убил. Несмотря на полную невозможность в плане физического превосходства с твоей стороны и невыносимость подобного зверства со стороны моей ранимой психики. Но голос четко выдавал эмоции. Спорить готов, ты даже испугался!

 

– А ха ха! Не смеши меня! Скажи еще, ты ее любишь, идиот! – смеешься, не так, чтоб натурально, но довольно правдоподобно, резко. И да, очень напуган, слышу. – Я сказал лишь, что после проведенной вместе ночи ты не мог в меня не влюбиться. Лисенок, я же все с душою делал, ты не мог устоять… – только теперь понимаю – ты, блядь, пьян. Если и не совсем убитый, то выпивший изрядно. – И не спрашивай, откуда знаю, богатый опыт, Лисенок, подсказывает… Моя племянница не должна оставаться несчастной и обманутой. Эге ж?

 

– Я?! В тебя? – задохнулся, пытаясь произнести нечто большее, более полное по смыслу… конкретнее выражающее мои мысли в ту секунду.

 

– Да. И не отрицай. Ты ответил на мой поцелуй, как если бы ждал его и наслаждался ощущениями… Ты доверяешь мне.

 

– А ты… еще тот ублюдок! – понял, что вспыхиваю. Внутри стало горячо и тесно – сердце затолкали в уже раскаленную духовку и еще большую температуру выставили… – Откуда ты знал, что парень, ломящийся в твой дом, любовник твоей племянницы? Это такая шутка была, да?

 

– Идиот. Как я мог знать подобное?! Просто номер, на который ты звонил с моего мобильного, показался знакомым и я со временем вспомнил – он принадлежит дочери моей сестры…

 

Меня трусило, как национальный флаг на порывистом ветру. Мысли передрались в сознании, наскакивая одна на другую, лишая возможности адекватно воспринимать происходящее. Вокзал – концентрация всего городского шума, тоже неслабо отвлекает. Затыкаю одно ухо пальцем, чтоб лучше слышать.

 

– Врешь, урод! Почему же когда я звонил утром, Джесс не поняла, что нахожусь у ее дядьки?! – ору. Матерюсь. Гляди, сейчас арестуют нахрен за нарушение общественного порядка…

 

– Она не помнит мой телефон, а в контакты тем более не стала бы добавлять. – Как раз в этот миг где-то рядом на заднем плане верезжит Джесс. Мне жаль ее – совершает попытку зацепить тебя оскорблениями? Это нереально. Ты конченный, бесчувственный, а теперь еще и выпивший ублюдок. О чем я и спешу тебе сообщить.

 

– …и поверь, я счастлив, что больше не придется слышать твой голос! Ведь ты… ты…

 

Кто?! Пидарас? Ага. Но вроде как оповещен об этом уже давно и не собираешься данного факта опровергать. Урод и извращенец? Так нет же. Разве что моральный. Долбоеб, в память о таком же как ты пидарасе год в отшельничестве писавший книгу?! Самое оно. Только вот произнести вслух не получается.

 

– Ты, блядь, чертов клоун, играющий человеческими судьбами! И херов обманщик! Я все объясню Джессике, и она меня поймет, потому что мы любим друг друга, как ты там выражался… «сечешь»?! Сечешь, писака?

 

Ухмыляешься. Задело? Ха!

 

– Я видел, как Джесс на тебя смотрела. И это называется любовью? – нет смысла повышать голос, ты всегда можешь донести свое настроение до собеседника – пиздец злой!

 

И дальше, твою долбаную мать, вешаешь трубку. Разговор окончен. Потому что ты так решил. Это вообще нормально – обрывать беседу вопросом?

 

Руки трусятся и дышать тяжело. Порываюсь повторно набрать номер, хотя и понимаю, что придется сперва говорить с Джессикой, а я, каким-то фигом, хочу именно с тобою. Что говорить-то, и не о чем больше. Что это выдаст мою слабость и вытрясет остатки самоуважения… На экране автомата горят нули. Со вкусом бью по кнопкам, матерясь так, как никогда прежде. Знаю, что теперь на меня пялится добрая половина тех, кто проходит мимо телефонных аппаратов. Да срать мне на них!

 

– А что ТЫ считаешь любовью, козел? Что подразумеваешь под этим словом… – нахожу в себе силы отлипнуть от телефона и, через муки частичной амнезии догадываясь в какой стороне зал ожидания, мрачно поплестись туда. Не стоит привлекать к себе внимания. Для скандалов с кем-либо сил уже не осталось.

 

Мой поезд подходит к вокзалу Сноубэй спустя каких-то десять минут. Всего два часа, и дома – успокаиваю себя, устраиваясь в высоком мягком сидении скоростного экспресса. Голова свинцовая и горячая – не удивился бы узнав, что температура зашкаливает. Мозг перегружен информацией и вот-вот забарахлит. Просто забыть бы обо всем... Хотя б на эти несколько часов дороги… Хорошо, что у меня больше нет мобильного – Джесс довела бы. Трусливо радуюсь я под мерное укачивание вагона, почти сразу же проваливаясь в вязкий сон-галлюцинацию.

 

Я с подросткового возраста живу один. Лет так с пятнадцати, когда мама, спустя год после смерти отца, повторно вышла замуж и укатила в другую страну. Будучи предоставлен сам себе, я, как любой вменяемый слабак, предпочитал держаться в стороне от шумных компаний. И хотя однокомнатная квартира в центре столицы не абы какой повод для активного общения с друзьями и еще более активного с девушками, сюда редко ступала нога посторонних.

 

Лежу на кровати, зная, что больше не усну. Прошлая, как в принципе и две предшествующие ей ночи, были кошмаром. Я чуть не начал жалеть о том, что такой, сучью мать, малообщительный парень – сдыхал, и даже воды некому было подать.

 

Через силу меняю горизонтальное положение на вертикальное – штормит. Плетусь в туалет, по дороге вспоминая, осталось ли чего в холодильнике. Перспектива есть вонючие консервы не впечатляет. Но еще больше воротит от идеи заказа пиццы на дом – ненавижу пиццу, тех, кто ее приносит, и с некоторых пор даже… собственный телефон.

 

Стоит отдать девушке должное – Джесс не звонила с прошлого вечера. Да, последний раз, когда я покорно, от начала и до конца, выслушал ее тираду о том, что пидар и ушлепок – еще вчера.

 

Ты, за все три дня, не позвонил ни разу.

 

Холодильник, будто старый приятель, как мог порадовал меня. Сухой колбасой. Случайно завалявшиеся полпалки ск стали чудесным дополнением к макаронам. Ерунда, что они склеились, потому что переварились. И что сливочного масла было совсем ничего – голодный в период выздоровления нуждался в еде. В любой непросроченной.

 

Ближе к обеду телефон снова ожил. Да, Джессика, похоже, стала одержимой, решив окончательно доконать меня. Как и следовало виновному, я стойко молчал, пока она не устала оскорблять меня. Но в итоге все равно вышла из себя – мол, как я могу оставаться таким безразличным?!

 

«Я? Безразличный?? Что ты, просто я болею…». Приняв к сведению сие жалкое оправдание, Джесс подытожила так – я окончательный дебил, почти такой же, как ее уебок дядя, и, несомненно, заслуживаю участи Ирвинга. И, ясное дело, хорошо буду смотреться на черно-белых дилетантских фото.

 

Вот тогда-то я сорвался. Видит Бог, на Джессику никогда до этого памятного дня я не повышал голос. Таким образом она оказалась неприятно удивлена. Я упрекнул ее в жестокости и лицемерии по отношению к тебе – нет ничего ужаснее насмешек над тем, кто хоронит своего любимого. Сказал, что теперь отлично понимаю по какой причине ты не впускал никого в свой дом…

 

Пожалуй, стоит признаться, на этом моя чистосердечная ругань и закончилась – Джесс со словами «солидарные, блядь, пидарасы!» бросила трубку.

 

После, звонил мой босс. Я старался как мог, но осевший, хриплый голос больше таковым не являлся. Вывод – Фокс мог выйти в эфир. «И так пропустил два рабочих дня, выйдешь прямо сегодня, хитрый лис!» Видишь, не ты один так называешь меня, Матиас.

 

Ехать на станцию не хотелось, мало того, вообще из дому выходить. Это какая-то фобия, наверное, начиналась – сама мысль о том, что за порогом квартиры на меня будут смотреть другие люди, а потом слышать мой голос сорок с хвостиком тысяч, мягко говоря, пугала.

 

Зеркало честно сказало – ничего за последние дни, приятель, не изменилось. Ни готичная бледность кожи с ярко выраженными темными впадинами глазниц, ни бесцветность глаз. Только щетина, разве что, отросла приличная. Пришлось бриться – босс выпал бы в осадок от моей запущенности.

 

По дороге (а времени хватало) решаю приобрести новый мобильный, но, зайдя в салон связи, почему-то передумываю, пересмотрев приглянувшиеся модели, ухожу ни с чем. Как хорошо, ведь не находись я дома, никто не сможет найти меня! Понимаю, что это чистое ребячество, что не сегодня, так завтра покупать телефон придется – работа, да и просто стиль жизни в столице обязывает. Это сейчас не хочу никого слышать, ожидая очередных препираний с Джессикой и самое ужасное… твоего молчания. На миг, один и короткий, но такой, блядь, емкий миг успеваю подумать – ты просто не знаешь моего домашнего номера, а племянница хер скажет. Но наступает миг другой, а с ним и понимание – тебе оно нафиг не надо, звонить мне. Ты ведь плевать на меня хотел. Я уничтожил «Ирвинга» и изрядно помотал тебе нервы. А насчет минета и прочего… ну, ты же гей. Привычное дело для некоторых.

 

Пиздец ты логичен, парень! Ужасался я собственному спокойствию – прощать тебя здесь никто не собирался! Да и смысл, если ты тоже меня не простил?

 

– Чудесно, Лора! Уверен, вся столица присоединяется к Вашим поздравлениям! Какую музыкальную композицию поставим для мужа? – Я источаю позитив, как радуга над серым мегаполисом. Голос хорошо поставлен, отработанные приемы заставляют неосознанно улыбаться всех тех, кто сейчас настроен на волну этой радиостанции. Блядь, я хороший ведущий, чтоб ты знал! – Ммм… отлично! Слушаем Шакиру и не забываем, что до нового года остается всего двенадцать дней – ищем подарки для наших любимых.

 

Последняя фраза с придыханием, душевно. Никогда не устану поражаться собственному профессионализму – да там половина слушательниц пропустили выдох, такой я классный! Жаль, что нотки эротизма в общение запрещено добавлять – просто босс старомодный идиот. Я иногда чувствую себя посланником Бога, что посредством голоса способен пробиться в очерствевшие сердца людей, вызывая самые искренние, положительные эмоции. Ну, загнул. И что?!

 

Как повар, за всю свою жизнь по долгу работы перепробовавший тысячи разнообразных блюд, я перегонял через себя музыку в пугающих количествах. Как и рядовая еда, музыка, в большинстве своем была примитивной – в этом весь секрет массовой популярности – простота.

 

«Ло-о-кка! Ло-о-кка!» Вот блин, нашла что мужу на день рождения заказать – Шакиру. Не захотела Гуэту или Ван Бюрена, ладно, но почему не Гага? У той хотя бы стиль исполнения хороший, да и имя более раскрученное… Или мужу больше заикания нравятся? Или это тебе, дамочка, они нравятся?

 

Я теребил рукав джемпера, пусто пялясь на экран монитора – и нафиг мне сюда поставили его? Раньше было проще – песни добавлял оператор, громкость связи тоже он настраивал. А теперь, за какие такие заслуги ему вообще зарплату платить, за присутствие?

 

Секундою позже упомянутый звукооператор жестом привлек мое внимание, указывая на часы и понимающе улыбаясь – видимо мысли у меня на лице отображались. Я кисло скривился в ответ «Ло-о-кка! Ло-о-кка!» – еще немного, и соблазн содрать с головы наушники станет непреодолимым.

 

Едва дождавшись последнего припева, вернее, его начала, я чуть раньше положенного включил рекламный блок. Минута реабилитации после откровенной попсы. Босс как-то заявил на мои причитания – не нравится формат станции, вали на другую. Да, поразмыслил я, можно, но… те сорок с лишним тысяч слушателей как без меня-то будут?? А точнее я без них, как? Можешь называть это звездной болезнью – симптомы схожи.

 

Реклама закончилась, фирменный проигрыш нашей радиостанции объявил вечернему городу: «Радио Миракли – всегда с тобою рядом, протяни руку!». Оставалось принять всего два телефонных звонка, два бредовых хита послушать и, скинув на флешку расписание ближайших эфиров, я со спокойной душой смогу валить обратно домой.

 

Обычно я начинал беседу со слушателем еще до выхода в эфир, чтобы успеть найти в архиве необходимую композицию. Однако на мобильник студии пришла уйма смс, которые следовало зачитать в конце и в которых также заказывали песни. Именно из сообщений я и выбрал те два музыкальных «шедевра», что должны были завершить час программы поздравлений. Выхожу в эфир, попутно нажимая на клавишу приема в наушнике. Ощущаю, блядь, что-то голова разболелась с непривычки…

 

– Вечер добрый, Вы в эфире, представьтесь. – Я неплохой актер, если судить по ровному, плывущему голосу. Ни черта сейчас не весело, но говорю так, вроде мне должен позвонить старый приятель, которому я буду охеренно рад.

 

– Привет, я Матиас.

 

– Ээ… – я почти откусываю шляпку микрофона, поддавшись в кресле вперед. Сложно скрыть удивление и не потерять нить мыслей. В первые секунды я еще не верю, что это можешь быть ты, хотя уже впитываю тональность знакомого голоса, вбираю в себя, как воздух, и травлюсь – токсично. Опасно.

 

– Кого бы Вы хотели поздравить, Матиас? Может передать приветы? – твое имя выплевываю – жжет полость рта, как чеснок. Ну да, я нечистая сила – у меня сильнейшая аллергия на тебя. В тот миг и подумать не мог, что произойдет дальше. А если бы и успел заподозрить подобный финал, стал бы останавливать тебя?

 

А себя?

 

Ты деловито прокашливаешься и все тем же пофигистично манерным голосом начинаешь толкать свою речь. Недолгую по времени, как обычное поздравление – и верно, кто ты, чтоб отнимать лишние секунды у радиослушателей? На следующие несколько минут я лишаюсь возможности дышать – ты плюешь на правила и цензуру, а я собственным бездействием выставляю все это напоказ. Почти не перебиваю и даже в мыслях не имею вырубить тебя из прямого эфира – позвонил, и я все выслушаю. Потому что… твою сучью мать, я ждал звонка.

 

Мне. Полный. Пиздец.

 

– Я хотел бы обратиться к тебе, Лисенок. Подозреваю, что мы больше никогда не увидимся, и что ты меня не простишь за то, что я с тобою сделал. Я бы не простил, трахни меня другой мужик. Хотя ты и кончил, Фокс, и даже позволил потом лечить тебя. – Ухмыляешься, видать, вспоминая мою перекошенную от гнева физиономию и жалкие попытки вырваться, растирай ты меня уксусом. – Я еще та мразь, эгоистичная и упрямая, ты не заслуживаешь такого наказания – быть рядом со мною. Но я и не прошу. И хочу, чтобы ты знал – я не стану извиняться за произошедшее, потому что ни в чем не раскаиваюсь. Потому что выпади мне такой шанс, я бы трахнул тебя снова, ведь считаю тебя своим. Как если бы ты давно принадлежал мне. Как если бы мы много лет уже являлись любовниками. Именно поэтому я позволил себе зайти так далеко – секс между нами самое естественное явление. Поверь, я не стал бы целовать того, кого не хочу. А хочу я лишь тех, кто мне очень нравится.

 

Да, да, да… звукооператор, рекламный директор и, кажется, моя сменщица, диктор новостей уже высаживают двери. На кол меня! Нас слушают дети, дофигища детей, время-то чуть больше восьми вечера! Наушники не дают мне расслышать вопли коллег. Блядь, меня выгонят с работы к какой-то матери… но сейчас в сознании темно и пусто – только твой голос, как биение жизни нарушает священную тишину полубезумства.

 

– Да, ты там в своей долбаной столице с моей долбаной гламурной племянницей и тебе, может быть, откровенно похуй на это признание, и сейчас ты вообще меня не слышишь, потому как отключил связь… – Выдыхаешь и набираешь в грудь воздуха, рыками, поспешно. Словно заново учишься дышать. – Я просто хотел тебе сказать – ни о чем не сожалей, Лисенок, и сохрани мое искреннее тепло внутри. Так долго, как только сможешь.

 

Сглатываю испуг, ярость и первое, инстинктивное желание заорать – ты вывел меня, Матиас… не доведи Господь, чтоб тебя так кто-то когда-то… Едва выходит, одновременно отгораживаясь от мельтешащих силуэтов за стеклом студии, выровнять голос – эфир, как никак.

 

– Слышишь ты, уебок пидарастический, нас только что слушали больше сорока тысяч человек, и ЭТО ВСЕ, ЧТО ТЫ ХОТЕЛ МНЕ СКАЗАТЬ??

 

Карьере радиоведущего крышка. Да хер с ней, с работой, жизнь мою, сука, ты с ног на голову перевернул!

 

Как бы извиняясь, спешишь возразить. Привычно тихим, нифига не растерянным и ни грамма не раскаявшимся тоном.

 

– Ну, раз выпала такая возможность, поставь, пожалуйста, Дэвида. Что-то на свое усмотрение...

 

Рука уже тянется снимать наушник – мне пора уходить отсюда. Есть дела и поважнее. Я лишь успеваю сказать для тебя и для всех тех несчастных, чьи приемники были настроены на волну радио «Миракли».

 

– Извини, приятель. Неформат.

 

Это я и о наших отношениях, которых-то и не существует, разве что в твоих больных мечтах и в моей памяти, глубоко-глубоко…

 

Когда я бегом покидал студию, мне едва не набили морду и несколько раз проорали вслед, что уже покойник. Причем один раз подобное произнес сам босс. Удивляясь, насколько самому все это сейчас фиолетово, выскакиваю на улицу и ловлю такси – нужно спешить. Пока злость и другое, не поддающееся определению чувство еще раздирают сердце изнутри. Как там говорили в криминальных сводках – «убийство в состоянии аффекта»?

 

 ***


Я рассчитывал выпить в дороге, не напиваться, конечно, так, исключительно для храбрости. Но спиртное почему-то не пошло – вино в привокзальной забегаловке показалось отвратительным, а рюмка якобы дорогого, марочного коньяка, за которую я вывалил проводнику тридцадку, выпрыгнула из рук, так как последние жалко трусились. Проводник, наблюдая за всем этим, понимающе вздыхал. Думал, небось – молодой алкаш, опохмелиться желает. А я же почти непьющий, я же по надобности! Сидящая напротив супружеская пара предпенсионного возраста брезгливо косилась в мою сторону, демонстративно убрав с прохода ноги – я перелил спиртное не только на себя, но и на пол. Нервы, все нервы… Я даже не сразу заметил, что вошел в экспресс без верхней одежды – так спешил, покидая студию, что забыл пиджак. Благо, бумажник оставался в заднем кармане джинсов – сие открытие, сделанное мною уже в такси, несказанно обрадовало. Потому что перспектив возвращаться на радиостанцию нет.

 

А проводник здорово нажился, я еще дважды давал ему денег, сперва с просьбой смести битое стекло, а после – пересадить меня куда подальше от перешептывающихся старперов.

 

Два часа дороги – не так и долго. Тем более, когда добираешься с комфортом. Но я не мог найти себе места, обида и гнев на тебя сбивали сердцебиение и в усиленном режиме заставляли работать с рождения дефектную фантазию. И конечно все было несколько приукрашено – где бы я взял необходимые силы схватить тебя за грудки и грубо вструснуть? А отбросить так метров на несколько? Но на то оно и воображение, чтобы преувеличивать собственные возможности. Хотя… в гневе человек необычайно силен. А я сейчас тот еще псих!

 

За окном мелькали пейзажи заснеженных поселков, геометрически четкие, серые, в сумраке беззвездного вечера, латки полей и черные, косые полосы лесопосадок. При подъезде к населенным пунктам на малых станциях, которые наш экспресс проезжал, не сбавляя скорости, вдоль железнодорожного полотна сплошной чередой проносились огни фонарей. Только эта деталь время от времени и отвлекала меня от размышлений. Чем дольше затягивалась тишина – а сидел я теперь в гордом одиночестве, и если чужие разговоры и долетали, то очень приглушенно, тем глубже погружался в собственные мысли. Далеко не оптимистические, что напрягало – я ж, хоть и лузер, но ходячий позитив вроде!

 

Вот и сейчас яркий свет очередного полустанка, тянущейся, неровной линией оцарапал сознание. Я сморгнул мимолетный дискомфорт, трусливо зажмуриваясь – здесь в темноте уютнее. Ничего не тревожит. Переставляя локоть на пластиковый обод окна, я, удобнее устраиваясь, впечатался плечом в сидение, кладя подбородок на ладонь.

 

Сказать, что успокоился? Нет. В груди, внутри, кипело на мерном огне доселе казавшееся фантастическим, чужим чувство тревоги за свое психическое состояние и уже привычная ярость на тебя. Я реально ощущал – едет крыша. И даже чуть более реально, анимируя это в фантазии кровавыми картинками расправы, осознавал – ненавижу тебя. А как иначе?

 

Вспоминая прошлую поездку в Сноубэй, каким-то хером уже в ином свете видел поступки всех действующих лиц той дебильной пьесы и даже свои собственные. Взять вот тех ушлепков, к которым я напросился в попутчики, требуя за отдельную плату подкинуть по названному адресу. Почему не взял такси? Поленился искать? Или, чего хуже, сэкономить хотел тогда? Зафаршированный парень из столицы, всю дорогу трещавший молодым, спивающимся работникам лесопилки о том, какую чудесную фотокамеру приобрел в подарок подруге, был идиотом. Смартфоном клацал, пытался умничать, называя любимые музыкальные коллективы, о которых не то, что в Сноубэй не слышали, но и в кругу моих столичных знакомых, продвинутых меломанов. Ясен хрен, парни, насытившись таким самовлюбленным придурком как я, обчистили последнего и выбросили нафиг из авто. На мороз, в метель. Бесчеловечно? Или в какой-то мере справедливо?

 

Нет, если говорить о тебе – ты подонок, здесь решение безапелляционное и жесткое. Просто взял и заставил меня отсосать у тебя. Как последнюю шлюху. Хотя, погоди, не забегая вперед, уточним – чуть ранее ты вылил на меня ведро воды, оставляя замерзать на морозе. Лишь за то, что я бесцеремонно ломился в твой дом, прося о помощи. Бесчеловечно? Или в какой-то мере справедливо?

 

Джесс не должна была показывать мне тех снимков. Не говоря уже о том, чтобы вообще опускаться до подобного – снимать горе человека, который ей родным дядькой приходится. Я не присутствовал на похоронах Ирвинга и живым его не знал. Однако Джессика, похоже, знала. Это с каким извращенным удовольствием следовало наводить объектив на сшитое из кусков, накачанное синтетикой лицо некогда при жизни красивого парня? Я не знавал эту Джесс. Не с ней делил постель. Не ей позволял мыть мне голову, напевая глупые, детские песни. Не для нее впервые готовил суп, не ее представлял в роли своей невесты у алтаря… Я разлю… Черт. Ужасная формулировка. Сейчас могу себе признаться – я прекратил восхищаться Джессикой в тот самый момент, когда увидел фото мертвого Ирвинга. Бесчеловечно? Или…

 

Сам не знал, что ждет меня в конце пути, но и в мыслях не имел сворачивать на полдороги. Что бы ты ни сказал мне теперь при встрече – будет иметь значение все. Что бы я ни решил, завершая нашу беседу, избив тебя (хотя бы попытавшись) или сам нарываясь на побои – это будет конец истории. Последняя, недостающая в сложившейся внутри моего мозга конструкции весомая деталь. Приправа к безвкусному блюду. Соломка в коктейле.

 

Я обязан увидеть тебя. Уже хотя бы затем, что это обещало быть чертовски забавным – смотреть в глаза самоуверенному, совершенно чокнутому ублюдку, вдруг осознавшему, что грубо ошибся в расчетах. А ты ошибся, мать твою, Матиас. Еще как.

 

На меня странно таращились таксисты – горячий парень в легком джемпере, с нездоровым румянцем и огоньком одержимости в глазах, щедро жестикулируя, пытается объяснить, куда ему, на ночь глядя, надо ехать.

 

Эээ… он писатель. Живет в лесу, один. Думаю, где-то в двадцатикилометровой зоне от Сноубэй. Ну… я ехал оттуда однажды. Что проезжал? Эээ… тогда снег валил… О! Какой-то храм помню! Католический, судя по кресту на колокольне… Таксисты пересматриваются, пока один не начинает откровенно хихикать, выбрасывая недокуренную сигарету в снег. Деловито потирая руки, он обходит авто, жестом показывая коллегам, что, мол, кто отгадал первым, тому и приз.

 

 – Так бы и сказал, что к Вергони надо. Садись, если есть полтинник, отвезу.

 

 – Угу, к нему, к нему, ублюдку! А деньги не проблема. – Я достаю бумажник из заднего кармана как бы в подтверждение словам. Да, один внешний вид доверия не внушает.

 

Мы ехали почти час – дорога отвратительная. Оказывается, прошлые сутки беспрерывно шел снег, очистительные машины по городу не справлялись, не то, что в его окрестностях. В салоне меня разморило и даже потянуло на сон, что несколько злило – я ожидал напасть на тебя в лучшем из своих состояний, а именно – в откровенной агрессии. Почему в лучшем? Слабак должен был овладеть силой безумной, слепой ярости. Впервые. Эдакий положительный персонаж, обретающий способности победить злого гения в момент, когда кажется, что уже повержен.

 

Насильно выбрасывая себя на поверхность сонной неподвижности, я привстаю на сидении. Замечаю странный свет вдали, как раз в тот момент, когда водитель объявляет – почти приехали. Что это ты там делаешь, придурок? Выглядываю в окно, окончательно прогоняя предательскую усталость. Блядь, уже вижу тебя, и сердце от этого скачет галопом. Вот это реакция на человека – ты мой аллерген, Матиас. Сильнейший.

 

Не отложилось в памяти, как расплачивался с водителем, как выскакивал из машины, по колено проваливаясь в ближайший сугроб. Ты же заметил свет фар, верно, почему не обращаешь внимания? Вдруг тот, кто приехал, замыслил нехорошее…

 

До калитки недалеко – как всегда нараспашку и снегом привалена. Ты похуист, а не хозяин. Еще через десяток–другой метров – сваленные в кучу ветки, из которых ты разжег такой себе костерчик высотой с меня.

 

– Матиас!

 

Пыхтя, как навьюченный ишак, гребу ногами через сугробы, задиристо закатывая рукава джемпера, готовясь, видимо, к драке. Псих, да?

 

– Блядь, я к тебе обращаюсь! – Так и нужно – с угрозой. Прочувствуй мое настроение.

 

Наклоняешься, чтобы поднять какую-то вещь, лежащую под ногами. Размахиваешься, бросаешь в огонь. Искры взлетают к небу и характерный треск пламени щекочет возбужденный слух. Малейший звук – важен. Отвечай же, мать твою!

 

– Какой-то ты… раздетый. – Наконец, словно только сейчас замечая мое присутствие, отходишь чуть в сторону от костра, внимательно рассматриваешь. По голосу сложно определить, но мне почему-то кажется, что произнес это с улыбкой. Сквозь дым и всполохи огня не разобрать – какое оно, выражение твоего лица?

 

Секундная заминка, и я снова в строю, ведь нахер надо пялиться на тебя! Тоже мне, герой комиксов!

 

– Ага, раздетый! Знаешь, я прямо с работы сюда несся. Чтоб отблагодарить за то, что у меня этой самой работы больше нет!

 

Ору, громко и вызывающе. Хотя нет, все еще недостаточно громко и совсем не так вызывающе, как следовало бы, окажись ты, в конце концов, передо мною.

 

– Прими соболезнования. – Опять наклоняешься, и очередная картина летит в голодный, пожирающий сухую материю бумаги костер. Погоди… что-ты-туда-бросаешь?? – В нашей стране большой процент безработных, между прочим. Я вот тоже официально нигде не числюсь…

 

– Мне только кажется… или ты сжигаешь фото Ирвинга?!

 

Не мое, в принципе, дело, но…

 

Только пожимаешь плечами, как-то неопределенно. И молчишь. Я несмело подхожу еще на несколько шагов, опять замирая, будто шахматная фигура на своей клетке.

 

– Матиас, я пришел, чтобы грохнуть тебя.

 

Вот теперь как-то тихо, но ты расслышал. Поднимаешь взгляд, испытывающий и долгий. Отблески костра играют в твоих глазах демонический танец. Пряди отливают светлым золотом. Божество и ублюдок в одном лице – в иной жизни я был бы у твоих ног.

 

– За что?

 

Также негромко задаешь вопрос. Тычешь длинной веткой в огонь, задумчиво разгребаешь пылающие палки, поддеваешь рамку фотографий, подбрасываешь… Твоя грусть или, блядь, что это такое было, немного сбивает с толку.

 

– За то, что сломал мне жизнь, мразь!

 

– Чем же? – сразу вопрос. С издевкой, конечно же. А я думал, ты не глуп…

 

– Чем?? Пиздец… – вдыхаю, со стоном запуская обе руки в волосы, едва не до боли смыкая за пряди от беспомощной ярости. – Ты больной? Ты дэбил? Джесс бросила меня. Я потерял работу, твою сучью мать, я больше не могу спать ночами, Матиас! Меня донимают кошмары! – кричу так, что в горле дерет. – И знаешь, что я вижу в своих кошмарах этот самый дом! – обвинительно указываю пальцем в сторону твоего скромного жилища.

 

– Джесс… – начинаешь ты неуверенно, но я перебиваю. Ждать нет больше сил. Затягивать разговор глупо! Ответишь за все прямо сейчас. Какой бы вариант наказания я ни выбрал – доведу тебя, блядь, до истерики. Как недавно ты довел меня.

 

– Ага, Джесс… твоя племянница. Ты настолько ненавидишь девушку, что решил рассказать как трахнул ее парня! Хоть упомянул, что я сопротивлялся, а, ублюдок? Или расписал все так, будто я такой же гребаный пидарас, как и ее дядька?!

 

– Я не ненавижу ее. Между нами нет взаимопонимания, но это не ненависть, Лисенок. – Обходишь костер, и какую-то минуту мне не видно тебя. Возвращаешься на исходную позицию с кипой рамок под мышкой. Пропускаю тот момент, когда начал завороженно следить за каждым твоим движением, словно ты – вода, огибающая острые скалы, несущаяся к океану, манящая за собою, обещающая дать… свободу.

 

– Я и так собирался поздравить Джессику, но узнав, что ты звонил именно ей… мм… немного вышел из себя. Обезумел. Захотел увидеть тебя. Приехал почти сразу же. – Замахиваешься и одним махом скидываешь в огонь все, что держал под рукою. Мне тяжело смотреть, как горят эти фото – они были великолепны. И парень на них.

 

– Ты видел, что Джесс снимала тебя на похоронах? – не ору, но тон ледяной.

 

– Что? – Смотришь в мою сторону, но мимо меня, на что-то несуществующее, в пустую точку. – А, те фото… да. Она очень брезгливо относится к геям, Фокс.

 

– Она… бессердечная.

 

Хохочешь, видать с моего вида. Я и правда смешон, как представлю себя со стороны…

 

– Ну, есть немного… теперь не жалеешь, что Джессика тебя бросила?

 

Вспыхиваю моментально, стоило лишь проследить нить твоих рассуждений.

 

– Блядь, не ищи легких оправданий! Еще скажи теперь, я сам виноват, что коллеги меня едва не грохнули после эфира!? Это были сорок тысяч слушателей, сечешь?!

 

Теперь уже откровенно весело смеешься. Понравилось быть скандальной звездой? Стоило и фамилию бы упомянуть вначале…

 

– Ну не я же виноват! Ты мог в любой момент прервать звонок. Зачем же выслушивал все это? – да нет, какое там веселье, нихрена. Ловко притворяешься, а сам, гляди, крепче меня заматеришься, до такой степени взвинчен.

 

Самое страшное, ты прав. Вот сейчас, вспоминая о сегодняшнем вечернем эфире… прав, черт меня дери.

 

– Я… хотел дослушать, что ты мне скажешь. – Сглатываю тяжелый вздох, истерические нотки отчаяния и обиды, рвущиеся по гортани верх, наружу. Догадываюсь, долго сдерживать эмоции не смогу, и это бесит!

 

– Вот как? – Застегиваешь молнию ветровки, замерз видимо. Ты ж долбаный спортсмен, выносливый и сильный – выперся палить фотоснимки без верхней одежды. – Дослушал вроде. И какие сделал выводы?

 

Я взвыл, как подстреленный волк. На самом деле хреново стало! Плевок в душу??

 

– Только не нужно подобным тоном… наигранно небрежно, с похуизмом… будто срать хотел на мой приезд! – Еще немного – перельется через край. Затопит глаза и сорвет пломбу с сердца. Я понимал, что влип по самые уши, нервы не то, что сдавали – к чертям собачьим порвались, как гнилые нитки. Но разве не таким безрассудным, бесстрашным я хотел предстать перед тобою? – Ты говорил, что я принадлежу тебе? Отсоси, придурок! Я презираю тебя и все, что связано с твоей жизнью…

 

– Как предсказуемо… – устало вздыхаешь. Да неееет… тебе, козел, кажись, слова пока не давали!

 

– Ты говорил, что не раскаиваешься за то, что совершил. Что не станешь извиняться! Так вот, Матиас, а я стану! В одном ты был прав – я не такой ублюдок, как некоторые, и умею признавать свою вину!

 

Вдох-выдох – это легко. Как сдуть снег с ладони…

 

– Прости, что уничтожил роман. Я не имел на это права. Я подлая крыса и лузер – это была самая дешевая и паскудная месть… – сжимаю кулаки и голову опускаю. Верх кретинизма – показывать играющие на лице отголоски раскаяния. Пускай я прошу извинения, но унижаться – никогда! – Еще ты говорил, что не видишь в содеянном вины… что считаешь это… естественным…

 

– «Это»? Секс между нами?

 

Бьешь по слуху больно и резко, как хлыст, рассекший плотность кожи… Я ощущаю, как горят мои щеки и пульсируют виски – уже не жертва, нет! НЕТ!!

 

Меня трусит, мелко и гадко, как тогда от повышенной температуры. Я собираю силы продолжить, хотя больше не испытываю желания. Что-то не так. Я матерю тебя и проклинаю – а успокоение не приходит. Боль, глубинная, ноющая, не отпускает. Идиотизм ситуации поражает – в итоге виновный выслушивает извинения, а тот, кто приехал за ними…

 

Реальность пугающе надвигается, как высокая волна, вот-вот готовая накрыть с головой. Неужели я только что признался себе, что жду твоего раскаяния?

 

Зачем? Чтобы… простить?

 

Чтоб не заплакать – мужчины ведь не имеют на это права, срывая горло, ору тебе, хладнокровному ублюдку. Слова, что ломаются на слоги, впиваясь в небо, царапая мой язык. Это тоже признание, ведь идет из самой души, оттуда, куда без фонаря даже я, смелый хозяин, боялся заглядывать.

 

– Да, Матиас, я про секс! Про гребаный, пидарастический секс! Это не было естественным, это было ужасно и очень болезненно! Это сделало меня ничтожеством, шарахающимся от собственного отражения! И знаешь, что хуже всего... твоя эта лживая полунежность, полустрасть… Ты целовал меня. Когда насилуют, блядь, не целуют! Не шепчут в затылок успокаивающе! Не сжимают чужой член так, что сразу хочется кончить!

 

– Лисенок…

 

– Нихрена! Не затыкай мне рот, ушлепок! Не нравится, правда? Конечно! Потому что сейчас ты понимаешь, насколько червив и отвратителен! Извращенец! – ерунда, что грудь ходуном ходит, а губы, липкие от слюны, дрожат, словно у эпилептика. Я не боюсь больше твоего взгляда, каким бы решительным и острым он ни был. – Знаешь, ты добился того, чего хотел – уничтожил меня окончательно. Убил морально. Матиас, прими мои поздравления…

 

Горячие капли катятся щеками, я попросту зажмурюсь – так проще. И больше ни звука – тишина единственное, что не причиняет боли. По окраинам сознания ошиваются бродячие мысли. Ничего стоящего, но от этого, вроде, зависит моя жизнь. Она же продолжается, как бы отвратительно ни становилось от подобного понимания. Куда идти? Такси? Уехало… До Сноубэй чертовски далеко. Но, впрочем, что я потеряю?

 

– Лисенок!

 

Невнятно мычу, предостерегающе поднимая ладони – похер что хочешь сказать. Это уже неинтересно. Опущенный лох больше не хочет идти на контакт. Желая добить тебя, он в щепки разбился сам.

 

– Я проиграл. А ты… по мне только что потоптался. Этого мало? – фраза по-час-тям. Не стану всхлипывать – не услышишь. Едва вернется способность двигаться, уйду.

 

– Фокс, иди ко мне.

 

Сквозь потрескивание костра плохо слышно. Или у тебя что-то с голосом, Матиас. Или я ловлю галлюцинации – не так и сложно представить подобный финал. Приходится снова смотреть на тебя через нехочу – невыносимо тяжело от взгляда. Он за меня принимает решения.

 

Кобальтово-серые глаза затянуты бронзовой дымкой огненных всполохов. Ловишь зрачками синие проблески пламени и заключаешь в себя, порабощаешь. Это, одновременно, самое красивое и самое жестокое в мире зрелище.

 

– Лисенок… пожалуйста, иди ко мне.

 

Протягиваешь ладонь, чуть наклоняешь голову и пиздец взгляд, я рухну в снег. Еще немного и ноги откажут. Сжимаю губы, крепко и отчаянно – не может быть, чтобы ты выглядел таким… искренним.

 

– Пока я не подошел сам. – Вот теперь посмеиваешься. Я что, мать твою, до такого безобразия забавен??

 

– А то что будет! – Вызов? Куда уж там… но звучит правдоподобно. Некоторые существа умирают долго, мухи, например, им отрывают конечности, а они брыкаются… в агонии.

 

Мамочки мои дорогие… твой голос ласкающий, почти блядский, но не скажу, что притворный. И да, ты уже приближаешься ко мне, медленно, короткими, плавными шагами.

 

– Если ты подойдешь сам, я буду очень нежен. Так, как никто с тобою не был раньше. Я обману тебя и заставлю поверить, что остаться со мною здесь навсегда – твоя судьба.

 

Задеревенелой рукой вытираю ползущую по подбородку слезу, не в силах прервать зрительный контакт между нами. Это словно отключить кардиостимулятор… Сдохну же.

 

– А если не подойду!?

 

Смешшшшно… до сих пор держу марку. В одной руке белый флаг, другая показывает врагу «фак»? Я жалок и несуразен в этом тонком джемпере, с подвернутыми рукавами, на морозе, почти по колено в снегу. Куда делась решимость и гнев? Куда делся я?

 

– А если не подойдешь… – участливо даешь ты ответ, уже опуская голос до низкого, задушевного шепота и приближаясь настолько близко, что, протяни руку, коснешься протянутой моей. – Я буду делать с тобою все, что захочу. И так, как захочу. И столько, сколько захочу…

 

Пламя костра остается у тебя за спиною, будто адский, охеренно правильный фон для такого ублюдка, как ты. Свет от костра больше не отражается в глазах. Теперь в них только ночь и отливающее холодной сталью безрассудство.

 

Мне страшно так, что сердце пропускает удары. Прямо сейчас. Прямо здесь. Это конец.

 

– Что выбираешь? – улыбаешься. По-доброму. Разве? Меня хер обманешь! Ты чудовище! Психопат и уебок, каких свет не видывал! Иначе почему меня трусит? Почему губы дрожат? Почему внутри горячо?!

 

– Да… пошел ты! – закрываю лицо локтем, зная, что больше не смогу сдерживать плач и презирая тебя за это.

 

– Хм… Лисенок, шучу я, шучу… Бог ты мой… – всхлипываю и прекращаю дышать, когда подходишь еще ближе и накрываешь руками. Прижимаешь к груди с силой, как нечто ценное и все еще способное упорхнуть. Утыкаюсь носом в твою шею под ветровкой – теплая. Пахнешь костром и… собою. – Неужели боишься меня? Дурак. Я никогда не причиню тебе боли.

 

– Но причинял же… – возмущенно подаю я голос из топких объятий. Тихий и осипший, голос окончательного лузера.

 

– Я увлекся тогда, Фокс. Но и ты не захотел расслабиться, всячески мне препятствовал растя…

 

– Заглохни, блядь!

 

Ладони расходятся по моим лопаткам, одна вниз по позвоночнику, другая – к шее. Я опять дышу, и шумно выходит, прерывисто… К тебе нельзя прикасаться. Ты же, блядь, аллерген. Пусковой механизм. Чеснок для вампирской шлюхи Фокса. Почему шлюхи?

 

…Осторожно, все еще не доверяя собственному телу, смыкаю руки на твоей пояснице – кожею проходит странная волна протеста…

 

Почему «шлюхи»? Потому что вынужден принять как факт – хочу и нуждаюсь в твоих прикосновениях. Хочу тебя и нуждаюсь в тебе. И просто хочу.

 

Молчишь, как я и просил тебя. А может не поэтому. Скорее всего нет. Ты же обычно имел меня с моими жалобами в виду, агась? Ощущаю, как поежился, чуть сильнее вжимаясь в меня. Едва не ору, мол, не хрупкий ты, раздавишь нафиг!

 

– Пойдем уже в дом, Фокс... а то снова придется тебя отхаживать… – выпускаешь меня лишь затем, чтоб сгрести в охапку и потащить за собою. – Ты такой паскудный, когда бредишь! Но и милый. Да, Лисенок… ну… не надо так смотреть, дыру прожжешь!

 

У костра не осталось ни одного фото. Это вызывает в душе отзвук боли и, вместе с тем, прилив запретной, ревнивой радости. Я никогда не покажу тебе ее.

 

– Это же надо припереться на ночь глядя, твою мать, в одном тонком свитере! – уже на крыльце приостанавливаешь меня, разворачиваешь к себе лицом. Ну-ну. Зафиксируй в памяти мое нечитаемое выражение шока на физиономии. Да, психически нестабилен – я тебе достался уже с дефектами.

 

– Снова ванну тебе набирай, ужин подавай… – неуверенно целуешь, посему, так необычно. Губы накрывают мой рот, как если бы собирались снять отпечаток дыхания. А еще твои губы слегка дрожат. И вот это, именно это, мне очень нравится. Потому как говорит о том, что тоже нервничаешь. Возможно, не меньше меня!

 

Стараясь не поддаться минутному порыву, не обвить за шею, отвечая на поцелуй требовательным стоном, плавно выдыхаю через нос. И ты отстраняешься, отводишь взгляд.

 

– Я, между прочим, тебя еще не простил.

 

Так, на всякий случай продолжаю пилить тебя. Чтобы ни один из нас не расслабился – рядом с тобою это опасно.

 

Неожиданно небрежно заталкиваешь меня в дом, подло хихикая. Успеваю лишь подумать, что вдруг ты хитрее меня? Вдруг… дрожишь исключительно от холода?

 

Когда целуешь меня во второй раз, выходит так, что я хватаюсь за тебя, висну, не в силах удерживать равновесие. Голова идет кругом, кровь давит на виски и жаром опускается в ноги… Чудовище, блядь. Ты… черт… хм…

 

– А я что-то не припомню, чтобы извинялся…

Страниц: 1
Просмотров: 17790 | Вверх | Комментарии (47)
Помочь проекту

Код баннера




Код баннера




Код баннера
SiteMap generator