Глава 5. Невинность 2011

Дата публикации: 22 Фев, 2011

Страниц: 1

Рассел не любил, когда кто-то думал, что знал о нем все. И он не любил, когда его неправильно понимали. А еще он терпеть не мог, когда ему не давали объяснить некоему идиоту, что идиот этот не прав. В общем, капитан Марсов все же поймал новичка Сатурна в душе и остановил, взяв за плечо. Робин дернулся, потом уставился на него, не зная, что говорить и как реагировать. Взгляд у него забегал, ни одного умного слова не вырвалось, парень был полуодет, как раз собирался завязывать галстук. Рассел же был уже при полном параде, так что осклабился, поднял руку, покрутил кольцо в ухе и посмотрел в зеркало искоса.

- Доброе утро.

- Ага, - Робин одновременно застегивал рубашку и тоже косился  в зеркало, проверяя, в порядке ли только что высушенная челка.

- Не пойми неправильно, я вчера просто пошутил.

- Да? А, в смысле, я так и подумал, - парень сначала сказал, а потом подумал, что надо бы улыбнуться, но улыбка получилась нервная, чуть натянутая.

- Не парься. Иначе бы ты приложил мне по роже тортом, в конце концов, - рыжий пожал плечами, сунул руки в карманы брюк.

- Это было пирожное, - Робин улыбнулся, сам от себя не ожидав кокетства.

«Не важно» - ответил бы Марс любому другому, но тут решил подкорректировать ответ.

- Ну, да. Ладно, в общем. Друзья? – он протянул ему ладонь, Робин ее пожал, кивнул.

- Конечно.

Сам он был наслышан о нравах в чисто мужских интернатах. До этого Робин учился в смешанном приюте, там «таких» пар не было вообще, но легенды о Стрэтхоллане уже начали бродить, и он испугался, что на него кто-нибудь наедет. Его чуть удар не хватил, когда Рассел его поцеловал, пусть и так безобидно… Но потом он понял, что все еще страшнее, в этом интернате царила какая-то странная атмосфера беззакония при законе. Эта директриса казалась жесткой, строгой и холодной, она воспитывала парней не в страхе, но при кратких, ясных, понятных правилах. И они не нарушали их, они были будто бы одноликой толпой, такими послушными и добрыми, разделенными на команды. Они помогали друг другу, дрались за «своих» с «чужими». Но старшекурсники Робина заставили вздрогнуть, едва он увидел их не на сцене, как на концерте, а в реальности, совсем близко. Они нарушали правила так, что никто этого не замечал, а если директриса и узнавала, то придраться было не к чему. Они были злым, жестокими, отмороженными по-настоящему, причем не нарочно, они не замечали этого сами, и Робину было искренне страшно. Ему хотелось слиться с малолетками, чтобы на него не смотрел ни один старшекурсник, иначе начнется... Ему уже рассказали о Сэнди, о Гаррете, о том, как начинались их «отношения». И он видел, как Гаррет оттолкнул своего «бойфренда» в столовой.

Робину жутко не хотелось влиться в их разборки, которые далеко переходили рамки адекватных отношений. Узнав об их личных «правилах жизни» в интернате, любой взрослый, опытный человек ужаснулся бы хладнокровной жестокости по отношению к другим и даже к себе каждого воспитанника.

За Расселом парень пошел, искренне надеясь, что все обойдется просто дружбой.

А через десять минут они оба стали свидетелями не особо приятной сцены в коридоре, перед столовой. Сэнди все же удалось поймать своего мазохиста, который старался спрятаться даже просто инстинктивно, чтобы не встречаться с заочно брошенным бойфрендом.

- Может, ты объяснишь мне все? – Сэнди лучше выглядеть не стал. Вокруг глаз у него было все багровое, зато белки просто белоснежные, не смотря на расширенные в них сосуды.

- Извини за вчерашнее. Мне лучше сразу было сказать, что между нами все кончено, прости меня, пожалуйста, что я намеренно вывел тебя из себя и воспользовался этим, - выдал Гаррет заготовленную фразу, хотя пока он поворачивался к блондинке, Лайам успел заметить, что Андерсен обреченно зажмурился и шепотом выругался, мол, не удалось избежать откровений.

- Что? – Сэнди моргнул непонимающе.

- Все. Конец, - Гаррет развел руками. – Извини.

- Извини?.. Ты… Это… Ты же… - Сэнди начал заикаться, Гаррет почувствовал раздвоение личности. С одной стороны, ему было смешно и жалко смотреть на эти страдания, а с другой стороны, он представил себя на месте мальчишки и ощутил все прелести самоуничижения.

- Я хотел, чтобы ты сам меня бросил, вот и затеял вчера этот скандал, чтобы ты разозлился. А потом я думал, что ты меня кинешь. А ты не кинул, ты снова полез. В кладовке – извини, я сорвался, прости, - последнее слово он готов был повторять еще миллион раз, хотя оно слабо действовало.

- Пахнет так странно… - заметил Лайам, стоя неподалеку и задумчиво втянув воздух носом. Кермит тоже удивился.

- Да. Как-то… Дождем?

- На улице дождь, - предположил немного ядовито Брэд.

- Да нет, не в том дело, - Лайам покачал головой. Доминик подошел незаметно, встал рядом, скрестил руки на груди и предложил собственную версию.

- Так пахнет апокалипсис, по-моему.

- Как философски, - Эрик хмыкнул.

- Красиво, - согласился Кермит, покосившись на новенького. Тот смотрел на эту картину и почти сам расстроился. Доминик сам себе удивлялся порой, он чувствовал и представлял все проблемы, все эмоции людей, но сам их переживал очень редко.

- Почему?.. – Сэнди поморщился, прижал ладонь к губам, закрывая себе рот, чтобы не сорваться и не психануть. Гаррет сам себя возненавидел, но подумал, что пытать самого себя, вынуждая встречаться не искренне, это то же, что пытать и Сэнди. Пусть один раз психанет, а потом успокоится, все равно жизнь идет, ничто не вечно. И пусть он плачет вот так, вздрагивая, стараясь сдержаться. Странное дело – не краснело лицо, только становились красными глаза.

- Что я тебе сделал?..

- Ничего. Ты с самого начала ничего мне не сделал, - Гаррет наклонился к нему, взял за запястья рук, прижатых к лицу. Сэнди надавил пальцами на виски, чтобы голова не так сильно раскалывалась, а может, чтобы удержать рассудок на месте.

- Ты взбесил меня тогда, помнишь? Разозлил, потому что полез к Трамперу. И я поэтому к тебе полез, просто поэтому. Я не знаю, почему ты в меня влюбился, ну правда, не знаю, извини, пожалуйста, я не знаю, что тебе еще сказать.

- Ты издеваешься?! Ты сам говорил, что любишь меня!

Из кабинета, возле которого эти крики раздавались, вышла мисс Бишоп, она хотела попросить убавить громкость, но увидела выражения лиц собравшихся Нептунов, Марсов и не стала влезать, просто промолчав и остановившись у двери.

- Я не говорил.

- Говорил!

- Ты спрашивал, а я говорил: «Да, очень».

- Ты говорил: «Я тебя люблю»! Ты еще в субботу это говорил! Ты не помнишь?!

- Ты же хотел это услышать.

- Зачем ты врал тогда?! На кой черт было меня обманывать, послал бы сразу!

- Я тебя слал! Я с тобой что только ни делал! Я тебя унижал при всех, я над тобой издевался, я тебя оскорблял, ты думаешь, люди такое терпят?! Я не знаю, что с тобой, зачем ты в меня влюбился, просто перестань! Ты себя обманываешь!

- Ты урод… - у Сэнди даже голос сел, он просто не ожидал такого. – Лицемер, сволочь, тварь!!! Тебе надо было только трахнуться? И все? Да? Зачем тогда ты так долго издевался?!

- Я тоже человек, почему ты думаешь, что я все спланировал и подстроил, заранее?! – Гаррет разозлился в отчаянии. – Я думал, что если не буду соглашаться сразу, то все будет по-другому!

- А почему не стало по-другому?!

- Потому что я не люблю тебя! Просто не люблю! – Гаррет даже не знал, как объяснить. Ему вдруг показалось, что ненависть – единственный способ разлюбить, ведь от любви до ненависти можно сделать только один шаг. Иначе Сэнди всегда будет винить себя.

Доминик мечущийся взгляд мазохиста поймал, хмыкнул и выгнул бровь, будто спрашивая, что же его «друг» собирается теперь делать.

Гаррет придумал.

- Ты просто малолетка, понимаешь? Глупая, наивная малявка. Тебя же драли все, кому не лень, в твоем Ливерпуле. И не знаю, что там за уроды такие были, что даже я на их фоне  показался тебе таким потрясающим. Не знаю, почему ты в меня втрескался. Наверное, ты тоже мазохист, раз тебе нравится унижаться, бегать за мной. Я же тебя всегда только посылал и отталкивал, а ты все равно лез. Ты скучный, ты никакой, ты бревно, ты никто, понимаешь? У тебя нет личности, ты просто не существуешь, нет никакого Сэнди Блуверда!

- А я кто?! – блондин опешил.

- Ты не существуешь! – Гаррет зло засмеялся, сверкнув глазами и глядя на парня в упор. – Тебя сделали какой-то слащавой потаскушкой эти долбанные боссы в приюте, понимаешь ты?! И ты делаешь вид, что так и надо, что тебе приятно, что ты такой и есть. А тебя больше нет! Тебя сделали каким-то ничтожеством, а потом это ничтожество наврало себе, что нашло большую и чистую любовь! А никакой любви тоже нет, потому что никто не любит невидимок! Ты просто НИКТО, ты сам себе не веришь! Ты ненавидишь себя!

- Я ненавижу ТЕБЯ!!! – заорал наконец Сэнди, поняв, что все это – правда. Он подавился слезами, душащими уже очень настойчиво и жарко, он шарахнулся назад, к стене, схватился за голову, наклонился, чтобы не смотреть на обидевшего его по полной программе «любимого».

- И я никогда тебя не любил, я тебя использовал. Такой уж я человек, извини. Просто трахнуть хотел, а я, сам понимаешь, люблю все новое. Стоит один раз попробовать, уже не интересно, вот и все. Ты мне даже не нравился, это было дело принципа. Мне нравится только один человек, и это явно не ты, ты даже не потянешь на него.

- Зачем ты говорил, что любишь?! Зачем ты врал, что все будет классно, зачем ты гнал про будущее, про все это?!

- Думаешь, сложно? Запросто. Я и сейчас кому угодно могу это сказать, хоть ему, - Гаррет махнул рукой в сторону Доминика, тот усмехнулся. Это да, Гаррет может сказать, что угодно. И сейчас несет околесицу, чтобы парня довести до нервного срыва, чтобы Сэнди винил только его и как-то начал меняться. Гаррет ужасен порой, но прекрасно знает, как вскрыть человеку душу, чтобы он сам себя признал таким, какой он есть, а не тем, чем его сделало общество. Андерсен иногда был хирургом, работающим без наркоза, тупой ножовкой вскрывающим старые, запекшиеся раны.

- Ненавижу!! Я тебя ненавижу, ненавижу, ненавижу!! – Сэнди заорал, что было сил, одновременно продолжая рыдать и надрываться, силясь вдохнуть.

И, как ни странно, мисс Бишоп, видевшая это все и слышавшая, Гаррету не поверила. То есть, она поверила, ведь он говорил от души, но она не верила, что он мерзавец. Он влюбился, просто эта влюбленность была лишь попыткой закрыть настоящую любовь и привязанность, которая ему мешала, которую он не признавал. Которая причиняла боль очень долго, которую надо было скрывать, которая стала причиной многих проблем. И немножко сумасшествия. И сейчас он нашел силы не только порвать все это, не только забрать у Сэнди все чувства, которые тот сам вырастил и построил, но и морально несчастного уничтожить, чтобы он стал другим. Гаррет вообще брал на себя порой слишком много, но либо справлялся с этим, либо не брался вообще. И сейчас справился.

- Ты просто маленькая, потертая, голубая шлюшка, это ты за мной таскался, ты ко мне лез, ты себе руку изуродовал, а ведь я тебя об этом не просил. Разве я сделал что-то такое с собой? Я вырезал твое имя?

Сэнди молчал, держась за виски.

- Вырезал?! – Гаррет заорал, чтобы его еще сильнее обидеть.

- Нет! – Сэнди зарыдал еще громче, но жалобнее.

- Ну и какого хрена тогда?! Ты домогался два месяца, ты лез и лез, от тебя было не отделаться, над тобой все ржали, весь курс, весь интернат валялся от смеха, а ты продолжал настаивать на своем! Я тебе хоть раз сказал за это «спасибо»? Ты – долбанный эгоист, ты заботишься только о себе, ты говоришь только, что тебе со мной хорошо! Ты не спрашиваешь, хорошо ли мне, ты просто хочешь, чтобы я сказал, что люблю тебя! Ты эгоист, ты использованная подстилка, которая никому не нужна и сама себя не любит!

- Неправда! – Сэнди сполз по стенке на пол, Гаррет наклонился, продолжая на него орать. И с каждым  словом вздрагивала уже даже подобравшаяся ближе Магда, не говоря о парнях, которые остолбенели от поведения «иногда странного» мазохиста. Лайам никогда не думал, что он настолько жесток. И Трампер поверил на все двести, что его друг – ублюдок.

Ясмин спустился по лестнице с большим трудом, но на уроки все равно идти нужно было, так что он последним пришел в душ и последним явился в коридор. И застал картину в разгаре – народ в полном составе, директриса, Магда, несколько учительниц, плачущий на полу Сэнди, которого трясет мелкой дрожью,  и Гаррет, которому Спилберг после этого просто обязан дать роль Антихриста в новой экранизации.

- Правда! Что ты вообще из себя представляешь?! Ты вообще пустое место, ты прекрасно знаешь, что тебя все ненавидят и презирают! Тебя называют жабой, крысой, чучелом, шлюхой, тебя обсуждают, как какого-то фрика, тебя помнят только по патлам и рабочему рту!

- Что ты несешь?! За что?! Что я тебе сделал?! – Сэнди на него посмотрел затравленно, но зло, еще не совсем сломленно.

- Тебе правда глаза колет?.. – Гаррет ухмыльнулся. – А что ты смог мне еще показать? Что ты первоклассно трахаешься? Что ты готов везде и всегда? Что ты полезешь к любому, кто приласкает? Что ты ничтожество? Тебя узнают по запаху мерзкой жвачки, и ты об этом знаешь, но все равно продолжаешь поливаться этой дрянью. Ты думаешь, это – стиль, это – личность? Это – жалкая попытка замазать твою ничтожность и грязь, ты знал об этом?!

- Я тебя ненавижу!! – Сэнди поднялся, держась рукой за стену, судорожно втянув воздух носом, испепеляя Гаррета взглядом.

- Ненавидь! Можешь подавиться своей ненавистью, давай! Иди, вскрой вены, прыгни с крыши, можешь повеситься, самосожгись, отравись, утопись, я не знаю, что с собой сделай! – в этом тоже был расчет. Гаррет прекрасно знал, что если человеку приказать покончить с собой, он откажется от этой идеи из принципа.  – Потому что я на твоем месте жить бы не стал, мне бы было противно в зеркало смотреть и каждый день просыпаться с осознанием, что я – такое ничтожество.

- Ты и есть ничтожество! Это ты – никто!

- Ах, я никто?.. – Гаррет опять ухмыльнулся. – А что так? Только что любил же меня? Надоело обманываться? Успокоился? Мечты развеялись? Потому что люди не такие, какими ты хочешь их видеть!

- Это ты  сам себя ненавидишь!

- И я это признаю! – Гаррет заорал, разозлившись всерьез, потому что его это замечание тоже задело. – А вот что с тобой?.. Сердце разбилось?.. Какая драма! Вали отсюда, хватит позориться! И так все ржут уже, пойди, поплачь в туалете, чтобы никто не видел!

Сэнди стиснул зубы, чтобы не зареветь снова, хоть глаза и болели уже от слез, он развернулся и метнулся по лестнице, оттолкнув эмо.

- Вы ничего не сделаете? – Магда удивленно уставилась на мисс Бишоп, а та посмотрела на парня, которого окружила неожиданно гробовая тишина, и довольно холодно ответила.

- А что я могу сделать? Никто не подрался, оскорбления в нашем интернате не запрещены. Демократия, Магда.

- Но он же… Вы же не можете оставить его так?

- Это жизнь, Магда, - мисс Бишоп повела плечом и открыла дверь в свой кабинет под взглядами шокированных воспитанников. – Если начать жалеть каждого, они ничему не научатся.

- Да у него, кроме вас, больше никого нет! – дамочка возмутилась, просто опешив от такого цинизма.

- Я – директор интерната, - резко отозвалась женщина. – И если у него никого нет, чтобы его утешить, я  могу только посочувствовать ему и ужаснуться тому, какие люди находятся в моем интернате. Холодные, бесчувственные, бессердечные и равнодушные. Я смотрю, вас ничему не научила традиция команд, - она сверкнула глазами так, что первые ряды «публики» вздрогнули. – Она была призвана научить вас дружбе, солидарности, взаимовыручке. А вы как были, так и остались эгоистами. Вы так же живете каждый сам для себя, вы не способны на жалость, вы даже не люди. И я не собираюсь никому помогать, потому что стоит помочь, и вы его затравите от зависти. И не понятно, хотите вы добра или нет. Чем к вам лучше, тем вы становитесь мерзостнее.

- Вы меня исключаете? – уточнил Гаррет нагло, надменно.

Директриса взглянула на него сначала холодно, потом осмотрела застрявших в коридоре учеников и усмехнулась неожиданно неприятно.

- Я – нет.

Она вошла в кабинет, закрыла за собой дверь, а Магда осталась в тишине, среди парней, которые не знали, как на все это реагировать. Доминик хотел, конечно, пойти и показать, какой он благородный, но Сэнди его совсем не знал, даже не стал бы разговаривать.

- Ну ты и урод, - все же не выдержал Рассел, отпихнул мазохиста, ударив его плечом в плечо, и метнулся по лестнице наверх, за третьекурсником. Он даже сам не знал, почему это сделал. Наверное, потому что больше никто этого делать не собирался, все могли только осуждать и сваливать вину друг на друга, а потом злиться на директрису за подобные слова. Но все равно все признавали, что она права. Магда в мужской туалет просто пойти не могла, но утешить несчастного хотелось безумно, на Гаррета она взглянула с осуждением, но без неприязни. В отличие от остальных. Они посмотрели на него в упор, пройдя мимо, в столовую, каждый услужливо толкнул его плечом или даже просто рукой, но Нептун ни разу не огрызнулся, не развернулся, молча сдерживаясь и спокойно это все воспринимая. Почти самым последним ушел Лайам, он не смотрел на него презрительно, но тоже промолчал, даже не задев друга, просто пройдя мимо. Остался Доминик, он стоял перед заклятым другом, скрестив руки на груди, усмехаясь и изучая выражение лица Гаррета.

- Ну, давай, - он вздохнул весело. – Можешь теперь высказать мне все, что захочешь, хуже уже не будет, - предложил Андерсен, расправив плечи и посмотрев на него прямо, без напряжения во взгляде, готовый огрызнуться. Но Доминик только еще мерзостнее растянул губы в ухмылке и молча прошел дальше, ни разу не повернувшись к Гаррету спиной, рассматривая его, как горожане раньше рассматривали обреченного на насмешки урода.

Гаррета это ударило больнее, чем если бы Энферни в очередной раз прошелся по нему обидными словами, капнул ядом. И парень уставился на стоявшего возле перил лестницы эмо.

- Чего стоишь? – он уточнил беззлобно, вообще без эмоций. – Прости за вчерашнее. Было здорово. Видишь, какое я ничтожество? Какой я мерзкий козел, как я ему жизнь испортил, во всем только я виноват?

Ему смешно было, у него в голове творилось такое, что сам бы испугался, увидь вдруг это кипение мыслей, сумасшедшие фантазии и идеи. И ему было так больно от того, что приходилось терпеть, сдерживаться, забывать, беситься и искать-искать-искать любовь, чтобы заглушить ту, первую.

Неужели, первая любовь и есть единственная настоящая, а остальные – лишь способ ее заменить? Ведь изначально, влюбившись, подросток даже не понимает, что это – любовь. Он страдает, ему больно, но все лучше и лучше, чем дальше, тем хуже, тем приятнее, тем страшнее. И Гаррет упорно уговаривал себя, что он сильный, он может все.

Он не мог только вернуть свое сердце, забранное кем-то, потому и был таким бессердечным. Гаррету захотелось пошутить, издевнуться еще разик над охотно подставившим ему задницу эмо-мальчиком. И мазохист сделал серьезное лицо, выдал чуть сдавленно.

- Потому что я тебя люблю. Не могу больше врать ему, потому что я люблю только тебя.

Этого пафосного признания не слышал никто, кроме того, кому оно посвящалось, но Ясмин не ответил, он тоже хотел пройти мимо. Гаррет его почти схватил за руку, но эмо отшатнулся, отдернул свою конечность, будто от прокаженного.

- Не трогай меня.

- А почему? – Гаррет прищурился, все же схватив его за рукав. – Потому что все думают, будто я урод? Или потому что ты так думаешь? А может, потому что так «правильно» - думать, что я урод, игнорировать меня, выставлять посмешищем и унижать? Думаешь, я не знаю, что будет? Я прекрасно знаю, не в первый раз уже, - он усмехнулся.

- Не подходи ко мне. Мне на твой пафос плевать, - выдал Ясмин резко. – Я не хочу иметь ничего общего ни с тобой, ни с твоими извращенными правилами.

- Правилами чего? Жизни?

- Выживания, - Ясмин хмыкнул, а улыбка с лица мазохиста так и не сползла.

- Это вы все выживаете, все друг за друга хватаетесь. И ваша гребаная сука директриса хочет из вас сделать толпу, стаю, а сама стать ее вожаком, понятно? Она думает и искренне верит в то, что делает из вас людей, таких сострадающих, умных, добрых, готовых выручить друг друга в беде… Но ваша секта милосердия запрещает высказывать свое мнение, ты не заметил? Будь добр ко всем, всем помогай, всех понимай, но не смей обидеть, даже если тебе что-то не нравится, не смей высказать свое мнение, оно никого не интересует. И любого, кто против вас пойдет, кого вы просто не поймете, станет врагом, и вы его вышвырните. Только мне-то пофиг. А ты вот, смотри, не пожалей.

- О чем?

- О том, что я тебя люблю.

- Я тебе не верю.

- И не верь.

- Ты Сэнди то же самое говорил! – Ясмин не знал, что ему еще сказать, он не мог слушать спокойно, как самый гадкий гад интерната с абсолютно серьезным лицом, искренним голосом повторяет, что любит его. Но нельзя было верить, логика запрещала. Но Гаррет был так убедителен, его взгляд невозможно было выдержать, он не напрягался ради этого, не старался смотреть как-то по-особенному, просто не отрывал от человека взгляда, будто проверяя его на прочность. Он проверял, он издевался, он хотел понять, насколько хорошо умеет врать, насколько замечательно они с Энферни в детстве этот навык развили. Они врали всем подряд и о чем только можно, но потом Гаррет за это отхватил, и это тоже стало причиной их «расставания». Гаррет решил стать патологически честным, но врать обожал по-прежнему. И вот сейчас сорвался. Ложь – как наркотик, чем больше имеешь, тем больше хочется, а с каждым разом все сложнее вспоминать детали и подтверждать их, все сложнее не попадаться, взгляд мечется, нервы сдают, лицо бледнеет, бросает в холодный пот. Появляются подглазники от бессонных ночей, проведенных в волнении о том, что могут раскусить.

- Я же говорю – не верь.

- Тебе это быстро надоест. Ты против всех, тебе все новое надо, ты же сам сказал!

- Я тебе это сказал?

- А ты для всех разный, что ли?!

- Для тебя могу быть самым лучшим, - Гаррет ухмыльнулся. – Хочешь?

- Ты издеваешься, да?! Чтобы потом опять меня унизить? Чтобы опять обзывать, оскорблять, при всех трахать в шкафу, да? Класс! Чтобы все знали, какое я ничтожество? А потом ты так же опустишь меня при всем интернате, как Сэнди, ни за что? За то, что он тебя любил?

- А ты меня любишь?

- Нет! – Ясмин ответил даже быстрее, чем вопрос закончился.

- Ну так в чем проблема? Тебе все равно будет, если не любишь.

- Не в этом дело!

- Ты сам себя не понимаешь! – заорал Гаррет снова, но рукав его отпустил, шарахнулся к лестнице, Ясмин зачем-то шагнул за ним. – Либо любишь, либо нет, либо ты хочешь быть со мной, либо не хочешь, либо ты за меня, либо против!

- Ты издеваешься, да?! Ты бросаешься людьми, как мусором, тебе на всех наплевать, ты же у себя на первом месте! Ты меня мучил столько времени, а теперь я должен верить, что ты меня любишь, только после пары слов?!

- Ты мне ничего не должен, ты вообще никому ничего не должен, ты же сам вчера это доказывал, - Гаррет прищурился, уже встав на первую ступеньку. – Хочешь – верь, не хочешь – не надо.

- Да я боюсь тебе поверить!

- Пожалеешь, - парень усмехнулся.

- Не угрожай мне!

- Не угрожаю, а предупреждаю.

- Потому что ты приходишь и просто берешь чужое сердце, хотя тебе оно не нужно. И мое ты так же хочешь взять, посмотреть, разбить и выкинуть! А вот не выйдет.

- И не надо. Мне оно нафиг не сдалось, твое сердце, - Гаррет пожал плечами, Ясмин почувствовал, что глаза обожгло.

- Вот видишь! Ты всех на прочность проверяешь, ты просто смотришь, сколько кто выдержит, ждешь, пока он сломается, а потом смеешься и говоришь, что сломать было очень легко, что не долго-то и старался! Наиграешься и выкинешь!

Гаррет чуть зубами от злости не заскрипел. Как обидно, что эмо его раскусил, но ведь у Ясмина не было подтверждений его догадок, которые почти пробились сквозь стену вранья.

- А любви без риска не бывает. Ты достал уже врать самому себе. Либо любишь и рискуешь остаться ни с чем, либо не любишь и можешь проваливать. Или ты просто гордый? Или ты просто хочешь, чтобы тебе раны зализали? Хочешь, чтобы я упал перед тобой на колени? Ради бога, - Гаррет упал, будто ему ноги подрубили, и упал именно на колени, стукнувшись ими об пол, уставившись на эмо снизу вверх. – Хочешь, чтобы я перед тобой извинился? Извини. Пожалуйста, прости меня за все, за то, что я издевался над тобой, за то, что оскорблял, за то, что ревновал тебя.

- Ревновал?.. – Ясмин не поверил своим ушам.

- А ты думаешь, я просто так докапывался? Извини.

Это было красиво на взгляд Ясмина, у него аж сердце замерло, в столовой шумели команды, звенели вилки-ложки-ножи-стаканы. И никого в коридоре больше не было, а прямо перед ним на коленях стоял тот, кто мучил его последние месяцы жизни. По крайней мере, Ясмин и даже Гаррет думали, что в коридоре больше никого нет, ведь никто из них не заглядывал за старинные «дедушкины» часы с маятником.

- Я тебя люблю. Я не выдержал вчера, я не могу видеть, как ты тратишься на каких-то совершенных уродов, на Роза, на Мафферса, на этого старого придурка… Не могу. И не мог тебе сказать, что люблю тебя. Вот такое я ничтожество, ну и пусть.

- Ты шутишь, да?.. – Ясмин чуть не заревел опять.

- Я нихрена никогда не шучу!!! – Гаррет встал и, не отряхивая колен, повысил на него голос. – Я повторю это столько, сколько захочешь.

- Ты же меня совсем не знаешь, мы с тобой мало общались даже… - начал выдавать последние сомнения Ясмин, хотя мысленно уже почти согласился.

- Я тебя не знаю, ну и что. Зато я знаю себя. И я сразу тебя предупреждаю – если ты сейчас откажешься просто из принципа, ты об этом очень сильно пожалеешь. Потому что если ты любишь, но тянешь время, чтобы насладиться моим унижением, то в какой-то момент мне это надоест, и окажется, что мне твое «да» уже просто не нужно.

- А что, если мое «да» тебе станет не нужно, как только ты его услышишь?

- А ты проверь, - Гаррет пожал плечами. Ясмин молчал, глядя на него, парень хмыкнул, развернулся и все же пошел наверх, отряхивая брюки.

Он досчитал ровно до трех, и будто по мановению волшебной палочки Ясмин пошел за ним, поймал за руку.

- Да подожди ты, я не могу бегать…

Гаррет послушно остановился, повернувшись к нему и готовый выслушать.

- Мне было больно вчера. Ты меня очень сильно обидел.

- Если я делаю что-то, что тебе не нравится, скажи мне об этом, врежь мне, наори на меня, ты личность или ничтожество, как Сэнди? – он поднял брови, будто его действительно интересовал ответ, который и без того был ясен.

- И тебе не будет неприятно?

- Мне будет ясно, что тебе не плевать, что ты не врешь себе, что я – гребаный идеал, что не фанатеешь от своих фантазий, а действительно любишь меня. Меня настоящего, а не придуманного.

Гаррет не верил, что человек на такое способен. Точнее, на это не способен был никто, кроме единственного человека, которого Андерсен готов был уничтожить, растоптать, убить, сжечь, развеять по ветру его прах. И не мог, не мог не только физически, но не способен был морально пробиться за броню этого ублюдка. Будто инфекция, он был внутри, недосягаемый, недостижимый, вроде известный, вроде изученный, как раковая опухоль, но неизлечимый. Эпилепсию Гаррет тоже с этим сравнивал, это была психологическая зависимость и психическое заболевание, проявляющееся бесконтрольно, если не лечить, бросая в припадки, что бы он ни делал.

Его никто никогда не любил таким, какой он был, Гаррет вечно врал, строил из себя то одно, то другое, то душку, то ублюдка, то тоскливого мальчика, то агрессивного психа. Но кем он был на самом деле, неизвестно было даже ему самому, отвращение к нему настоящему испытали бы все, узнай они детали его души. Поэтому на слова Ясмина он не обращал внимания, Гаррету казалось, будто эмо – картонная ширма на сцене приютского «театра», толкнешь – упадет. А что он говорит, это уже левая лабуда, главный герой – он, Андерсен.

- Тогда можно прямо сейчас кое-что сказать?

- Да пожалуйста.

- Ты – бессердечная скотина, - Ясмину было смешно это говорить, но он не улыбался. А Гаррет все равно почувствовал, что оскорбили его не всерьез.

- Само собой, бессердечная. Ты же его забрал.

Его забрал не Ясмин. И Гаррет действительно был бессердечным.

Ясмин прищурился, он просто поражался способности издеваться даже в такой ситуации.

- А сердце Сэнди у тебя там нигде не завалялось взамен собственного?

- Уже разбил, так что пусть лучше склеит и подарит кому-нибудь нормальному.

- А я с твоим что буду делать?

Гаррет пожал плечами.

- Я тебе свое не отдам, - предупредил эмо, глядя в ступеньку и бурча это себе под нос.

- А я по-любому заберу.

- Тебе бойкот теперь объявят.

- Мне плевать, - Гаррет отмахнулся.

- Ты слабый на самом деле, - Ясмин все же сдался, решив больше не ломаться, не мучить его, потому что ему казалось, будто Гаррету каждое слово давалось с трудом. – Ты очень слабый, мягкий, ранимый, я же вижу. Ты просто хочешь казаться страшнее, чем ты есть, ты причиняешь боль, чтобы никто не успел причинить ее тебе. И тебе дико страшно, да? Что тебя здесь все будут ненавидеть.

Гаррет стиснул зубы, думая, что это не слишком заметно, уставился за его плечо, в стену.

Он был не таким. Ясмин не угадал.

 Ясмин протянул руку, развернул его лицо обратно, к себе, но взгляд все равно блуждал где-то далеко в глубине стены. Тогда эмо просто сказал, что собирался сказать и раньше.

- Ты даже не знаешь, что делать, иногда. Я видел, как тебя обидела мисс Бишоп тогда, как тебе было плохо, как ты резал вены, как ты все это делал, как ты страдал. И я на тебя не злился, просто показалось, что ты меня и правда ненавидишь.

- Я не слабый, - Гаррет выдавил сквозь зубы. – Это было давно и неправда. Я вообще больше никогда не буду слабым, я буду сильным.

- А я буду с тобой. Ладно, я буду с тобой, я тебе верю. Только скажи, за что ты меня так сначала ненавидел? – Ясмин поднялся по лестнице спокойным шагом, смирившись с тем, что ходить вообще больно.

- За то, что ты – трус и слабак, - Гаррет усмехнулся, хотя заметно было, что сосуды в глазах расширились, покраснели. – И что не можешь за себя постоять, молча терпишь, молчишь, когда оскорбляют, ничего не делаешь, когда обижают.

- Ну и дурак, - Ясмин фыркнул.

- Я на умного и не претендую.

- Я ничего не делаю и не говорю только тогда, когда мне плевать на того, кто меня оскорбляет. Мне правда было все равно, зачем тратить нервы и кидаться на каждого придурка?

- Я, значит, придурком был?

- Ну, вчера я все же кинулся.

- Со вчерашнего дня тебе не все равно? – позитивно сделал вывод Гаррет, усмехнувшись.

- Видимо, так.

* * *

- П-п-п-пусти меня-я-я!!! – Сэнди давился словами, а когда втягивал воздух, горло издавало такой жуткий звук, похожий на рычание медведя, потому что глотка от крика была уже ободрана и пересохла. Блондин закашлялся, вырываясь, сидя на полу в раздевалке перед душевой, Рассел его держал одной рукой поперек тела, осторожно сжав запястье пальцами и не давая дернуться, чтобы не повредить еле намотанные бинты. Сэнди колотило, он то пытался отползти, то почти отключался, теряя сознание, орал и рыдал, зажмурившись, пару раз назло себе ударившись затылком о железную дверцу чьего-то шкафчика.

- Да тихо ты! Ш-ш-ш-ш-ш… - капитан Марсов проклял уже и капитана Венер, и всех бессердечных уродов, что спокойно завтракали в столовой, пока несчастный, униженный третьекурсник чуть не вывернул себе лезвием мясо на руке. Нет, он не хотел умереть, он не хотел даже причинить себе боль, но это был единственный способ содрать ненавистное имя с кожи, не оставить от него даже следов. Косые полосы теперь покрывали всю руку от локтя до ладони, от слова не осталось ничего. Рассел в душ вломился тогда, когда не нашел рыдающего малявку в туалете, а тот уже не знал, что делать с кровью, которая не останавливалась, а текла и текла. Марс вытащил из аптечки в шкафчике бинты, подавил на несколько минут дикое сопротивление, относительно осторожно и аккуратно все это упаковал, а потом у Блуверда началась настоящая истерика. Самым прекрасным моментом стал тот, когда он в очередной раз провел рукавом по глазам и вскрикнул – истончившаяся за почти сутки рыданий и побагровевшая нежная кожа содралась, оставив под ресницами ранки. Сам же Сэнди был белым, как мел, почти серым, с жуткими подглазниками. Он выл, как зверь, но наверное, даже не из-за любви, а из-за унижения, из-за предательства, которое пережить очень сложно и почти невозможно. Одного Гаррет добился – Сэнди теперь от собственного фанатизма был свободен, никаких розовых очков относительно Нептуна не осталось, осталась только ненависть к нему и тупое желание убить на месте. Но все вытеснила жалость к себе и бесконечное разочарование в жизни. Стоило ему взглянуть на собственную руку, тонкую, еще недавно белую, как и правая, а теперь замотанную в пропитавшиеся кровью бинты… Истерика начиналась снова, ему безумно хотелось умереть, он орал что-то про проституток, шлюх, потаскух, жвачку, гребаных боссов, урода, мерзавца, тварь, дрянь, предателя, суку, много, про что еще. Орал про самоубийство, про смерть, про кровь, про боль, рычал и психовал, выкручиваясь. Рассел быстро уловил, что истерика связана со зрительным образом перебинтованной конечности, так что закрыл блондинке ладонью глаза, благо ладони у него были того еще размера… Если уж ступни были сорок последнего, то ладони тоже не подкачали, не смотря на внешнее изящество тела. Он сидел на полу, не жалея формы, среди полотенец, сваленных со скамеек, среди всякой ерунды, которую потом поставит на место уборщица. Он сидел, раздвинув ноги, между которыми сидел припадочный малявка, Рассел его по-прежнему обнимал одной рукой поперек живота, а второй закрывал глаза и равномерно раскачивал, шепча что-то в затылок, касаясь губами волос. Он мало знал про детство Гаррета, совсем не знал про Сэнди, но его так успокаивали, стоило начаться истерике по любому поводу. И в этот раз тоже помогало, рычание и крики прекратились, остались всхлипы, жалобный скулеж и нытье. Сэнди только повторял постоянно: «За что, ну что я такого сделал, что я кому плохого сделал, почему мне так плохо?..»

Потом у него началась тема никому-не-нужности, полного уродства и тотального самоуничтожения. Он обещал отрезать себе «гребаные проститутские патлы» и больше никогда не поливаться этими «помойными духами», «сжечь нахрен все шлюшные шмотки».

Рассел его мнение о смене имиджа теоретически разделял, но совсем не был сторонником ПОДОБНЫХ методов. Поэтому он наклонился, так что Сэнди чисто физически стало невозможно выгибаться и выкручиваться, его держали крепко, закрывая глаза ладонью, так что темнота успокаивала, хоть и болели царапины под ресницами. Рассел ему зашептал в волосы.

- Изменишься, не парься, обязательно изменишься. Нахрен он тебе сдался, этот козел, он тебя просто использовал, а ты его использовал. Тебе же хорошо с ним было? Хорошо, а теперь стало плохо, ну так брось его, и снова станет хорошо. Вокруг столько людей, столько нормальных девчонок или парней, найдешь себе еще лучше.

- Я урод, никого я не найду!!!

- Нифига ты не урод, сам он урод, пусть в зеркало посмотрит. Мне ты очень даже нравишься, хоть и не люблю малолеток, правда. Но ты – исключение, честное слово, клянусь. Будь ты немножко другим, втюрился бы по уши, - Рассел нес белиберду, а сам вдруг понял, что не врет. И правда, он бы втюрился по уши. И не пришлось бы Сэнди меняться, просто стоило узнать его лучше, ближе. И третьекурсник уже не казался безмозглой, шлюхоподобной пустышкой, его было так жаль, что наконец показалась настоящая личность, настоящий Сэнди Блуверд, а не картонная блондинка, которую из него сделали боссы.

- Каким «другим»?! – заныл Сэнди.

- Каким хочешь. Каким ты сам себе понравишься. Ты себе нравишься?

- Ненавижу себя!!! Чертов убогий урод, ненавижу себя!!! – Сэнди опять начал выкручиваться, но недолго. Тепло, шепот и темнота успокаивали просто замечательно.

- Так изменись. Стань таким, каким тебе хочется быть.

- Не хочу больше, чтобы шлюхой звали… Я не шлюха…

- Не будут.

- Будут!! Как бы я себя ни вел, все равно зовут! За спиной и в глаза даже! Я просто ничтожество, я никто…

- Ты намного лучше, чем он, чем все здесь. Чем мисс Бишоп, она вообще просто тупая базарная баба, равнодушная стерва, строит из себя умную…

- Надо мной все равно все будут издеваться… Не могу больше, я не знаю, как нормально жить… Я не знаю, как любить, почему меня не любят? Я его любил, правда любил, а ему не нравилось… А как надо?!

- Ты все правильно делал, только он не способен это оценить. Люди разные, он в этом тоже не виноват, просто не может, не подходит ему это. А ты хороший, очень хороший, красивый, умный, никакая ты не шлюха…

- Ты просто так говоришь, чтобы утешить!!

- А с какого хрена я, по-твоему, приперся тебя утешать? Мне больше всех надо, что ли? Или я в монастырь решил после выпускного податься? – Роз усмехнулся, так что Сэнди замолчал.

- А чего тогда?!

- А может, ты мне нравишься?

- Тебе Тэкер нравится!! Ты его вчера целовал, все знают!

- Ну и пусть.

- А он нормальный!

- Я знаю. Мне плевать, кто нормальный, а кто фрик, я не буду кидаться на человека, если он точно «ненормальный», и не буду обходить, если «нормальный». Захочу, пойду и возьму.

- А я-то тут причем?!

- Ну, может, тебя захотел. Пришел и взял, вот, сижу, успокаиваю…

- Поня-я-ятно… - Сэнди опять заныл. – Успока-а-а-аиваешь… Тебе Ясмин нравился! Все знают! А этот козел и тебе все испортил!

- И я об этом не жалею. Нафиг мне сдалась эта кошка драная, пусть он сам им подавится, они отлично друг другу подходят, два долбанных лицемера. Оба сильно на эмоциях. Тебе не казалось, что Андерсен – эмо? Он же вены режет, плачет, истерит, психует, патлы эти… А когда ты его накрасил, вообще вылитая телка…

Сэнди захихикал согласно, но надрывно от усталости.

- Я знаю, кто во всем виноват. Во всех моих несчастьях здесь, - выдал он наконец шепотом, загадочным и вкрадчивым, будто заранее предупредил, что Расселу эта личность не понравится.

- И кто? – Роз на провокацию попался, он откинулся назад, прижимаясь спиной к шкафчикам, а третьекурсника перестав наклонять, просто держа теперь уже двумя руками поперек худощавой фигурки.

- Ты, - выдал Сэнди, открыв глаза и повернувшись, чтобы на него посмотреть.

- А я-то тут при чем? – Марс не понял. Он вообще иногда тупил.

- Это же ты мне сначала сильно нравился. И я тебе предложил встречаться. И если бы ты не отказался, я бы не пошел к Трамперу, не нарвался бы потом на этого козла,  и сейчас мне не было бы так больно.

- Всему свое время, значит, - рыжий вздохнул. Он в тот момент вообще в людях ничего не замечал, только внешность. И не слышал их самих, слышал только сплетни о них, поддаваясь общественному мнению. А после того, что случилось у него с красавчиком, появилось желание, чтобы его самого узнавали намного серьезнее, и самому захотелось узнавать людей лучше.

- Ты уже на урок опоздал, - заметил Сэнди.

- Ты тоже.

- Ну, я скажу, что мне было плохо. Думаешь, мисс Бишоп станет возникать? Она даже не узнает, я медсестре скажу, она предупредит училок.

- Ну, а я скажу, что у меня болела голова, она тоже поймет.

- А ты не часто прогуливаешь? – удивился Блуверд совершенно искренне.

- Бывает. Но не часто, - Марс пожал плечами. Он хотел отстраниться, но посмотрел на рукава своей рубашки, на рукава чужой и понял, что они все в крови если не насквозь, то прилично. Поэтому он решил подзадержаться на насиженном месте. – Как он мог тебя бросить, не понимаю, - поделился он мыслью.

- У него и спроси. Хотя, он уже все сказал.

Рассел и сам уже засомневался, что Гаррет говорил искренне. Скорее всего, обидеть Сэнди он не так уж и хотел, просто искал возможность оттолкнуть его подальше, заставить себя возненавидеть. И у Андерсена неплохо получилось.

- И вообще, вы от этого вашего эмо вообще все тащитесь. Что в нем такого?..

- Да не знаю. Что-то есть. Что-то… - Рассел не знал, как объяснить, посмотрел на шею блондинки, открытую сзади воротом рубашки. Сэнди сидел, согнувшись, одной рукой прикасаясь к чужим ладоням на своем животе, а второй трогая разваленные на полу полотенца. От нечего делать он провел ими по каплям крови, стирая их с кафеля. Волосы у него сзади разделялись и спадали вперед, по плечам, так что отлично видно было выпирающий позвонок. Он был светлый, как все тело, очень четко выступающий и едва тронутый обычным телесным пушком.

Рассел поддался порыву, наклонился, коснулся этого позвонка сначала кончиком носа, а потом губами. В этот момент он и правда не понимал, зачем отказался тогда встречаться с Сэнди. Наверное, причина была в том, что и сам Блуверд не был настоящим, он был «картонной потаскушкой», как выразился Гаррет. И Гаррет же его изменил, убил при этом огромную часть его души, конечно, но изменил. Да и Рассел изменился. Робин просто вылетел из головы, пришла мысль о том, что Тэкера он совершенно не знает, новенький вообще нормальный, судя по реакции на безобидный поцелуй в столовой. Да и момент был такой удачный, что просто грех так реагировать. А Сэнди был знаком уже довольно давно. И Рассел постоянно завидовал Гаррету, что его кто-то ТАК сильно любит.

Вот только он не думал получить от Сэнди ПОДОБНУЮ реакцию на свою выходку.

- Значит, Гаррет был прав, - Сэнди уже даже решил не обзываться, он сдался и решил, что все происходит так, как должно происходить. Если ему плохо, значит, ему и должно быть плохо. Но рано или поздно придет в его жизнь белая полоса.

- В смысле? – Рассел смотрел на его волосы, а от заветного позвонка далеко не отодвигался, так что шепотом его касался.

- Он же сказал, что я к любому пойду, если поманят… - всхлипнул малявка опять.

- Тебя никто и не манит, - Рассел поспешил его успокоить, заверить, что насиловать его никто не собирается. Еще как-то не время. Но ведь можно немного приласкать, утешить?.. Не из жалости. Из собственного желания. – Неприятно, что ли?

- Приятно, - Сэнди опять шмыгнул носом, рукой убрал волосы с шеи, подставив ее удобнее. Рассел решил, что это – приглашение, и потому согласно, увлеченно, но очень и очень мягко принялся эту шею целовать. Просто легко касаться губами, прихватывать ими тонкую кожу, в этот раз не пахнущую мерзкими духами. Сэнди просто забыл надушиться из-за волнения, и теперь от него пахло чем-то собственным. Телом, мылом, шампунем, свежестью, которую духи обычно забивали.

- А знаешь… Знаешь, почему я тебе разрешаю? – у Сэнди начался припадок пафоса, Рассел был не против. Он любил, когда девушки и такие мальчишки, как Блуверд, кокетничали.

- Почему?

- Нет, ну я не буду всем подряд теперь разрешать. Я и раньше не разрешал всем подряд, просто они не спрашивали же. А этому придурку разрешил по глупости. Я не такой, как все думают, правда.

- Я тебе верю, - согласился Марс.

- И я не разрешил бы, будь мне просто плохо, так себя утешать. Потому что я верю в любовь, хоть ты тресни, - самоотверженно заявил Сэнди, говорил он гнусаво, в нос, но Марсу было только если смешно, он не раздражался, как психанул бы Гаррет.

- И хорошо, что веришь. Андерсен не прав, любовь существует. Он и сам в нее верит, просто несет, что попало, и только потом думать начинает.

- Ага… Так вот! Я тебе разрешаю только потому, что мне ты приятен. Ну, именно ты, если бы вот Мафферс ваш дурацкий полез, я бы его так послал…

Рассел засмеялся тихо. Да уж, это откровение было приятным для него, отрицать невозможно. Когда тебя выделяют среди толпы и подчеркивают, что ты – избранный, это приятно.

- А я и лезу не потому, что считаю тебя… Эм… Ты понял, каким, - заверил он на всякий случай.

- А почему?

- Потому что мне хочется сделать тебе приятно. Нет, не только, мне и самому приятно это делать. И совсем не обязательно, что я тебя при этом хочу использовать, - Рассел даже фыркнул, так тупо это звучало «использовать».

- Понятно… Значит… - до Сэнди ВНЕЗАПНО дошло. – Я тебе нравлюсь, что ли? Раз тебе хочется сделать мне приятно? И раз тебе тоже от этого приятно? И раз ты не хочешь меня…эм…использовать?

Рассел задумчиво посмотрел в скамейку перед ними.

- Ну, значит, так. Немного. Бывает. Может, просто раньше не замечал этого.

- Да ты вечно бегаешь. То за кем-то, то от кого-то… То за Ясмином бегал, потом от Трампера, теперь за Робином метнулся. А я тебе с самого начала не нравился.

- И я тебе – тоже. Ты же просто так подошел, из принципа?

- Ну… - Сэнди даже смутился. – Тогда – да. Но сейчас я так больше не буду. Я не такой, я не хочу быть с кем-то просто ради того, чтобы быть с кем попало. Я буду только с тем, с кем захочу. И разрешать буду только ему.

- Вот и правильно.

В Сэнди проснулась та самая нотка, которая позволила ему превратиться в гламурную «потаскушку».

- Хотя, ты просто знай. Робин нормальный, очень нормальный, он все равно тебе ничего не разрешит. И ты ему не нравишься, он просто хочет дружить со старшекурсником. Потому что это круто.

- Это да, это круто, - Рассел вздохнул, вспоминая свое постоянно стремление тусоваться с боссами. – А ты, значит, не хочешь?

- Мне уже хватило старшекурсников, - буркнул Сэнди. – Мне все равно, кто он будет. Пусть хоть первокурсник. Пусть хоть дворник наш.

- Нет, с дворником ты переборщил, какой психопат станет влюбляться в этого громилу.

- Ну, я так, для примера, - Сэнди пожал плечами. – И покрашусь. И вообще.

- Уверен? Такая смена имиджа?

- Мне хочется. Теперь я буду делать только то, что я захочу. И то, что мне понравится, а остальное меня не касается.

- Не будь таким, - Рассел поморщился, Сэнди обернулся и посмотрел на него, неожиданно найдя внешность Марса отличной, не такой холодной, какая была у Гаррета. Андерсену можно было податься к немецким режиссерам хоть триллеров, хоть порнографии, везде бы взяли с его выражением лица и самим лицом, вообще. А с его осанкой «палку проглотил» - тем более.

- Почему? Мои желания не имеют право сбываться, что ли? – Сэнди обиделся немного.

- Имеют. Просто не стань уродом, как Андерсен, а то для него его желания – прежде всего.

- Разве это не правильно? – Блуверд усмехнулся.

- Если влюбишься, будет неправильно.

- Я уже влюбился. Я делал все, что он хотел, и он не станет отрицать, что ему было приятно. И все равно, его что-то не устроило.

- Дело не в тебе, а в нем. Ты умеешь любить, а он – нет. Он-то научится, может, а вот ты не разучись случайно. Пойдем уже, может, еще успею на технологию с французским, - Рассел поднялся, подал ему руку, Сэнди тоже встал. Только пришлось закидывать измазанные рубашки в стиральные машины и искать другие. В комплекте их было три, к сожалению Марса, так что отвертеться от уроков не получилось. Сэнди он оставил у кабинета медсестры с опаской, прищурился напоследок и этим получил удивленный, немного кокетливый взгляд.

- Чего стоишь? Иди уже, - Сэнди шаркнул ножкой.

- А вдруг ты снова пойдешь заканчивать начатое? – Роз вздернул подбородок гордо, как обычно, у него это было фирменное – взгляд с высоты, очень наглый и надменный.

- Не пойду, не беспокойся.

- Вот когда зайдешь, тогда поверю, - Марс был непреклонен, так что Сэнди открыл дверь, шагнул в кабинет, развернулся, чтобы эту дверь закрыть… И не удержался, показал язык. Рассел округлил глаза и ничего высказать не успел, дверь закрылась перед его носом, так что пришлось идти на только что начавшуюся технологию.

  * * *

На технологии творилось черт знает, что. То есть, все было в порядке, напильниками никто не кидался, драки тоже не было… Но извращаться старшекурсники умели и без мордобоя. Гаррет с Ясмином тихо, почти не разговаривая, стояли за одним из столов и занимались тем, что заканчивали проект. То есть, они были примерно на середине его исполнения, до конца было еще далеко. Гаррет старался даже ни на кого не смотреть, но если взгляд поднимал, то он был холодным  и спокойным, совсем не запуганным. Нептуны, Марсы, да и вообще просто все смотрели на эмо удивленно, ведь он собирался с Гарретом поссориться и без этого бойкота, а сейчас был единственным, с кем мазохист общался.

Когда вернулся Рассел, он просто поразил всех. Он подошел к Гаррету со спины, пока тот рассматривал деревянный квадрат, только что выпиленный и зажатый в тисках.

- Э-эй, - рыжий хлопнул его по плечу, мазохист сразу обернулся, готовый огрызнуться и даже дать сдачи, весь подвал на них тоже уставился, но шум машин не стих.

- Чего тебе?

- Спасибо тебе огромное, - показушно, на «зал» сработал капитан Марсов, поклонившись парню от души, почти до пола достав кончиками волос.

Гаррет завис в ступоре, вот уж такого он не ожидал, а Ясмин вообще отключился, продолжая на рыжего смотреть.

- Все в порядке? – наконец уточнил он. Рассел разогнулся с улыбкой, даже ухмылкой, но не злой и не ехидной, просто дружески-подкалывающей.

- Слава богу, ты его отшил.

Гаррет просто дар речи потерял, глядя на остальных, которые сверлили взглядами спину Марса.

- Чего?..

- Теперь он весь, целиком и полностью достанется мне, - гордо хмыкнул Рассел.  – Это же я ему с самого начала нравился. Просто я тупил, не врубался, а вы, сволочи, у меня его быстро увели. Хех… Да это же просто чудо настоящее.

- Тебе не нравятся малявки, - напомнил Ясмин, подняв брови удивленно.

- А он и не малявка. Он поумнее многих тут, - повел плечом Роз, вытаскивая из шкафа коробку с заготовками прошлого урока и тоже собираясь работать.

- Ишь ты… Как быстро сориентировался. Он тебе уже дал, что ли? Тогда все ясно. Но это ненадолго, это просто благодарность, она мужикам свойственна, Роз, - Гаррет не удержался. Нет, он не ревновал, ему было даже приятно, что Сэнди один не остался. Он действительно вначале влюбился в Рассела за его внешность «сильно хулиганистого босса».

Просто мужикам свойственно психовать, когда на их бывших кто-то западает. Причем кто-то, кто ничуть не хуже их самих.

- Нет, не дал.

- Это ты не хотел? – ехидно уточнил Андерсен.

- Нет, он не дал.

- Надо же… Какие новости.

- Да ты расслабься не ревнуй.

- Мне он не нужен, можешь забирать, ради бога. Склей его разбитое сердце, подлатай душу, все такое, сплошная романтика, - Гаррет улыбнулся, но Ясмин и в его улыбке тоже не уловил ничего злого. Атмосфера в подвале ненавязчиво потеплела после начавшегося было бойкота. Рассел просто развеял опасения всех старшекурсников, что малявка с горя покончит с собой. Роз – сплошной позитив, он не способен позволить человеку лишить себя жизни или просто пораниться нарочно.

- О, да. Я заберу. Просто, блин, козлы вы какие-то, ребят… Влюбился он в меня, я затупил, а Трампер – тут, как тут. А потом ты, ты вообще – побочный эффект, - Рассел ухмыльнулся, глянув на Гаррета, тот тоже ухмыльнулся. Побочным эффектом его еще не называли. И он подумал, что мисс Бишоп была не права. Или права, что не исключила его? Она просто думала, что он сам себя этим поступком наказал,  и не рассчитала, что у Гаррета были собственные планы. Он сделал это не со зла, и потому Сэнди не было так уж плохо. Гаррет не хотел сделать ему больно из принципа, он хотел, чтобы счастлив был и он сам, и тот, кто ему по-настоящему нравился, и тот, кто этого просто заслуживал – Сэнди. А пока Блуверд любил его, это было невозможно. И стоило уничтожить его морально, чтобы он это понял.

- Эх… Эти стройные ножки, аппетитные ляжки, хрупкие ручки, длинные пальчики, красивые глазки, нежное личико, гладкая шейка, роскошные волосы, сладкие губки… Все – МОЕ, - Рассел балдеть от собственного «имущества» умел, так что все невольно позавидовали, а потом поняли, чему завидовали, и опомнились.

- Ты, кажется, не Блуверда описываешь, - Трампер глянул на него с веселым «хэ-хэй» в глазах. Он вообще стоял, засучив рукава, как следует, и просверливал отверстия в маленьких деталях, которые недавно обрабатывал наждачкой.

Рассел удивленно на него глянул, красавчик осклабился и указал взглядом на новенького, который увлеченно клеил. Точнее, он собирался клеить, сидел за столом на высоком стуле, прилично сдвинув коленки, и колотил бутылкой по столу от души. В колпачке застрял засохший клей для дерева, так что выдавить хоть каплю было нереально, потому Доминик и мучился, отбивая дробь по столу.

Роз похихикал со стоном, надрывно, поняв, что описанием попал прямо в яблочко. Причем описывал он искренне и в самом деле Сэнди, а получилось, что и Энферни это все отлично подошло. За исключением хрупких ручек, конечно, что Гаррет и не упустил возможности отметить.

- У него лапы – лопаты. Пальцы нормальные, но лапы…

- Я – мужчина, - крутанувшись на стуле и повернувшись к нему боком, заметил Доминик. – Мне можно. Просверли? – он подставил клей под сверло дрели, которую держал, периодически нажимая на кнопку, Трампер. И начал сверлить красавчик машинально, только потом уловил веселье самого момента. Сверло дважды сорвалось из-за его хихиканья, Доминик разозлился.

- Ну ты косой, что ли?! Попасть не можешь?

- Подставляй лучше, - посоветовал Лайам таким голосом, что стол у стены с инструментами отреагировал резким вниманием. Что мазохист с эмо, что капитан Марсов и его заместитель, что Кермит – все уставились на этот важнейший в мире процесс. Лицо у Трампера было сосредоточенное, у Доминика – еще сосредоточеннее, он второй рукой тоже за бутылку взялся, чтобы она не дрожала и не уходила из-под сверла. Лайам на его лицо посмотрел, подняв взгляд, рассмотрел опущенные ресницы, круто выгнутые брови, которые обычно придавали томности брошенным взорам. Особенно Лайама заинтересовали красивые, круглые скулы и постоянно будто надутые губы с бусинкой штанги, похожей на родинку. Припухшие уголки рта вообще были почти женскими, так что Трампера хорошо вставило, и он не заметил, как сверло прошло в отверстие флакона с клеем.

- Ну наконец-то, - Доминик вздохнул, закатил глаза. – Вытаскивай.

- Быстрый какой, - Трампер издевался. – Нихрена ты не понимаешь в этом. Это вставлять надо резко, а вытаскивать – медленно.

Доминик ощутил себя идиотом, не поняв, в чем смысл этого уточнения, но все так начали усердно покашливать и рычать, прочищая горло, что появились смутные сомнения.

- Пипец, меня возбуждает… - Трампер себя почувствовал конченным извращенцем, вынув сверло и на всякий случай вставив его еще раз. Вдруг не получилось?

- У тебя стоит на клей? – уточнил Гаррет, решив заговорить и проверить почву отношений первым.

- У меня стоит на один конкретный клей. Он меня склеил, а я бы его просверлил, - Лайам извращался от самого сердца, ухмыляясь. Доминик только в этот момент понял, что он-то сидит, а красавчик все делает стоя. И край стола как раз находится на уровне его ширинки, именно на том же уровне Лайам и держал дрель, методично просовывая ее в узкое горлышко флакона, снова вынимая и опять просовывая.

- Ага, - он усмехнулся, покосившись на стол ржущих Марсо-Нептунов. – Просверли мой клей, - вздохнул томно, нарочно, но Трампер чуть не выронил дрель. Женский голос, вздохнувший, да еще сказавший подобное – это было сильнее его.

- О, да, о, да, - он захихикал, двинув рукой резче, так что флакон дернулся, сверло вошло до упора, Доминик приоткрыл рот, изображая потрясающие страдания, «ужаснулся» и охнул. – О, боже, у тебя такое большое сверло. Сейчас умру.

Лайам чуть не заплакал, Гаррет швырнул на стол напильник и посмотрел в стену, стараясь не поддаться порыву и не убить кого-то из них. Или обоих, что лучше всего.

- Нет, я так не могу… - он не мог справиться с ухмылкой. А еще у него была богатая фантазия. И картинка вызывала сначала жестокий хохот, затем задумчивое поднятие настроения, потом возбуждение и только под конец – ужас. Ведь это был Доминик, а его Гаррет ненавидел.

- Можешь-можешь, все так могут, - заверил его Лайам. – Боже, какой кайф.

- О, детка, о, детка, - заверил всех Доминик, стиснул флакон в кулаке, из горлышка наконец потек клей.

- Экстаз, - отметил Лайам, медленно вытащив сверло и вытерев его. Правда предварительно на всякий случай отключил дрель, а то мало ли…

- Хватит сверлиться, - Рассел строго гавкнул, но тут вошел технолог, все мигом заткнулись. Ясмин ненавязчиво побагровел, Гаррет это заметил, покосился на мужчину и побелел от злости, стиснул зубы. Поверить не мог, что этот старый, похотливый козел посмел лезть к ученику. Да пусть к ученику, пусть бы он хоть четыре часа подряд «сверлил» Энферни, Гаррет бы только обрадовался… но Ясмин?!

- Отлично получилось, Гаррет, - заметил мужчина покровительственно, уже начав догадываться о причинах такого лояльного отношения мисс Бишоп к Нептуну. Парень сдержанно кивнул, но решил не думать о плохом. Он вообще отвлекся, потому что красавчик от своего «клеящегося» напарника по работе не отставал ни на секунду. Стоило Энферни встать, отряхнуть штаны и пойти к огромной машине, чтобы подправить не до конца отпиленную деталь, Лайам метнулся за ним.

- Осторожно. Вдруг ты себе палец отпилишь?

- Я похож на идиота?

- Нет, просто палец жалко, - Трампер мог бы встать рядом, но он просунул руки между боками и локтями новенького, встал прямо за его спиной и все сделал сам. Гаррет на это все смотрел и практически чувствовал шок и ступор бывшего друга. Он точно знал, что раньше к Доминику ТАК никто не лез. То есть, его пытались грубо схватить и нагнуть, таскали за волосы, наматывая их на кулак и пытаясь ткнуть носом в ширинку, заставить ее расстегивать и работать, как следует. Его мучили, но помогать и просто ухаживать за ним никто не пытался. Поэтому Андерсена безумно веселила растерянность, заметная в выражении лица и неловких, сдержанных, зажатых движениях «друга». Доминик к такому не привык, а потому растерял в этот момент большую часть своего ехидства.

Лайам отодвинулся, парень повернулся, держа деревянную трапецию размером не больше куска мыла, и кивнул.

- Спасибо, - он запустил руку в волосы, чтобы не свисали на лицо, «причесал» их пальцами, но пряди все равно рассыпались так же. Лайам не удержался, оглянулся – технолог увлеченно спорил с Плутонами и Сатурнами, поэтому красавчик подался было к новенькому, чтобы его поцеловать, Гаррет напряженно на это уставился, болея за друга…

- Дебил… - Доминик не просто шарахнулся, он отклонился назад резко, к столу с машиной, свободной рукой отпихнул гладко выбритую морду красавчика. Почти дал пощечину, но нет, просто прикоснулся и оттолкнул, выкрутился, отошел подальше, пошел искать напильник, брошенный Гарретом.

- Неуда-а-ачник, - пропел Рассел, посмотрев на стол перед собой и дунув на него, чтобы стряхнуть на пол мелкую деревянную пыль.

- Заметь, я не дебил. Я просто неудачник, - хмыкнул красавчик, Доминик на него покосился и улыбнулся.

- Ну, пусть не дебил. Но неудачник.

- И не хам.

- Ну, не хам, - парень пожал плечами. Он стоял у стола слева, Гаррет – у стола справа. Лайам завис посередине, остановившись возле той же машины, сравнивая их. Нет, Энферни был просто божественным. Никакого выражения Снежной Королевы, как у Андерсена, да и тело совершенно другое. Про длинные волосы Лайам вообще готов был часами говорить, это был его главный фетиш, не говоря уже про лицо, напоминавшее ему о кошках. Кошки всегда гуляют сами по себе, но если кошкам нравится общество, они будут наслаждаться им и дарить себя по полной программе.

Поймать бы эту кошку.

Трампер предпринял еще одну попытку через четверть часа, когда Энферни взялся за дрель.

- Не трогай, я аж боюсь, что ты себе что-нибудь просверлишь.

- О, он привык сам себе сверлить, - Гаррет ухмыльнулся, сверкнув глазами.

Доминик оглянулся, передразнил его, состроив гримасу «сильно пафосного».

- А ты сам себе клеишь, по-моему. Не видел, но уверен.

- Ну, клеить-то это нормально…

- А тебя моя жизнь не касается.

- Аллилуйя, - мазохист пожал плечами, а Лайам отвлек новенького от этого разговора, который ему не нравился. Гаррета все уже простили, и он это кожей ощущал, не было холода и неприязни, поэтому он снова оборзел, стараясь реже смотреть на Ясмина. Тому казалось, что это – плохой знак, но все было совершенно иначе. И ему только предстояло узнать, что на самом деле за фрукт был Гаррет.

Лайам взял чужую руку в свою, так что Доминик не успел убрать ее от рукоятки дрели, красавчик мягко прижал его палец своим, нажимая на кнопку. Левой рукой новенький держал склеенный куб, полый внутри, а Трампер левой рукой его приобнимал, но еще прилично – за плечи. Чуть ниже плеч, а рука ненавязчиво сползала на талию. Совсем не такую, как даже у Ясмина, как даже у Сэнди.

Стоило Доминика отпустить, он вывернулся и отошел, сдувая пыль с куба, постучав им по столу, чтобы вытряхнуть пыль еще и изнутри.

- Не трогай меня, - он глянул на Лайама так, что того передернуло. И передернуло в хорошем смысле, «не трогать», конечно, не хотелось. Хотелось догнать, поймать, зажать и… Уломать. Не заставить, не сломать, а уговорить, убедить.

- А что так?

- Можете собираться, - Патрик вздохнул, оставалось еще десять минут, но он не мог слушать эти бредни романтичных старшекурсников. Особенно сложно было смотреть на новенького, ведь даже если Ясмин мужчину привлекал, до сих пор заставлял стыдиться сделанного, то Энферни с его голосом и странно сидящими брюками, рубашкой, жилетом, вообще выводил из кондиции. Или вводил. Но в другую.

- Ну не лезь, - парень ответил красавчику и убрал все, что было на их столе, в их же шкафчик, закрыл его, поправил табличку с именами.

- Ну почему? – незаметно передразнил его Трампер. Гаррет готов был валяться от смеха, падать и умолять красавчика не останавливаться, не переставать к этому идиоту лезть. Ведь смотреть на то, как заклятый враг, казавшийся таким невозмутимым и хитрым, кокетничает, улыбается смущенно и не знает, как подобрать слова, было просто экстазом.

- Отвяжись, не хочу я с тобой разговаривать, - он засмеялся, понимая, что его провоцируют. Лайам улыбнулся, увидев этот смех, веселое выражение лица, сверкнувшие глаза, совсем не тот яд, который обычно сочился из каждой фразы.

- А объяснить, почему нельзя? Это же не разговор, просто скажи, почему? – он протянул к нему руку, чтобы взять за локоть и притянуть к себе, Доминик сделал шаг назад, отклонившись.

- Сам догадаешься, не буду я тебе ничего говорить, - он независимо тряхнул волосами и пошел на выход. Вышли все, Гаррет нервно прихихикивал, готовый еще весь французский и час за обедом передразнивать это: «Сам догадаешься, отвяжись, не хочу, не буду, хи-хи». Рассел с ним был, в принципе, согласен, потому что новенький разительно менялся, стоило отнестись к нему непривычным для него образом. На грубость он отвечал ухмылкой, на просто доброе отношение обычных парней – гламурными издевками, на хамство отвечал ядовитыми подколами. На приставания (а такое тоже случалось) отвечал агрессией и ответным насилием, готовый защищаться ценой собственной жизни. Но на ухаживания отвечать не то что не умел, просто не привык, а потому делал это искренне, спонтанно, все заключалось в импровизации. И вот она-то поражала.

Лайам выходил последним, он задержался, чтобы выключить свет, а Патрик выглянул из подсобки и уточнил.

- Новая жертва?.. – усмехнулся даже, думая, что понимает и видит красавчика насквозь.

Лайам задумался, молча выключил свет и вышел за дверь. Патрик подумал, что ошибся. Ведь он не видел, как Нептун бегал за своими прежними «победами», не мог сказать, похоже ли это было на прошлые домогательства. И почему-то надеялся, что в этот раз красавчик не будет говорить за спиной «экс» что-то, вроде «Бесит, псих».

На литературе случился полный провал. Точнее, Гаррету-то было смешно и весело, Ясмину, Кермиту и остальным – тоже, но вот несчастному Энферни – не очень.

Пришло время Ромео и Джульетты, нежно любимых учительницей, маленькой пышкой с не слишком привлекательной внешностью, но и не слишком запредельным возрастом. И она явно мечтала о настоящей любви, как у Ромео с Джульеттой. Главные роли распределялись сразу, второстепенных женщина решила подобрать позже, по ситуации.

- Так. За автора – мистер Друри…

Гаррет прыснул.

- Мистер Андерсен будет Ромео…

Парень подавился смехом, вытаращив глаза, Ясмин застонал, издеваясь над ним. Они сели вместе, так что Лайаму представилась возможность пересесть к Доминику и насиловать его несчастные мозги еще сильнее.

- Нет! За Ромео будет мистер Трампер, - передумала литераторша, улыбнувшись и даже умиленно хлопнув в ладоши. Гаррет сначала собирался с ужасом на лице отказаться от роли романтичного самоубийцы, но когда его ее лишили, едва подарив, сразу возмутился и опешил от обиды.

- Почему это он-то?!

- Потому что у меня голос адекватный, - Лайам показал ему язык, обернувшись. Доминик тоже оглянулся, он трепал собственные волосы, свесив их с левого плеча и наглаживая, чтобы не было никаких некрасивостей и неровностей. Правая половина лица была открыта, как и шея, как и правое плечо, а учитывая, что сидел он к Лайаму правым боком, красавчика колбасило. Ему даже показалось, что Энферни делал это нарочно.

- А с твоим только в армию, - новенький осклабился, одарив заклятого друга пафосным взглядом, намекая на то, что Гаррет отлично командовал бы ротой солдат, ему пошла бы форма и фуражка, но вот за Ромео читать таким голосом – как-то не фонтан. Слишком страстно получится, зная его темперамент. Даже чересчур. И с Гаррета станется самостоятельно переврать финал трагедии в стихотворной форме, выставив все в собственную пользу. Шекспир перевернется в гробу.

- Мистер Энферни – за Джульетту, - решила учительница, выбрав парня следующей жертвой. Он еще не успел обернуться, и Гаррет с Ясмином увидели изменившееся выражение его лица – глаза округлились, улыбка сползла, удивление поселилось на физиономии… Мазохиста порвало, он согнулся буквально над партой и зарыдал.

- Ой, не могу… - Гаррет ударился лбом о парту и зажмурился, задрожал. – Джульетта…

- Почему я? – Доминик уставился на учительницу просто с интересом, а не обиженно и не возмущенно.

- У нас в классе больше нет такого красивого голоса, - выкрутилась женщина банальной лестью. Нельзя же было сказать, что больше всех похож.

- Ладно…

- Мистер Андерсен развеселится еще больше, я думаю, если почитает за Меркуцио.

- Ой, мама… Ладно… Ага… - парень вытер выступившие на глазах слезы счастья и сделал умное лицо.

Правда на французском ему уже не было так смешно и весело. Он просто опешил от новостей, которые были просто трагичными.

- Что значит «не получится»?.. – вкрадчиво уточнил он, полкласса сразу осознали, что это – затишье перед бурей.

- Мисс Бишоп сказала мне, что перед отъездом в лагерь вас четверых пригласили на прослушивание в студию. Вашу группу, которую вы так усердно создавали, - пояснила француженка довольно спокойно, холодно, серьезно. – И я бы рада вас всех отпустить, но это еще учебное время, я не могу жертвовать уроками в угоду мифическому шансу.

- Но это – единственный шанс! – Рассел не выдержал. Лайам додумался уточнить.

- А что Мисс Бишоп сказала? Она согласилась отпустить нас или нет? Это же всего несколько дней, туда-обратно и пара дней там?

- Она предоставила учительскому совету решать, учитывая ваши оценки.

- У меня нормальные оценки, - Рассел расслабленно откинулся на спинку стула и выгнулся, Грэг расслабленно зевнул, кивнув согласно. У него с учебой все тоже было относительно нормально. У Лайама если и было не мега-фонтан, то хотя бы стабильно.

А вот у Гаррета случился абсолютный провал. Беда была в том, что его оценки зависели только от него самого, от его настроения, а не от умственных способностей. Если Лайам, Рассел и Грэг просто не могли учиться лучше, чем учились, и катились на шестерках-семерках, то у Гаррета был график падения-подъема валюты, а не учеба. Стоило напрячься, постараться, просидеть всю ночь за учебниками, лишившись здорового сна, и он взлетал до десятки с плюсом, а когда настроения не было, он забивал свое, так сказать, сверло на все уроки и получал логическую пару. Если не кол. Но чаще ехал на пятерках, еле переползая с одной главы учебника на другую.

Проблема случилась с французским, с которым у него изначально были непонятки.

- А мистер Андерсен, я думаю, может остаться. Лучше подучить еще, чтобы сдать экзамен.

- Я же все равно в следующем году буду тут учиться, какой смысл вообще в экзаменах?

- С твоей логикой получается, что учиться вообще не надо, ты же все равно тут останешься? – она пожала плечами.

- Но мы без него не поедем! – Лайам возмутился, Доминик на него покосился и позавидовал такой дружбе. Ее не сломала даже выходка Гаррета с утра, стоило только Расселу дать всем понять, что мазохист ничего страшного с малявкой не сделал. И это тоже доказательство дружбы с Розом.

- Значит, не поедет никто, - заключила француженка. – Переходим к уроку.

- Нет, не переходим! Как это «никто не поедет»?! – Гаррет психанул и вскочил. Ясмин взял его за руку незаметно, потянул вниз.

- Успокойся, она передумает…

Гаррет руку отобрал и вцепился ей в край стола.

- Они-то в чем виноваты? Почему они не поедут?

- Потому что мы без тебя – не группа, - Рассел тоже возмутился. – Почему вы его не отпускаете? Сколько у него неудовлетворительных?

- Французский.

- И все?! – Лайам возмутился.

- А сколько точно? – Мафферс решил уточнить, вдруг там кол, и ничего поделать нельзя.

- Четыре, восемьдесят шесть – средняя оценка.

- Это почти пять! – Гаррет вообще обалдел от такой несправедливости.

- «Почти» не считается. Четыре, восемьдесят шесть – почти пять. Три – почти четыре, а четыре – почти пять. Так что, получается, двойка – теоретически десятка? Гаррет не едет.

- Вы с ума сошли?! Такой шанс появляется один раз в гребаной жизни!

- Не выражайся!

- А какого хрена?! Мы несколько месяцев парились, порвали всех нафиг на этом концерте, нам дали шанс, а мы не поедем из-за долбанного французского?!

- Вам нужен второй язык!

- А чего не голландский или не испанский?! – мазохист заорал, Доминик на него оглянулся, уже привыкая, как его друг изменился за проведенные в Стрэтхоллане месяцы. Он стал просто монстром, в самом деле, серый кардиган, начищенные сапоги со шпорами, штаны в обтяжку, фуражку со свастикой – вперед, на покорение мира.

- Пока я здесь учу французскому, я буду решать, едешь ты или нет! Шанс тоже нужно заслужить! – учительница сорвалась.

- Я его уже заслужил!

- Мы все вместе его заслужили! – подтвердил Рассел. – Почему вы не можете понять? Ну, да, он останется, мы все останемся, получит он вашу пятерку, сдаст экзамен, а потом что будет?! Полный провал, что ли? Мы же упустим шанс, а французский никуда не денется!

- Я сказала – нет, - женщина взяла учебник и собиралась начать урок, Гаррет опять заорал.

- Ты дура, что ли?!

- Как ты меня назвал?.. – она просто остолбенела.

- Да сколько тебе лет, овца?.. – парень засмеялся надменно. – Кто ты такая, чтобы запрещать мне что-то. Мать, что ли?!

- Я сказала – ты никуда НЕ ЕДЕШЬ! Пока не сдашь экзамен хотя бы на пять!

- Плевал я на твой экзамен! И что, значит, только из-за одной гребаной оценки мы все не поедем?!

- Значит, получается так.

- Ты сама отсюда скоро поедешь, поняла? – он хмыкнул, прищурившись.

Женщина закрыла глаза, вдохнула, выдохнула, пытаясь успокоиться, сдержать злость и обиду на подобное отношение, полное неуважение.

- Что это значит, Гаррет?

- Ты плохо слышишь? Вот увидишь, кто куда поедет, - он скинул учебники в парту, захлопнул ее и спокойно пошел на выход из класса.

- Я тебя не отпускала! – женщина возмутилась, он остановился, развернулся и прищурился.

- Если я захочу, ты сама отсюда свалишь. И не будет никакого французского.

- Посмотрим, - она улыбнулась снисходительно, понимая, что это просто юношеский максимализм и ничего не значащие угрозы.

- Посмотрим, - он двинул бровями, вышел в коридор и тихо-тихо закрыл за собой дверь, хотя хотелось хлопнуть. И это тихое удаление произвело куда большее впечатление, чем если бы он вылетел с криками.

* * *

- Объясните мне, пожалуйста, какого черта вы решили с этим прослушиванием?! – психованно начал Гаррет, ворвавшись в кабинет директрисы без стука. Точнее, он пару раз пнул дверь перед тем, как войти, но стуком это считать было сложно. Мисс Бишоп подняла на него удивленный взгляд, выгнула бровь и даже не смогла поверить, что парень не рыдает, не бьется в истерике от того, что ему объявили бойкот?

Неужели не объявили? Или он просто делает вид, что все в порядке?

- Во-первых, еще идет урок, - она посмотрела на часы. – Во-вторых, насколько я понимаю, ты с урока ушел. И последнее – почему ты считаешь возможным врываться в мой кабинет подобным образом?

- Прошу прощения. Можно сесть? – он уставился на кресло, потом снова на женщину. Шарлотта кивнула, Гаррет рухнул и сходу закинул ногу на ногу, так уж привык.

- Так вот, о чем я… С урока ушел потому, что не могу терпеть неуважения. Не знаю, почему все думают, что если у меня нет родителей, что если я вообще всем по барабану, то надо мной можно издеваться.

- Что ты имеешь в виду? Причем здесь урок? – мисс Бишоп подняла брови еще выше.

- Учителя у нас все замечательные, но учительница французского…

- Я знаю, что у тебя проблемы с французским. И мне кажется, что твое «неуважение» - твое же собственное преувеличение.

- Нет, это ваше неуважение меня беспокоит, - Гаррет прищурился, женщина опешила от такого обращения. Нептун пояснил очень даже охотно. – Нам сказали, что вам предложено было отпустить нас на полторы недели перед лагерем на прослушивание в студию. Ну, насколько я понимаю, продюсер, все такое, критики…

- Возможно, - она кивнула.

- И вы, конечно, понимаете, что такой шанс выпадает только один раз, да и то не всем? – Гаррета начало трясти от глупости этих старых баб.

- Могу себе представить.

- Так почему же нам высказывают, что мы никуда не едем только из-за моей оценки по французскому? Это же просто смешно!

- Нет, Гаррет, не смешно. Если ты не сдашь французский, ты не сдашь и годовой экзамен.

- И вы меня отсюда попрете?

- Ну… - она не знала даже, что делать.

- Попрете или нет?

- Нет.

- Тогда какой смысл? Мне вообще никогда не нравился французский, почему я его должен учить? Вы хотите второй язык? В Манчестере у нас был немецкий, с ним у меня проблем никаких не было. Так почему именно французский?

- В Стрэтхоллане всегда учили французский.

- Когда это «всегда»? Вы  его купили недавно, мы тут вообще первые, - Гаррет не понял ее совершенно, а женщина опомнилась и решила поменять тему.

- Может, тебе и правда лучше остаться? Остальные могут съездить… - она закрыла глаза, поняв, что ляпнула не то, парень опять заорал, еще громче, чем прежде.

- Да вы с ума сошли?!! Мне ваш французский вообще не сдался! Захочу – выучу, когда надо будет! Но шанс-то один! Почему вы сначала даете его, покупаете все это, просите нас участвовать в конкурсе, мы тратим время на долбанные репетиции…

- Не выражайся.

- Не выражаюсь. Тратим время на репетиции, выигрываем! И вы говорите, что лучше поучить французский?

- Остальные могу ехать.

- Вы издеваетесь? Они без меня не поедут!

- Ты уверен? – мисс Бишоп прищурилась, она этим самым хотела проверить, объявили ли Гаррету бойкот.

- Они сами сказали только что, на уроке! Какая мы группа, если в ней кого-то не хватает?!

«Нет, не объявили», - удивленно установила женщина и принялась перелистывать лежавшие перед ней бумаги.

- Увы, Гаррет. Ничем не могу тебе помочь, таковы правила. Делу время, потехе – час, если ваши развлечения и шансы мешают учебе, придется от них отказаться. Можешь злиться, можешь на меня обижаться, но так оно и есть. Можешь идти. Ах, да. Не забудь передать всем, что завтра вы не учитесь, с утра приедут врачи, проведут медосмотр. Мы и так с этим опоздали, - она на него посмотрела вполне спокойно, не выдавая даже выражением лица, что медосмотр она решила устроить ради проверки одного интересного факта. И ей очень нужна была для этого именно его кровь.

- Ладно, - Гаррет встал, улыбнулся, дошел до двери. А потом все же не удержался от своего стандартного ехидства и укоризны на грани угрозы. – Я вам все объяснил, как мог, вы вроде поняли… Так что надеюсь, вы не пожалеете о своем решении. Наше будущее только в ваших руках. И я искренне хочу верить, что французский мне в жизни даст больше, чем шанс играть в группе, - он вышел, закрыл за собой дверь и усмехнулся. Ничего, еще не вечер.

Мисс Бишоп же подумала, что будь Ромуальд в свое время точно таким же, она бы его либо убила, либо стала уважать куда больше, чем уважала раньше.

* * *

Новостью о медосмотре он первым обрадовал Доминика, едва явившись в столовую. Все сидели такие культурные и веселые, что просто физически была необходимость их расстроить. Хотя, кого как.

- У меня две новости от нашей грымзы, - он подошел и сходу хлопнул по плечам сидящих рядом Энферни и Ясмина. Эмо вздрогнул, посмотрел на него с улыбкой, надеясь, что новости хорошие. Доминик же буквально по вибрации чужой ладони почувствовал, что именно ему эти новости не понравятся.

- Какие?

- Одна плохая, а другая очень плохая. С какой начать? – мазохист сел на свое место и решил рассмотреть, чем таким его Трампер решил порадовать, закинув на принесенный поднос. Видимо, поднос собирал Доминик, потому что там был шпинат, брокколи и прочая мерзость, которую Гаррет не переносил.

- Начни с очень плохой, - вздохнул Кермит.

- Она так и не отпустила меня с вами на прослушивание, но сказала, что вы можете ехать.

- Да вообще, что ли?! – Лайам психанул, Рассел услышал и тоже обернулся.

- Точно не отпустила?

- Стопроцентно, я пытался ее убедить, не вышло.

- А просто плохая?

- Завтра медосмотр. Всем скажите, - он махнул рукой. – Не учимся.

- Так это же хорошая новость, - Ясмин сдвинул брови, не понимая, что в медосмотре плохого, учитывая, что уроки отменяются.

- Ну, для кого хорошая, а для кого – не очень, - Андерсен так осклабился, взглянув на заклятого друга, что Доминик буквально побелел от злости.

- А в чем дело? – Эрик сразу привязался, Брэд промолчал, но вопрос задал бы и сам, будь помладше и потупее.

- Да ни в чем, - новенький отмахнулся.

- Просто есть кое-какие детали, которые кое-кому не хотелось бы афишировать, да? – Гаррет издевался от души, Ясмин вспомнил, о чем ему рассказал парень в спальне, заперев в шкаф… Он уставился на сидящего рядом Энферни огромными глазами, полными шока.

- Это правда?.. – шепотом уточнил он, а Гаррет кивнул, не переставая улыбаться.

- Правда, конечно. С чего бы мне врать? Я никогда не вру.

- Просто кое-кто не может держать язык за зубами и зарывается. Забывается, точнее, что я могу тоже много интересного рассказать, - Доминик злобно прищурился, глядя на него. Гаррет неожиданно притих, пожав плечами, мол, не было ничего. Лайам же отвязываться быстро не собирался.

- Что за детали? – он выгнул бровь вопросительно. – Я видел тебя в душе, все видели. Ничего такого, вроде, - он усмехнулся для позитива, Доминик тоже усмехнулся.

- Точно?

- Точно, - Трампер пожал плечами, посмотрел на всю команду, Нептуны покивали.

- Это если не знать, на что смотреть, - Гаррет опять не удержался.

- Слушай, заткнись, - Доминик швырнул вилку на тарелку звонко и мрачно на заклятого друга уставился. – Или мне рассказать, почему ты оказался несчастной сироткой?..

Мазохист заткнулся, но явно без особого желания. Энферни сидел с мрачным, чуть брезгливым лицом еще минут десять, все обедали в полном, гробовом молчании. Потом парень все же не выдержал.

- Ну правда. Так получилось. Но это было давно, мне уже восемнадцать, а сделали ее, когда мне было тринадцать, - он смотрел в тарелку, бессмысленно потроша вареник с вишней и размазывая начинку по тарелке.

- Кого «ее»?

- Операцию, - пояснил Ясмин красавчику раздраженно. – Ну и пусть. Какая разница? Ты отлично выглядишь, значит, все в порядке, - ему очень не хотелось вводить почти ставшего другом новичка в неловкое положение. Не хотелось смущать и вынуждать признаваться.

Доминик хмыкнул, взглянув на Гаррета. Андерсен вообще не способен был на нормальные чувства, он мог только использовать людей, хоть и не желал в этом признаваться. Он мог мстить и использовать, больше ничего, ведь единственным, кого он любил, был он сам. Самого себя он готов был хоть резать, до того любил. И Доминик об этом прекрасно знал.

- И врачей я не люблю, потому что у меня два шрама здесь, - Доминик пальцами провел по груди ближе к плечам. – Не сильно заметные, но врач-то все равно увидит.

- Может, просто не пойдешь? – предложил Ясмин, Трампер мучительно пытался вспомнить, видел ли эти шрамы. Вроде, видел, но не придал особого значения. Мало ли, откуда они взялись. Аккуратные светлые линии, почти похожие на зажившие царапины.

- Тогда грымза привяжется, докопается до причины, - неожиданно пояснил на бывшего друга Гаррет. – Так что пойти придется. Ну, наври что-нибудь, ты же офигенно это умеешь, - он не смог не подколоть, но советовал искренне.

- Упал с велосипеда, - Доминик засмеялся.

- Два раза, симметрично, - тоже усмехнулся мазохист, но усмехнулся невесело, смех Энферни тоже постепенно сдулся.

- Что-нибудь придумаю, - он отмахнулся, встал и пошел на выход со своим подносом.

- Что за операция, я не понял? – Трампер сдвинул брови.

- Боюсь, как бы ты не разочаровался в нашей кикиморе, - Гаррет ухмыльнулся, Кермит на него уничтожающе взглянул, и парень хохмить перестал.

- Ну, до тринадцати лет он был как бы немножко девочкой. И если бы не операция, он бы сейчас не знаю даже, где учился. Наверное, в Манчестере по-прежнему, потому что с третьим размером в мужской интернат вряд ли пустят.

У Лайам выкатились глаза из орбит и отвисла челюсть.

- А ты как думал? Почему он такой? Насчет третьего не знаю, но первый размер точно был бы без этого всего. Просто врожденная гинекомастия, выясняется еще в роддоме, вот его мамашка и кинула. Вот такая простая история. А наши дауны в приюте решили приколоться один раз, наша завуч баловалась эстрогеном, чтобы грудь побольше заиметь. И они сперли полбанки, подсыпали ему понемногу, чтобы незаметно было. Результат на лице, как вы все видите. Нарушение гормонов, вроде, все такое, они нормально перестали вырабатываться, но потом ему сделали оперичку, и все стало нормально. Ну, кроме… - Гаррет показал пространственным движением на свое лицо, провел по воздуху вдоль тела. – Так, общие черты. А так он у нас полноценный мужик, все такое. Он и есть мужик, просто это деформация какой-то фигни, я не знаю, что там точно. Он сам не знает. Откуда вообще это можно теперь узнать? Может, его дед трахал его мать, вот и получилось такое. Неудивительно, кстати, что он такой дегенерат… Гены. Наследственность. Его директриса терпеть не могла, потому что столько баксов угрохано на всю эту лажу. И все из-за боссов. В общем, все. Только врачам реально придется объяснять, что за шрамы.

- Это если спросят, - уточнил Брэд. – Я думаю, они все будут очень сосредоточены на Блуверде, даже слишком сосредоточены, чтобы замечать шрамы. Я не видел их в душе, например, правда.

- Это хорошо, - Ясмин кивнул, покосился на стол Венер, где сидел Сэнди. Гаррет туда смотреть не хотел, но все равно глянул – теперь уже экс-бойфренд сидел, скрестив руки на груди. Левый рукав был натянут, правый казался свободнее, ясно стало, что левая рука сильно обмотана бинтом. Медсестра на мальчишку сначала наорала, потом пожалела и успокоила, обработала порезы, наложила стерильную повязку и отправила обедать, а не заниматься ерундой. Под ресницами красовались стертые раны, намазанные прозрачным антисептиком, так что казалось, будто Сэнди до сих пор плачет.

Ему опять было плохо, от одиночества всегда плохо, поэтому он сидел, скрестив руки на груди и глядя в тарелку. Даже ни к чему не прикоснулся, игнорировал сочувственные взгляды соседей по команде и всей столовой в целом, игнорировал укоризненные и жалостливые взгляды учителей и надзирательниц, которые пока совершенно не разделяли мнения парней о том, что Гаррет в этом не виноват. Сэнди сам виноват, что так обманулся, Андерсен лишь вернул его с небес на землю. Пусть жестко, даже жестоко, зато действенно. Учителя же даже злорадствовали на тему отмены поездки на прослушивание из-за плохой оценки по французскому.

Ясмин вздохнул, отвернулся, перестал смотреть на блондинку, уставился в стол, думая о том, что будет очень больно, если Гаррет поступит с ним точно так же.

Мазохист это все заметил, вытянул под столом ногу и тронул ей ногу эмо, Ясмин на него посмотрел, Гаррет выгнул бровь вопросительно, парень покачал головой незаметно, поправил челку, будто отвечая, что все в норме. Причин для паники нет. Трампер глазам своим не верил, заметив этот безмолвный диалог, он покосился на Сэнди, Рассел тоже посмотрел в его сторону и вздохнул. Он встал, что-то шепнул, засмеявшись, Грэгу и пошел к столу Венер. Лайам не слышал, что он говорил, вообще никто не слышал, а Гаррет просто остолбенел, не ожидав подобного от капитана Марсов. Хорошо, что он не видел их разговор и вообще контакт в раздевалке, иначе бы понял, как и что надо было ценить в человеке. Неизвестно, что Рассел Сэнди сказал, но блондин встал послушно, взял с подноса какую-то пышку, посыпанную пудрой, и позволил себя взять за руку, вывести в коридор.

- А наша отморозь не совсем отморозь, я смотрю, - заметил красавчик.

- У него бывает, - закатил глаза Грэг, посмотрел на Ясмина просто случайно, но тут же отвернулся брезгливо – эмо взглядом застрял на Гаррете, который посмотрел выразительно тоже на выход, намекая, что неплохо было бы поговорить.

* * *

Доминик провалялся в спальне весь оставшийся день, загружая себе мозги проблемой признания. Это вообще было неприятно – рассказывать о своих недостатках, да еще и тех, которые были спровоцированы не только природой, но и тупым окружением. Он лежал на кровати и от нечего делать придумывал новую песню, примеряя то одну строчку, то другую, припев уже был готов. Вполне полезное занятие для человека, которому нечего делать. Месть Гаррету не отменялась, она лишь временно была отложена на некоторое время за неимением почвы для подготовки. Достаточно было немного подождать, выбрать самое слабое место и как дать по нему…

И все, здравствуй, прежний Гарри, закомплексованный, депрессивный зануда, борец за эмансипацию.

Ясмин весь вечер сидел на камушке, наглаживая любимую кошку, растолстевшую и распушившуюся после тщательного ухода. Гаррет стоял рядом, привалившись к стене, и пытался эмо склонить к чему-нибудь забавному. Сам Андерсен был по природе своей темпераментным, горячим, просто огнем, да еще  и сексуально озабоченным. Причем, теперь, благодаря Лайаму, совершенно лишился комплексов и моральных намордников, не останавливал теперь уже ни пол, ни возраст потенциального любовника или любовницы. И Гаррет замыслил такую сладкую месть француженке, что самого трясло от удовольствия. Осталось только придумать, как вынудить директрису эту истеричку уволить.

- Ты чего ухмыляешься? Опять что-то задумал? – Ясмин усмехнулся, глядя на него немного с испугом, а мазохист расплылся в такой ухмылке, что дрожь пробирала.

- Да нет, что ты… Конечно же НЕТ… - он повернулся к эмо и улыбнулся по-нормальному. – Просто мысли. Фантазии. Как обычно, ничего особенного.

- Не ври, у тебя всегда такое лицо, когда ты прешься от чего-нибудь плохого, - Ясмин прищурился, а парень искренне удивился.

- А ты, значит, следил за выражениями моего лица?

- Может быть.

- И что успел выследить? Какое у меня бывает лицо?

- Вот сейчас очень ехидное. Минуту назад было такое, будто тебе подарили кабриолет. Даже боюсь представить, какое через пять минут будет.

- Хочешь посмотреть, какое у меня лицо бывает, когда я кончаю? – Гаррет двинул бровями, парень сначала опешил, а потом закатил глаза и оттолкнул извращенца, встал с камушка и хотел пойти обратно в интернат, но мазохист его поймал за руку мягко, не настойчиво.

- Да я шучу, - он развернул его будто в танце, так что Ясмин обнял себя своей же рукой, за которую Гаррет его по-прежнему держал, оказавшись у эмо за спиной.

- Так о чем ты там так задумался?

- Ты правда хочешь это знать?

- Хочу.

- Уверен?

- На девяносто девять и девять.

- Ну вот.

- Но рискнуть-то стоит? – Ясмин на него посмотрел, обернувшись, почти порезав взглядом на ленточки.

Андерсен сделал вид, что покорно сдался, он шепнул эмоциональной челке на ухо свою идею.

- Как ты думаешь, нашей француженке сильно не хватает сильного мужского плеча?.. Или еще чего сильного и мужского?..

Ясмин остолбенел, вытаращил глаза, освободился из объятий медленно, повернулся и уставился на парня в ужасе.

- Ты сошел с ума.

- Почему? Она еще довольно фапабельная баба. Сколько ей? Сорок?

- Тридцать семь.

- Ну вот. Еще очень даже персик. До кураги далеко.

- Ты у нее спросил?! – Ясмин засмеялся, не выдержав, толкнул его в грудь, Гаррет пошатнулся, схватил его за запястья и дернул на себя, усмехаясь, глядя сверху вниз на его губы, а потом заглянув в глаза.

- А никто и не собирается спрашивать. Им нравится, когда заставляют. А тебе нравится? Только честно.

Ясмин помолчал, а потом решил не говорить всей правды.

- Может быть. Скорее всего, нет. И не смей меня целовать.

- Я и не собирался, - Гаррет выкрутился, хотя именно это и хотел сделать.

Ясмин был прав изначально. Гаррет – долбанная спичка, чтобы разжечь из этой спички костер, нужно время, терпение и упорство. Он быстро влюбляется, запросто признается в этом и себе, и предмету своих чувств. Он способен на что угодно, чтобы в данную конкретную минуту получить желаемое и добиться своей цели. И он гордится своей честностью только потому, что на самом деле постоянно врет. В основном, себе, но на других его ложь тоже влияет. И он совершенно прав был в том, что сказал, будто отлично знает себя. Когда он что-то просит, ему это нужно дать, потому что если дать чуть позже, ему это окажется не нужным.

- Я ревную. Ты говоришь мне, что собираешься навставлять старой, страшной бабе.

- Она была просто секси лет пятнадцать назад.

- А сейчас?

- А сейчас секси – я, - Гаррет опять самодовольно ухмыльнулся. – И потом, это просто планы, я не знаю, как это сделать. Нет, чисто физически – запросто, но как это устроить?

- Надо, чтобы ее сразу уволили после этого. Хотя, ее и так уволят, если ты всем расскажешь, согласись? Она старше, ее могут даже посадить за совращение, - Ясмин и сам удивился, испугался, каким «нехорошим» он стал. И он даже не мог понять причину этой перемены, то ли всему виной был увеличившийся сексуальный опыт, то ли виной всему был один лишь Гаррет, девизом которого даже на технологии, во время работы с чем-то сложным было: «Я могу изменить мир!!!» Он говорил это, сжав кулак и так сверкая глазами, что невольно приходилось поверить, и Ясмин уже подозревал, что если не мир, то его Гаррет изменить вполне способен. Не подогнать под себя, но помочь раскрыть все отрицательные качества, которые мазохист в людях ценил больше всего.

Ведь отрицательные качества нельзя подделать.

- Мне уже есть восемнадцать, не посадят. Да и мисс Бишоп не поверит, она же знает, что я ее терпеть не могу. Скажет еще, что я ее изнасиловал, а мне оно надо?

- Ты же и собираешься ее изнасиловать?

- Ну, мисс Бишоп-то об этом знать не обязательно, - Гаррет фыркнул, сунул руки в карманы, Ясмин подержался легкомысленно за его футболку, а потом руки убрал, смутившись. И тут до Андерсена наконец дошло.

- Что ты там сказал про ревность? – он взглянул на парня высокомерно, вздернув подбородок, будто ему было совсем не интересно.

- Тебе послышалось, - заверил Ясмин и пошел без предупреждения обратно, к крыльцу.

- Ну конечно. Просто послышалось. И ты же разрешил мне ее вздернуть?

- Когда это?!

- Что?

- Я спросил: «Когда»?!

- Не слышу, говори четче…

- Урод ты.

- Нет, я красавчик, - Гаррет его догнал, обнял крепко за плечи одной рукой и встряхнул, чтобы взбодрить. И все равно, Ясмин сдаваться на милость его харизмы и постоянной хотелки не собирался.

* * *

- Опять депрессия? Ты же уже развеселился? – Рассел сидел с третьекурсником на чердаке. Там оказалось пыльно, и вообще было много интересного. Открыть его было труда не составило, достаточно было только дернуть за кольцо люка посильнее и, подпрыгнув, зацепиться за край отверстия, подтянуться на руках. Первым Рассел затолкал Сэнди, а потом и сам залез. На чердаке было пыльно и темно, зато он напоминал еще один этаж с очень низким потолком. Сэнди, чтобы пройти, приходилось нагибаться, так что он предпочел ползти на четвереньках. И вот, они сидели у окна, открыв его немного, не слишком заметно, чтобы с улицы никто не увидел, и болтали о ерунде.

- Трудно развеселиться, когда все болит, - пожаловалась блондинка, медленно уничтожая утащенную из столовой булочку. Он пальцами отщипывал малюсенькие кусочки и задумчиво их совал в рот, думая о чем-то левом. – Он теперь с Ясмином встречается, да?

- Не думаю, что это серьезно. И не факт, что надолго, - успокоил его Рассел. – Ты ревнуешь?

- Мне Ясмина жалко. Он его так же обманет.

- Не обманет. Наш дохляк ему никогда так не поверит, как ты.

- Хочешь сказать, я тупой?

- Ты младше, - Роз усмехнулся, потрепал его по волосам то ли дружески, то ли не очень. – Извини, но ты реально младше. Может, опытнее, чем Ясмин, но доверчивее. А он никого не любит, наш эмо, он вообще нормальный.

- Подставлять задницу это нормально?

- Вполне. Гаррет и сам не прочь иногда поиграть в проститутку, Трампера спроси.

- Он тебе что-то рассказывал? – Сэнди удивился. –А, ну да, вы же мутили, типа…

- Нет, не мутили. Просто надо же все в жизни попробовать. Мне, если честно, не доставляет трахаться с мужиком, не понимаю, в чем кайф. В смысле, вот так, как ты. Но с тобой бы не отказался, - рыжий хмыкнул, Сэнди улыбнулся немного веселее.

- Ну, да, конечно…

- Правда.

- И что, Ясмину совсем парни не нравятся?

- Я думаю, нет, просто никого больше нет, а Гаррету сопротивляться бесполезно, сам знаешь. Ну поиграют они в любовь, потом Андерсену надоест, разбегутся, и все.

- А за что он так со мной? Я-то его по-настоящему любил. Мне кажется.

- Живет секундой, - вздохнул Рассел с легкой завистью. – Я бы тоже так  хотел. Просто конкретно сейчас он прется по Ясмину. Вот и замутил с ним. Мне вообще иногда кажется, что он еще любит Трампера, - Марс ухмыльнулся. – Но это так, бред. И Трампер тоже постоянно о нем говорит.

- В смысле?

- Ну, сравнивает всех с ним. Я, значит, грубее, чем ваш Андерсен, Энферни милее, но очень странный, Ясмин нежнее… Всех обсудил, но всех сравнил с Гарретом, не кажется странным?

- Первый парень запоминается. Вообще, первый человек запоминается, неважно, какого он пола.

- И тебе запомнился?

- Ага. Босс. Он вообще красивый был, так-то, но псих жуткий.

- Ясно, почему ты на Гаррета запал, - Рассел засмеялся.

- Может и поэтому. Показался похожим.

- Он тебе нравился? Тот босс?

- Тогда казалось, что я его ненавидел. А сейчас не могу точно сказать. Кстати, а тебе самому как этот новенький, Энферни?

- Странный, - коротко охарактеризовал Марс, глядя на деревянное, пыльное колесо у стены. Рядом стояла деревянная ставня со ржавыми петлями, в углу валялось что-то квадратное, покрытое таким слоем пыли, что страшно было прикасаться – вдруг укусит.

- Ну, они с Гарретом дружили же, вроде. Оба странные.

- Он какой-то скользкий, - Рассел поморщился, потянулся к кубику из дерева, тронул пальцем, на поверхности осталась вмятина. Парень вообще сдул пыль, так что Сэнди чихнул дважды, глаза заслезились, он подполз ближе к окну, чтобы вдохнуть.

- Идиот!

- Да ладно. Смотри, какая фигня, - у Роза глаза сверкнули. Как он любил всякие штучки, которые трогать нельзя. Именно поэтому он и открыл шкатулку, едва повертев ее в руках. Механизм дернулся было, но сразу завис, слишком забитый пылью. Парень насильно распрямил фигурки, дунул еще раз внутрь коробки, закрыл ее, с силой завел ключик, торчавший сбоку. Шкатулка открылась сама, Сэнди уставился на фигурки, на грязный шелковый платочек в руке деревянной девочки.

- Обалдеть. Откуда это здесь, вообще?

- Понятия не имею, - Рассел покачал головой. – Держи. Протрешь, будет, как новая.

- Она же не твоя, как ты ее можешь дарить? – Сэнди усмехнулся, но шкатулку взял.

- Я нашел, значит, моя, - рыжий пожал плечами самодовольно. – Нравится?

- Очень, - честно признался Сэнди.

- И никому не говори, где мы ее взяли, - Рассел осклабился неожиданно. – Пусть вообще никто не знает. Скажешь, что просто так вдруг нашли, и я тебе ее подарил.

- Окей, - Сэнди прищурился, посмотрев на него. – Типа, как секрет?

- Так интереснее, - Роз пожал плечами. – Андерсен умрет.

- И хрен с ним, - Сэнди махнул рукой. Пока что он заставлял себя не вспоминать о Гаррете или просто отзываться о нем холодно, но когда пройдет время, это станет правдой, и ему будет совершенно все равно.

* * *

Когда Гаррет вернулся из душа, где пытался остыть и успокоиться, не прибегая к помощи правой руки, вся команда была уже в сборе. Он выдохнул, ему было жарко, Лайам усмехнулся.

- Как отдохнул?

- Отстань, - Гаррет отмахнулся, не глядя стукнув его по ноге, Трампер лежал на своей полке и слушал плеер, сунув наушник только в одно ухо.

Ясмин, сбежавший из раздевалки быстрее, чем Гаррет успел туда войти, старался на «бойфренда» не смотреть. Он сказал, что верит ему, но не любил, это точно. Был с ним, но Этим заниматься больше не собирался. А Андерсен страдал от кучи факторов – от проблем с французским, от невозможности поехать на прослушивание и неизвестности по поводу будущего группы. И, конечно, от нехватки секса.

- Эй, - он вытянул ноги, поставив их на тумбочку, а сам сидя в обнимку с подушкой, прислонившись к стене. Свет горел на верхней полке только у Лайама, так что в комнате было относительно уютно, обстановка умиротворяла.

- Что? – Ясмин на него посмотрел, подняв взгляд от журнала. Глаза у мазохиста так блестели, что до эмо сразу дошло, чего он хочет. Он покачал головой, Гаррет вздохнул.

- Ты издеваешься, да?

Ясмин уверен был, что его сейчас снова назовут как-то неприятно, но парень сдержался, просто зубами заскрипел.

Доминик сидел по-турецки, наклонив голову влево, свесив волосы до согнутого колена и расчесывая их большой массажной щеткой, так что они начали пушиться и электризоваться. И он внимательно слушал разговор этой псевдо-парочки. И он знал, насколько убедительно способен врать Гаррет, чтобы добиться своего. Он бил малолеток в Манчестере, а потом врал, что так получилось, выставлял себя супергероем и моралистом. Он мучил девчонок, а потом, когда ему надоело, он заделался в борцы за эмансипацию, этим прикрывая собственную тягу к женственности. И Доминик все это прекрасно знал, он готов был поклясться, что стоит ему прикоснуться к заклятому другу, и он прочтет все его мысли.

А потому искушение все испортить этим двоим было огромным.

- Не издеваюсь, - Ясмин улыбнулся. – Не хочется.

Кермит тяжко, с рычанием вздохнул, намекая, что его тошнит от подобных разговоров, он продолжал читать свою умную книжку, изредка косясь на злящегося Гаррета и осторожного эмо.

- Почему?

- Не знаю.

- Голова болит, - усмехнулся Лайам. Он слез со своей полки и подошел к зеркалу, чтобы покрасоваться.

- Ты со мной встречаешься или нет? Ты говорил, что согласен, или как? – Андерсен прищурился. Ясмин не знал, что делать. Он не мог отказаться встречаться, потому что это было красиво и романтично, но требования Гаррета были запредельными.

- Говорил. Встречаюсь, - ответил он, листая журнал.

- Ну и? Я не вижу этого. Хочешь, я еще раз повторю, что люблю тебя? – он это спросил таким спокойным голосом, что Кермит просто подивился, а Брэд с Эриком переглянулись и покосились одновременно на эмо. Они вообще не могли осознать, как можно признаваться в любви то одному человеку, то другому. Наверное, дело в возрасте, им еще надо дорасти, вдруг, они такими же станут? И Андерсен говорил это без придыхания.

Доминик осклабился сладко, он прекрасно слышал, стоя за большими часами в коридоре, о чем говорили эмо с мазохистом после скандала. И слышал все, что Гаррет говорил, и слышал, как он это говорил.

Он же буквально спрашивал: «Хочешь, чтобы я это сделал? На, подавись». Это не было инициативой, это было бездушным швырянием чужих желаний желающему же в лицо. А казалось романтикой, хрен поспоришь.

Энферни хотел влезть в их разборку, но Лайам ему помешал, он повернулся, посмотрел на женственного новичка, на его шикарную шевелюру, на мягкие ляжки, округлые плечи, открытые черной майкой… И Трамперу жестоко захотелось, он наклонился, ведь зеркало висело почти над кроватью Доминика, и почти прижался своими губами его губам, но парень отклонился и упал на спину, отодвинулся сразу.

- Эй! Офигел, что ли?! – возмутился он. Лайам мерзко хихикнул и полез его щекотать, парень завизжал, вырываясь, Гаррет покосился на это дело сначала неприязненно, а потом усмехнулся уже веселее. Он был в курсе, что его «друг» ненавидит щекотку до смерти, он колотил расческой Трамперу по плечу, а тому было все равно, он подмял женственную фигуру под себя и запустил руки ему под майку, пробежался кончиками пальцев по бокам. Кермит тоже заулыбался, глядя, как надменный и противный певец верещит и уворачивается. Лайаму это все явно доставляло дикое удовольствие, особенно ему понравилось ловить дерущиеся и молотящие его по груди руки, прижиматься вплотную к торсу и вклиниваться между ног, так что Гаррету было видно, как напрягаются сухожилия раздвинутых бедер его заклятого дружка. И ведь Энферни был в курсе странностей его анатомии и все равно выбирал вот такие вот чересчур «обтягушечки», почти напоминающие женский вариант. На боксеры это похоже не было.

- Фу. Еще одна потаскушка, - Гаррет отвернулся, уставился в окно.

- Что значит «еще одна»? – Кермит поднял брови, Ясмин стиснул зубы. Значит, Гаррет не совсем искренне говорил, что извиняется. Если вообще там была хоть капля искренности.

- Да так, - мазохист фыркнул. Лайам неожиданно охнул сдавленно, а Доминик засмеялся мерзко, все сразу посмотрели на его кровать, превратившуюся в поле боя у стен Трои. Красавчик рискнул кикимору поцеловать, почти прижался к его губам, но едва успел смазанно по ним скользнуть своими, как на его достоинстве резко сжалась внушительного размера ладонь Доминика. Он лежал, провокационно раздвинув ноги, рассматривая мучительное выражение лица Трампера, но одну руку протянул вниз и не отпускал самое главное в жизни бедняги.

- Я же пошутил… - Лайам сдавленно зашипел, опасаясь за все, за что можно было опасаться. Доминик ему с улыбкой, тихо-тихо ответил, но услышали все.

- Я тебе сказал, не лезь ко мне.

Гаррет осклабился, он же предупреждал, что бесполезно терять время. Доминик никогда даже не целовался, а уж давать первому попавшемуся Трамперу не собирался точно.

Лайама отпустили, он встал, сдерживая желание проверить, все ли в порядке с его гордостью, отошел опять к зеркалу. Доминик сел снова по-турецки, взял расческу, продолжил расчесывать волосы, снова спутавшиеся от валяния по подушке.

- Чего такой грубый? – фыркнул красавчик. – Никто тебя насиловать не собирается, что так резко-то? Ты же не в Манчестере.

- Не люблю, когда меня трогают ради спортивного интереса.

- В смысле?

- В смысле, не хочу быть еще одной галочкой в списке твоих гомо-побед, - пояснил парень с улыбкой. Той самой, сладкой, с чуть надутыми губами.

- Может, ты мне нравишься? – Лайам залез на свою полку и взглянул на него с прищуром, обидевшись.

- Нет, не нравлюсь.

- Откуда ты знаешь? С чего ты взял, вообще?

- Потому что я вижу, кто тебе нравится. И это точно не я. А тратиться на тебя я не собираюсь.

- Принца ждешь? – Брэд не удержался, усмехнулся.

- Никого не жду. Мне никто не нужен, мне и одному прекрасно, - парень пожал плечами, лег расслабленно, плавно откинувшись на подушку, положив расческу на свою тумбочку. Потом он перевернулся на бок, сложив ладони лодочкой, положив под щеку фальшиво детским жестом. Гаррет смотрел на не мужской изгиб его тела, на впадину талии переходящую в округлое бедро, а сам Доминик смотрел на Лайама.

- Ты и сам знаешь, кто тебе нравится. Так что не лезь ко мне больше. Или пожалеешь.

- У вас это семейное? В Манчестере все так говорят? – неожиданно ухмыльнулся Ясмин, глянув на Гаррета, а потом на его «друга».

- В смысле? – Энферни выгнул бровь.

- Да нет, забудь, - парень решил, то не станет затевать скандал, Гаррет начал злиться. Он падал на колени, он извинялся, раз уж этому упертому гаду так хотелось. Продажная шлюха, иначе его Гаррет назвать мысленно просто не мог. Кричал, что ни за что не простит, а стоило извиниться, и он готов встречаться. Он и отказывается лишь потому, наверное, что ему хочется грубости.

Не иначе.

- Тебе Гарри врал, что он тебя любит? Не верь, - Доминик улыбался сладко, глядя на эмо.

- Захлопнись и сдвинь ляжки, а то потом будешь опять удивляться, хрена ли к тебе лезут, - Андерсен посоветовал чисто по-дружески.

- Говорил или нет? – парень игнорировал, он смотрел только на Ясмина. Тот задумался, но потом решил ответить осторожно. Доминик просто не был тем человеком, кому можно было безопасно рассказать свои тайны. И это было видно.

- Допустим.

- Не верь. Он никого не любит, он любит только себя. Хотя, возможно, он любит Лайама, я так думаю. Он же постоянно говорит о нем, ревнует ко всем, считает всех недостойными его, даже меня, не так ли? Или, может, это опять собственничество? Наш Гарри очень гордый, его стоит только пальцем ткнуть, сразу взбесится. И он любит только себя, повторяю еще раз, чтобы ты получше запомнил. Я прекрасно слышал, что он тебе там нес. Как он сказал тебе, что тебя любит? Он же спросил: «Хочешь, я это скажу?» Он не просто признался, он спросил, хочешь ли ты, чтобы он признался. А ты хотел?

- Может быть, - Ясмин от него взгляда не отрывал, округлив глаза и удивившись тому, как не заметил этой лжи.

- Он же спросил, хочешь ли ты, чтобы он встал перед тобой на колени? Он тысячу раз так извинялся перед девчонками, чтобы они никому ничего не рассказывали. А знаешь, почему? Потому что он извращенец. Хочешь, расскажу, какие у него фантазии? Самую страшную я не забуду никогда, самую секретную, он ее вообще никому не рассказывает.

- Захлопнись! – Гаррет повысил голос, глядя на него в упор.

- Не верь ему, он говорит, что это я всем вру, а на деле сам – брехло, ни слова правды, со всеми разный, не заметили? С тобой, Лайам, он был просто классной потаскушкой, наверное? А с тобой, Кермит? Отмороженный приятель? А тебе, Брэд? Суровый покровитель? А тебе, Эрик? Добрый босс? А кем он предложил стать тебе, Ясмин, а? Самым лучшим, единственным и неповторимым?

- Закрой пасть, я сказал!! – Гаррет вскочил и кинул в него подушку, Доминик зажмурился, подставил руку, в которую подушка ударилась, волосы упали ему на лицо, он засмеялся ядовито.

- Что, не правда? Он врет, он всем и всегда врет. Он врал вам, что хотел покончить с собой, когда резал руки? Он не резал вены, он резал руки, потому что крови много, а вреда никакого, если обработать хорошо. И он это делал, чтобы привлечь внимание.

- Заткнись!!! – мазохиста начало трясти.

- То есть, сначала он это делал, чтобы привлечь внимание, - уточнил парень, сев на кровати и поправив волосы, стряхнув со своих голых бедер невидимые пылинки, а потом слащаво взглянул на Лайама. – Так вот, он это внимание получил и понял, что всего можно добиться такими приколами. Только я-то знал с самого начала, зачем он это делал. Чтобы стреляться от боссов, они его не трогали за это, психом считали, боялись, что вскроет вены. Он врал тебе, Лайам, что ему одиноко? Ему не было одиноко, мы с ним дружили до пятнадцати лет. То есть, вообще очень долго. Как он мог быть одиноким? И он резал себе руки из удовольствия, так что знайте об этом. И когда у него девчонка появилась, думаете, было одиноко? Нет, конечно, а он продолжал. Ему это просто нравится.

- Мы и так знаем, что он мазохист, - красавчик хмыкнул, глядя в затылок стоящего перед кроватью Гаррета. Тот начал дышать тяжелее, злее, сжимая кулаки, а Доминик этого будто не замечал.

- Он не просто мазохист. Он еще и садист. Кстати, я был прав насчет шлюх? Знаете, почему он так  часто это слово говорит? Знаешь, Ясмин, почему он так тебя называет? Потому что он сам хочет таким быть. Ну, не всегда, но довольно часто. Я прав, Лайам? Он же был с тобой просто дико странным? Он же правда бешеный в постели?

- Я тебе сейчас шею сверну, если ты не заткнешься, - Гаррет сделал к нему шаг, его заклятый друг даже не вздрогнул.

- Сверни. Потому что я сейчас все расскажу. Так я прав, Лайам?

- Было такое.

- Трампер?! – Гаррет обернулся, глядя на красавчика в шоке, а тот прищурился, глядя на него со странным подозрением, выгнув бровь.

- А что? Разве не так?  Ты же сопротивлялся, а потом перестал, ты меня просто затрахал. Жаль, что бросил, правда. Ты меня до сих пор любишь?

- Может и любит. По нему нельзя сказать, но если так, то тебе не повезло, - Доминик засмеялся, прислонился спиной к стене и обнял подушку.

- Почему? Он классный, - Трампер ухмыльнулся.

- Слушайте, хватит, все и так знают, что Гаррет – извращенец, - Кермит фыркнул.

- Вы не представляете, насколько он извращенец. Вам не страшно с ним рядом жить? Не интересно знать все?

- Нет, никому не интересно, заткнись! – Гаррет зашипел.

- А мне интересно, - Ясмин его впервые перебил. – Ты мне правда врал? Ты хоть кому можешь это сказать?

Гаррет врать не стал в этот раз, не стал отрицать или возражать, но не стал говорить: «Да, ну и что». Доминик за него сам сказал.

- Конечно, может. Говорить он у нас любит, прирожденный оратор. Он просто тебя хочет, он тебе завидует, что ты такой, он сам таким хочет быть. Лайам, не надо лучше, он тебя замучает, он же псих, сам видишь. А потом еще хуже станет. Знаешь, сколько у нас таких «игр» было в приюте?.. Особенно насчет садизма, да? – Доминик осклабился, глядя на друга. Гаррет вытаращил глаза.

- Ты не скажешь, - он похолодел и покачал головой.

- А вот и скажу.

- Не скажешь.

- Скажу.

- Нет!

- Да, - Энферни хмыкнул и растянул губы в ухмылке. – Он любит, когда над ним издеваются, он любит, когда его бьют, тащится от крови, он обожает раны, шрамы, царапины, синяки.

- Логично, он же мазохист, - Лайам усмехнулся.

- Ты мне врал? – о своем продолжал Ясмин.

- Да, блин, пипец, я гнида, да? – Гаррет на него рявкнул. – Хватит слушать этого урода, он все врет!

- Это ты все врешь. А еще он никому не рассказывает о своей самой страшной фантазии.

- О какой? – Лайам аж глазами сверкнул от интереса.

- Он хочет, чтобы его…

- Закрой пасть!! – Гаррет метнулся к нему, отобрал подушку и встряхнул противную кикимору за плечи, Доминик опять заулыбался, глядя на него в упор, оказавшись так близко.

- А что? Не хочешь, чтобы все узнали? Может, вы уже это пробовали? Или ты не решился? Или побоялся ему предложить? А хочешь, прямо сейчас позовем мистера Бэккета, он же трахал Ясмина, да?

Эмо побелел, все в комнате застыли.

- Что?.. – Кермит уставился на верхнюю полку над своей головой, парень не знал, куда деваться.

- Разве нет? – Доминик выгнул бровь. Лайам присвистнул.

- Ну вообще. Правильно тебя шлюхой называли.

- Лайам! – Кермит прикрикнул на приятеля, вспомнив о том, что он – капитан и должен защищать своих подопечных.

- Но ведь правда же, - Трампер взглянул на эмо со смесью восторга и омерзения, а потом опять уставился на разносчика новостей в исполнении Энферни. – Откуда ты знаешь? – он заинтересовался.

- Даже у стен есть уши.

- Я тебе их сейчас оборву, - пообещал Гаррет, но не рискуя ударить дружка, потому что в этом случае он рассказал бы просто все.

- Не оборвешь. Ах, да… Насчет твоей фантазии. Он мне говорил, просил никому не рассказывать, но раз уж так получилось… Наш Гарри мечтает о групповом изнасиловании.

Комната погрузилась в тишину, такую жестокую, что слышно было дыхание каждого и особенно, хриплое дыхание Гаррета.

- Многие о нем мечтают, - задумчиво протянул Брэд. – Это свойственно мужикам.

- Где он был бы в роли жертвы, - темные губы снова растянулись в слащавой ухмылке, Доминик смотрел прямо на друга, и вот у него-то глаза сверкали неадекватным счастьем от почти свершенной мести. – Трое мужиков лет под сорок, да? Как ваш, точнее, теперь уже и мой технолог. Трое здоровенных отморозков, одновременно тебя насилующих? Тебе же хотелось, правда? И чтобы они тебя при это называли шлюхой, потаскухой и еще как-нибудь грязно, да?

Гаррету стремно было даже поворачиваться, он отпустил предателя и не знал – вылететь из комнаты или сделать вид, что это – нормально. Лайам в ступоре смотрел ему в спину, глядя так же, как недавно на Ясмина – с омерзением и восторгом.

- Он тебе не говорил, Лайам? Не рассказывал о своих желаниях? Может, поэтому у вас все получилось? Потому что в душе он настоящая телка, просто жесть. Я помню, мы играли в «Почувствуй», в «Перед смертью» и всякую ерунду. Было классно. В «Дневники шрамов» играли. У нас один на двоих был, у меня столько осталось шрамов на ногах, просто их не видно сейчас. А у него на руках не все сделаны им, правда. И синяки неделями не сходили, а еще я один раз случайно рассек ему бровь, а ему только смешно было, нас так перло. Или скажешь, что это неправда? – Гаррет продолжал думать, что ему делать.

- Ну и что? – наконец выдал он почти ровным голосом.

- Ничего. Просто теперь твои друзья все о тебе знают. Ты же лезешь в чужую жизнь, а теперь я буду лезть в твою.

- Пока нас это не касается, пусть мечтает, о чем хочет, - отрезал Кермит, Брэд с Эриком были относительно с ним согласны, а вот Ясмин просто был в шоке, как и Трампер. Правда красавчик еще и заинтересовался лихим прошлым этих забавных друзей-не-разлей-вода.

- А что за игры такие?

- Гарри – мазохист. Но иногда садист. И я ему разрешал со мной делать все, что он захочет, ему это нравилось, прикольным казалось. И мы никому не говорили, что мы делали. Там был старый кабинет рисования, туда никто никогда не заходил, поэтому мы там делали все, что в голову приходило. А я… Ну, немножко садист, наверное. И иногда бываю мазохистом. Но я не такой псих, я не так люблю боль, мне становится слишком больно.

- Ты любишь придуриваться и умирать, - добавил Гаррет, все же осклабившись, оглянувшись на Трампера и весело пояснив. – Он тащится, когда на грани смерти уже, его это возбуждает дико.

- Вы больные… - Ясмин покачал головой, в ужасе тараща глаза. – Как я вообще тебе поверил? Зачем ты всем врешь?!

- Чтобы тебя употребить, как он выражается, - подсказал Доминик. – Потому что ему как-то надо отвлекаться от своих фантазий, а мальчики в этом могут помочь, наверное. Ты его хоть раз ударил? А ты, Лайам? А ему это так нравится, что же вы его не били… Ты и мальчика этого, малолетку блонди доводил, чтобы он тебя ударил, да? А он просто обиделся. Ну ты бедняжка, - он притворно Гаррета пожалел.

- Ненавижу! – Ясмин спрыгнул со своей полки, схватил одежду, свои эмо-тапки и ушел, хлопнув дверью.

- Класс, да? Минус одна жертва твоего вранья. Может, признаешься себе, что ты любишь только себя и когда тебе больно?

- Не пойти ли тебе в задницу? – осведомился Андерсен мрачно, очень многообещающе. – Потому что ты никогда не узнаешь, кого я люблю. Подавись этим, - Гаррет прищурился, прошептал последнюю фразу с кайфом, с надменностью. Доминик капризно надул губы, сам того не заметив.

- Ну и пусть. Ах, да, Лайам. Забыл пояснить. У нас была толстая тетрадь, девяносто с чем-то листов. Там записывались раны, которые мы друг другу наносили,  время их появления и время полного заживления. Там были такие гадости, что читать страшно. Она у меня, кстати, еще есть, - он опять засмеялся. – А «Почувствуй» - фишка в том, чтобы зимой замерзнуть как можно сильнее на улице, почти без одежды, а потом врезать посильнее, чтобы ничего не чувствовать. Когда согреваешься, ощущения просто жуткие. А «Перед смертью»… - он не успел договорить, Гаррету все же снесло мозги, и он на него накинулся, схватив, прижав к кровати и сдавив горло обеими руками.

- Это вот так! – закончил он фразу за «друга», оседлав его, устроившись поудобнее и с силой нажимая руками на шею. Доминик не ожидал, он не успел вдохнуть перед этим, так что закашлялся, воздух не входил и не вырывался, он захрипел, поцарапал Гаррету руку своими ногтями, так что остались красные полосы, засочившиеся кровью. Бесполезно, мазохистом он на то и был, чтобы любить боль. Трампер сначала опешил, глядя на дергающееся под его другом тело, на вытягивающиеся и мотающиеся в воздухе ноги. Энферни пытался согнуть колени и ударить ими Гаррета по спине, но тому было все равно, он смотрел на его лицо. Оно сначала покраснело, а затем стало бледнеть, парень завырывался уже всерьез, ему стало страшно, голова закружилась, горло обожгло, легкие загорелись огнем.

- Пусти его, ты с ума сошел, что ли?! – Кермит вскочил,  малявки тоже дернулись, а Лайам не верил, что Гаррет не знает, что творит. Он прекрасно знал, у него же в этом уже был опыт.

- Да тихо ты, смотри, он кайф ловит… - мазохист усмехнулся, заглядывая в мутные глаза заклятого дружка. Рот он приоткрыл, из него вырывался то хрип, то сиплые попытки вдохнуть, тело выгибалось, но не так уж сильно, Доминик мучительно жмурился.

- Ты его задушишь! – Кермит тряхнул Андерсена, пытаясь столкнуть его с умирающего во всех смыслах Энферни, но столкнуть Гаррета – вещь нереальная, особенно, если сталкиваться он не хочет. Он согнулся, укусив «друга» за нижнюю губу, присосавшись к его беспомощно приоткрытому рту, хватавшему воздух вхолостую. Доминик забился, наконец, в агонии, выгибаясь и выкручиваясь, впившись ногтями в чужие руки так, что Гаррет сам чуть не дернулся, но протолкнул язык глубже, почти до горла, хоть и ненавидел этого урода. Парень сделать не мог ничего, он практически не чувствовал этих прикосновений, только отдаленно ощущал укусы. А Гаррету казалось, что он целует труп, таким безвольным был «ответ». Удовольствие он получал не только эстетическое – глядя на припадок, но и физическое – Доминик не мог ему сопротивляться и ответить, он бился, бился, а потом Кермит закрыл себе рот ладонью, увидев, как глаза у противной кикиморы закатились и остекленели, лицо стало бледно-зеленого цвета, ноги больше не дергались. Гаррет медленно отстранился, так что его губы мягко оторвались от чужих со звуком «чмок». Выдох Энферни напугал не только капитана и малявок, но даже Лайама. Это было так, будто труп испустил последний вздох, слабое, нежное: «А-а-ах…» Гаррет закрыл ему глаза ладонью и опустил веки, вообще тело напоминало неживое, только руки разжались, отпустив Андерсена, упали на кровать.

- Ты его убил, - Кермит вытаращил глаза. – Ты задушил его. Блин, ТЫ ЕГО ЗАДУШИЛ!!! НАС МИСС БИШОП СЪЕСТ!

- Да не съест. У него просто обморок. Но предсмертный, - Гаррет довольно осклабился и слез. – Вот такая у нас была игра. Правда мы еще долго думали, как это было бы, если бы не просто целовать, а трахать одновременно. Ну, знаете же, все сокращается, перед смертью незабываемые ощущения. В Японии есть такая развлекуха – проститутку снимают на пару часов, вывозят на лодке на середину озера, например… Перегибают через борт, балдой в воду, так что она не дышит, естественно. И в этот же момент ее употребляют, а когда она начинает задыхаться, тонуть и умирать, клиент испытывает такие ощущения, что просто жесть. Потом ее, конечно, вытаскивают, но все равно, прикольно. Вот мы и думали, было бы круто.

- Только думали? – Лайам продолжал с ужасом, недоверчиво смотреть на бессознательную кикимору. Он не мог поверить, что это просто обморок.

- Конечно, - Гаррет удивился. – Просто фантазировали. Ну, бывает же. Но мы не гомики. Точнее, я не был геем, насчет него не знаю. Он вообще даже тебя посылает, так что, наверное, тоже в порядке.

- Это правда про твою мечту об изнасиловании? – Лайам с интересом на него взглянул.

- Мне и правда раньше хотелось. А потом я понял, что это нереально, так что забудь. Но он – сволочь, так что ему не доказать, что я не псих.

- Мы только что видели, какой ты «не псих», - Кермит нервно дрожащим голосом засмеялся. – Он точно очнется?

- Надеюсь, нет, - осклабился Гаррет и снова лег на свою кровать.

- Он правда не умрет?

- Он дышит. Наверное, - мазохист надеялся в душе, что не переборщил. Хотелось отплеваться, почистить зубы, вытереть губы, хоть он и так уже их вытер после показательного выступления с предсмертным засосом. Кермит наклонился, так что ухом почти касался губ новенького.

- Еле-еле, - вздохнул облегченно. – Ты вообще знаешь, что это может быть кома?! От недостатка воздуха наступает кислородное голодание мозга! Он может потерять память, вообще сдуреть!

- Это ты ему скажи. Он же это любит.

- А ты так не делал? – Лайам с сомнением ухмыльнулся.

- Ну… - Гаррет посмотрел в окно, Брэд покосился на красавчика и хихикнул.

- Ну, да, не делал, - с сарказмом «согласился».

- С Ясмином грубо получилось.

- Он же сам хотел, чтобы ему признались. Я и признался. Что еще ему нужно?

- Девушка… - хрипло отозвался Доминик, будто вынырнув из-под воды, сев и вытаращив глаза. Он застонал и сразу прикоснулся к своей шее. – Ты мне чуть шею не сломал… Урод…

- Какая девушка? Ты бредишь? – красавчик не въехал, но все с облегчением вздохнули, убедившись в дееспособности Доминика.

- Ему нужна девушка нормальная, вашему эмо. Он обычный пацан, просто вы его достали, все кругом педиками становятся, у вас тут жить страшно. Вот и довели его до такого…

- Ты в порядке? – Эрик на него уставился, рассматривая поврежденную шею.

- Вроде да… Фу-у-у… - он только в этот момент понял, что ненавистный Гарри Андерсен его засосал после такой ужасной ссоры и долгожданной мести. Он лишил его парня, которого Гаррет добивался так долго. С самого дня приезда в Стрэтхоллан он его добивался, хоть и сам это не сразу понял.

Лайам захихикал, увидев, как кикиморовидный новичок высунул язык и вытер его краем одеяла. Он облизнулся, посидел, помолчал.

Все равно вкус остался. Но он об этом не сказал.

- А если завтра врачи спросят, что у меня с шеей? Ты вообще головой думаешь или задницей?!

- Не надо было меня доводить,  - Гаррет легкомысленно пожал плечами, улыбнулся.

- Что я им скажу… Тварь, Андерсен!! Тварь ты последняя! Извращенец и гадость!

- А ты целоваться не умеешь. И вообще ничего не умеешь, - уточнил Гаррет задумчиво, выглянул со своей полки, посмотрел на Лайама, свесившегося вниз. Трампер усмехнулся.

- Чтоб тебе импотентом стать, - пожелал Доминик «другу», сверкнув глазами.

- Отсоси мой нежный х… Хотя, нет, не надо.

Повисла тишина на мгновение, потом зарыдала от смеха вся спальня, Доминик побагровел. Он рухнул на кровать, откинувшись на спину, повернулся к стене и накрылся с головой одеялом. Парни заржали еще громче.

* * *

Ясмина до утра так никто и не видел, ночевал он в конюшне. Рыдал от обиды тоже там, а потом решил, что больше никаких мужиков в его жизни не будет. Совершенно никаких. Встретился с соседями по ненавистной команде он уже в душевой, наполненной паром от горячей воды.  Лайам не стал напоминать, Кермит – тоже, Гаррет сделал вид, что ему стыдно, но сам себя испугался, потому что стыдно не было абсолютно. Такой уж он человек, способен на все, лишь бы словить секундный кайф. Доминик же сразу извинился.

- Извини, пожалуйста, что вчера обо всем тебе сказал, - он улыбнулся сладко, уже одеваясь.

- Нет, - эмо покачал головой. – Спасибо, наоборот, что рассказал. А то я бы тупил и верил, - Ясмин выразительно это сказал, чтобы Гаррет слышал. И он слышал, но не мог ничего сказать умного, а потому решил не высказываться вообще. Он был влюблен, но когда ему говорили «да», он понимал, что победил, выиграл, что он способен на все, что он может завоевать любого. Он постоянно искал и боялся, что не найдет, боялся, что упустит свою половинку и потому кидался на любого, на кого можно было. И на кого нельзя – тоже.

- Что у тебя с шеей? – эмо опешил, покосился снова на Гаррета, тот слащаво осклабился, Доминик уничтожил его взглядом. На шее у него красовались багровые следы от пальцев.

- Да так. Ничего, - новенький улыбнулся и натянул свитер с высоким воротом, до самого подбородка, чтобы ничего не было видно. Удача была в том, что они не учились, так что учителя не увидели бы следов. Насчет врачей Доминик еще и сам не придумал, что будет говорить.

Гаррет собирался выходить в коридор, когда Ясмин его остановил, взяв за локоть.

- Погоди. Реально. Ты врал, чтобы меня опять… Ну…

- Нет, не для этого, - парень фыркнул, пожал плечами расслабленно.

- А для чего?

- Чтобы узнать, поверишь ты или нет.

Ясмин опешил сначала, а потом просто слов не нашел, чтобы описать подобную логику. Он усмехнулся.

- Обалдеть, ты больной.

- Может и больной. А зачем мне снова было тебя…Эм… Употреблять, если я уже один раз попробовал.

- Тебя хватает только на один раз? Или в чем дело? У тебя комплексы, почему ты не хочешь повторять?

- А ты хочешь? – Гаррет попытался выкрутиться.

- Не увиливай.

- Ну, может, и комплексы. Почему все ждут от меня чего-то идеального? Мне нравится каждый раз пробовать новое, ну не могу я постоянно с кем-то быть.

- Может, это потому что ты еще любишь Лайама? С ним-то вы не раз и не два, вроде? – Ясмин прищурился подозрительно.

- Может и поэтому. Слушай, ну правда, что я тебе сделал? Тебе не понравилось тогда?

- Понравилось, - эмо решил перенять привычку мазохиста говорить правду.

- Ты любишь меня, как Блуверд, я тебя разочаровал, или что?

- Не люблю. Не разочаровал. Просто… Я же не знал, что ты можешь упасть на колени и извиняться только, чтобы услышать «да», - Ясмин не мог этого понять, это было просто непостижимо.

- Я, может, вообще в театре играть буду, кто меня знает, - Гаррет засмеялся, эмо невольно улыбнулся.

- Ладно. Давай не будем об этом вспоминать?

- Ты правда мне нравился. В какие-то моменты. И меня иногда бесит, что ты трус и слабак. И я иногда тебе завидовал, признаюсь, - Андерсен закатил глаза.

- Доминик никогда не врет, да? – Ясмин улыбнулся.

- Он постоянно врет. Но иногда у него случаются рецидивы искренности. В основном только ремиссии, вот и врет.

Ясмин постоял, застегивая черную рубашку, продевая в шлейки джинсов ремень в розово-черную шашечку. А потом посмотрел на Гаррета, который поправлял волосы перед зеркалом, и уточнил шепотом.

- А что ты решил насчет француженки?

- Ну, я думаю, что ей понравится, - самодовольно ухмыльнулся парень. – Осталось придумать, как это устроить.

Доминик возник будто из ниоткуда, он стоял за дверцей железного шкафчика, расчесывая волосы и жмурясь, когда они путались.

- Что ты собрался делать с француженкой? – он поднял брови вопросительно.

- То, что с тобой никто и никогда не сделает. Это будет просто невероятно, я тебе гарантирую. Когда ее будут увольнять, она будет умолять до потери пульса, чтобы еще раз напоследок повторить.

- Слишком высокого ты о себе мнения, - Энферни на него снисходительно глянул.

- Пока никто не жаловался, - Гаррет пожал плечами и вышел, а Доминик посмотрел на эмо снова.

- Я думал, ты на него обидишься.

- Бывает и так, что ему не удается украсть чье-то сердце. С Сэнди получилось, а со мной – нет. Так что он добился, чего хотел, я согласился, но не больше. На что мне обижаться?

- Может и так, - Доминик сладко улыбался своему отражению, поправляя воротник свитера, но потом оттянул его и посмотрел на следы от пальцев.

- Он мне наврал, что я, видите ли, украл его сердце.

- Нельзя украсть то, чего нет, - Доминик выдал философски, а эмо засмеялся.

- Ну, не может же быть, что он совсем бессердечный. Может, Лайаму какая-то часть его сердца и досталась.

- Может и досталась, - парень продолжал говорить загадками, не рискуя делать поспешных выводов.

* * *

Стоило Доминику подойти к мужчине, после которого все уходили топлесс, его незаметно затрясло от волнения.

- Снимай свитер, - врач что-то записывал в блокноте о прошедшем только что Андерсене. Доминик перекрестил руки, зацепил пальцами края свитера и начал его снимать, как Гаррет вдруг вернулся, оттолкнул его и пояснил.

- Я забыл здесь часы. Вы не видели? – уставился на врача, тот улыбнулся и принялся искать якобы потерянные и не существующие часы. Пока он наклонился и посмотрел за столом, Гаррет поставил рядом с именем «Доминик Энферни» крестик, будто осмотр он прошел. Парень быстро метнулся к девушке, бравшей кровь из пальца, Лайам подошел сразу к мужчине, так что у того не осталось времени возвращать сбежавшего пациента. Гаррет подошел к «другу» уже на выходе, устало посмотрев на всех этих мучителей с блокнотами, ручками, иголками и стетоскопами.

- Мне всегда интересно было, почему ты так странно раздеваешься.

- В смысле? – Доминик нехотя на него посмотрел.

- Посмотри на Мафферса, - мазохист кивнул на рыжего, тот наклонился, завел руки назад, схватил футболку и стащил через голову, встряхнул волосами. – А ты делаешь не так.

- Не знаю, мне так удобнее.

- Выворачивается же.

- Ну и что? – парень пожал плечами.

- У тебя правда еще остался тот дневник?

- А тебе зачем? – Энферни ухмыльнулся. – Хочешь почитать, освежить память? Самым крутым был шрам у меня на животе, - напомнил он. – Только он тоже был неглубоким, зажил.

- А, помню, - Гаррет согласно кивнул, это забыть было невозможно.

- Помнишь, когда у меня день рождения?

- Тринадцатого июня, - выпалил он раньше, чем успел подумать.

- Точно. Помнишь, что ты мне обещал? Точнее, это я тебе обещал, ты же требовал.

- Нет, не помню, - Гаррет удивился, сдвинул брови, посмотрел на него. Доминик осклабился, поправил волосы и пожал плечами.

- Ну и хорошо, что не помнишь. Кстати, когда ты собираешься сказать своему Трамперу, что ты его еще любишь?

- Не люблю я его уже. Давно, причем. К Сэнди многое было, к Ясмину что-то… Но ты же меня знаешь, у меня бывает.

- Тебя заносит, - согласился Доминик. Он поднял свою левую руку открытой ладонью вверх и глянул на «друга». – Возьми меня за руку и скажи правду. Ты любишь Трампера?

Гаррет не хотел, потому что знал, в чем смысл, но все равно за руку его взял, переплетя пальцы.

- Ты любишь его?

- Нет, - Гаррет покачал головой.

- Честно?

- Нет.

- Значит, любишь? – Доминик ухмыльнулся, Гаррет посмотрел на его темный лак, на острые ногти, на ранки на собственной руке после вчерашнего.

Отметил, что они давно не держались за руки, наверное, года три уже. И руки их с тех пор сильно изменились, и сами они изменились. Три года назад Гаррет был совсем некрасивым, у него были маленькие ладони с обкусанными ногтями, а Доминик был еле заметным серым существом, которое все обижали. Он был похож на девочку-подростка, а когда они держались за руки, Гаррету уже тогда было страшно сломать тонкие, как веточки, пальцы. Теперь же Андерсен превратился в сумасшедшего, довольно привлекательного монстра, эгоиста, психа, развратника и извращенца, а Доминик стал намного красивее, ярче, ухоженнее и целее, что ли. Он напоминал теперь уже выпускницу старшей школы, одну из тех, что никому и никогда так и не дали свой номер телефона, но всегда мечтали о чем-то потрясающем.

Гаррету интересно было, изменился ли его заклятый друг внутренне, душевно. Потому что сам он остался прежним. И точно так же знал, что соврать Энферни не сможет, тот просто почувствует по его руке, по вибрации тела, по дрожи при вранье, при волнении.

- Да, люблю, - шепотом сказал, чтобы никто не услышал, кроме «друга». Энферни его руку отпустил, улыбнулся.

- Я так и знал.

Гаррет соврал о том, что любит, и бывший друг это уловил.

* * *

Гаррет усердно учился, это было фактом. Точнее, усердно учился он по всем предметам, кроме французского, на который окончательно забил свой главный орган и вообще прогуливал. Такова была его тактика, потому что он решил либо объявить таким образом забастовку, либо добиться, чтобы его исключили.

Ясмин проводил время с капитаном, не особо волнуясь за собственный моральный облик и больше не оглядываясь на чужое внимание, которое было мужским, а значит, заранее неправильным и ненужным.

При первой же возможности Сэнди в городе приобрел темно-каштановую краску для волос и превратился в шатена, что его, надо сказать, не испортило, о чем Рассел сразу же сказал. Под ресницами ранки быстро зажили, а уж через три недели, к концу мая и подавно. Только остались розовые шрамы на руке, которые еще были такими тонкими, что парень боялся резко повернуться во сне, чтобы не лопнула тонкая кожа. Шкатулку Ромуальда он и правда отмыл, почистил, чуть ли не отполировал, оставив себе и часто на нее любуясь. Почему-то радовал тот факт, что подарил найденную коробочку именно капитан Марсов, ведь Гаррет не дарил ему никогда и ничего.

Доминик к концу учебного года уже перестал быть новичком, перестал стремиться к  постоянной мести, уже осуществленной в полной мере. К нему вернулось желание совершенствоваться, так что каждый вечер Нептуны страдали от распевок, которые привели к тому, что в группу мисс Батори его взяла, не спросив мнения ее участников. А участники и не возражали, уже прилично привыкнув. Лайам жестоко думал над тем, что ляпнул в тот заветный вторник Энферни, ведь странной была надежда на то, что Гаррет до сих пор его любил. Трампер не знал, было ли это правдой, а если и было, он не мог сказать – взаимной ли была эта любовь. Но однозначно знал, что ему бы хотелось услышать от Гаррета о любви. Настоящей, не «по приколу», не «из принципа», не «ради посмотреть, согласишься ты или нет». И он не унывал, не терял надежды на то, что их отпустят на прослушивание, ведь теперь, с Домиником, у них было еще больше шансов, хоть Гаррет и бесился просто жутко иногда из-за этого соседства в группе.

И вот, ночью одной из суббот, когда все устали настолько, что спали мертвым сном даже учителя с надзирательницами, Нептуны не досчитались своего мазохиста.

- Где Гаррет? – Кермит удивился.

- Не знаю. Роз с Блувердом, кстати, на улице шляются, - заметил Брэд. Эрик фыркнул.

- У них, по-моему, тайная секта. Они что-то все ищут и вынюхивают.

Рассел с Сэнди и правда безумно удивились, увидев те самые фотографии, которые вначале интересовали Гаррета. Одинаковые ученики в разные года, одинаковая женщина-директриса. Это все было странно. Самое страшное случилось для Блуверда, когда ему приснился ночью кошмар об интернате.

Он даже не знал, было ли это сном, ведь все было так натурально. Ему снилось, что он однажды просыпается очень поздно, часов в пять вечера, когда солнце уже оранжевое и спускается за горизонт, туч на небе странно нет, хотя над Стрэтхолланом они висят перманентно. Ему снилось, что в интернате никого нет, что все спальни и кабинеты пусты, что парты не такие, а одиночные, персональные, с тяжелыми крышками. Ему снилось, что стены не обклеены обоями, а выкрашены серой краской, что кровати не двойные, а одиночные, что все кругом старое и жуткое, что вместо стульев в столовой – деревянные лавки.

И никого не было, ни единой живой души, он был совсем один во всем огромном здании, а стоило залезть на чердак, его чуть не хватил удар прямо во сне – возле подоконника сидел высоченный блондин с фотографии, он держал на коленях шкатулку и поворачивал ключик. Он поворачивал его так медленно, будто не мог быстрее, его длинные волосы свисали и закрывали лицо. Сэнди удивился даже, увидев их вблизи, натуральный, такой светлый, медовый цвет. Они были просто идеальными, гладкими, блестящими, парню явно было, чем гордиться. Устаревший покрой формы, белая рубашка с пузырящимися рукавами, узкими брюками с завышенной талией. Напротив него сидел еще один парень, только рыжий, у него было мужественное, но очень красивое лицо, невероятно влюбленный взгляд, которым он смотрел на блондина. Ноги оба вытянули навстречу друг другу, едва согнув в коленях. Сэнди присмотрелся и понял, что шкатулка, которая в его руках казалась здоровой коробкой, на коленях блондина казалась маленькой безделушкой для украшений. Крышка наконец откинулась, заиграла музыка, раздался вздох улыбки, блондин явно улыбался, глядя на танцующие фигурки. Не такие старые и потрескавшиеся, какими они были сейчас, в руках Сэнди. Рыжий потянулся, тронул длинные пряди рукой, заправил их блондину за ухо, тот поднял лицо и посмотрел на него.

Только у него не было лица. Сэнди чуть не заорал, шарахнувшись назад, он только в этот момент понял, что с потолка падает не пыль, а пепел, заметил, что пальцы у блондина все сплошь будто вымазанные прозрачным клеем, да и лицо такое же, и шея тоже. Это был один сплошной шрам от ожога, только глаза остались прежними, темно-карими. Рыжий же парень, потянувшийся к блондину, чтобы его поцеловать, красовался здоровой раной на виске, ссадинами на руке.

Стоило Сэнди в ужасе моргнуть, и все пропало, они стали нормальными, целуясь тихо под подоконником, а фигурки в шкатулке все так же продолжали танцевать, кружиться по маленьким рельсам под мелодию, которая была повторяющейся, но очень ненавязчивой.

Сэнди проснулся в ужасе, в холодном поту, передергиваясь и вздрагивая. Он не побоялся в темноте вскочить, убрать шкатулку подальше и метнуться к Марсам в спальню, перескочив коридор двумя прыжками. Рассел сам чуть не испугался, когда к нему под одеяло забралось что-то холодное и трясущееся, но потом узнал покрасившуюся малявку и уточнил, что случилось. Сэнди сообщил, что сущий бред – плохой сон, и Марс решил спать. Но рассказанный наутро «плохой сон» заставил и его задуматься всерьез. Ему такое тоже снилось, причем настолько пугало, что хотелось из интерната сбежать. Страшнее всего становилось, когда часов в пять-шесть вечера коридоры пустовали, и Стрэтхоллан будто вымирал. И Рассел тоже помнил, как заснул однажды на плите в лесу, и ему приснился точно такой же блондин, который с маниакальной улыбкой сжег какому-то бедняге пальцы спичками. Сны не могут совпадать так детально, вплоть до формы, в которую сновидения были одеты, вплоть до цвета волос и их длины. Сэнди же увлеченно уговаривал его, что это какая-то полная бредятина, что это просто глюки. А может, интернат проклят, но во снах эти двое были безумно счастливы. Блуверд им завидовал до смерти, Рассел над ним смеялся, но очень осторожно, уже поняв, что Сэнди совсем не такой хладнокровный и каменный, каким кажется. Он очень ранимый и нервный, хрупкий и обидчивый. И очень не хотелось потерять с ним эту связь.

Финиш случился, когда Расселу приснился забавный, слащавый шатен с крупными локонами, которые падали на плечи, прямо как у Сэнди теперь. Он об этом малявке рассказал, посмеиваясь, что кое-кто нашел свою реинкарнацию. Сэнди передразнил его, точно так же хихикая, а потом и вовсе выдал, что глаза блондина на чердаке успел хорошо рассмотреть, и они были точь-в-точь, как у Рассела. Такие карие, что практически черные, отражающие все, как в зеркале. Смеяться Марсу расхотелось, стало не по себе. Блуверд в итоге вообще дошел до того, что чуть не спятил ночью в темноте, увидев гуляющего по саду Энферни. Это была именно та, субботняя ночь, в которую Рассел и Сэнди шлялись по улице и трепались о ерунде, они вошли между двух огромных кустов в сад, дошли до роз… И тут Сэнди побелел, остановившись, как вкопанный, и вытаращив глаза. Марс проследил его взгляд и чуть не сел на травку, отдохнуть – метров  в пятнадцати от них к розам, закрывшимся на ночь, наклонилась высокая фигура в форме, длинные светлые волосы свесились, закрывая лицо, так что Сэнди заколотило от ужаса.

- Это он, я тебе говорю. Ну все, блин, мы спятили, - он захихикал нервно, «Ромуальд» обернулся, и Рассел застонал, поняв, что они затупили.

- Тебе ночью делать нечего? Какого хрена ты в форме?

- Нечего, - согласился Доминик. – А остальное все в стирке, просто. Форму завтра закину, сейчас уже надеть нечего, - он пожаловался, удивленно их рассматривая, выгнув бровь. – У вас все нормально? Бледные, как утопленники, - он ухмыльнулся.

- Да так. Бывает. Просто кое-кто очень похож на одного человека, - Сэнди махнул рукой.

Доминик ушел, они остались в саду, стало совсем жутко, будто привидение вот-вот должно было на них напасть.

- Реально похож, засранец, - Рассел усмехнулся.

- В темноте, - шепотом согласился Сэнди.

Гаррет в темноте занимался не совсем прогулками по саду, но вещью тоже довольно интересной. В зубах он держал карманный фонарик, а сам стоял, постоянно оглядываясь на дверь директорского кабинета, у директорского же стола. Его трясло, внутри все переворачивалось, сердце делало сальто от волнения и адреналина, по позвоночнику чуть ли не катились ледяные капли пота, но парень все равно копался в ящиках стола. Он выдергивал то один, то другой, отыскивая бумаги о договоре с прослушивающей студией, ему просто необходимо было их найти, он решил, что если судьба сама не дает ему шанс, то он возьмет его без спроса, насильно. И можно было сбежать, в конце концов, всей группой, нужны были только бумаги, без них не доказать, не пройти.

Он уронил большую зеленую папку, выматерился, уронил и фонарик, опустился на колени, чуть не плача от страха, что его застукают. Его самоуверенность умерла на пороге темного кабинета, так что бояться было можно. И он собирал документы по возможности так осторожно, чтобы никто ничего не заподозрил, снова сунул фонарик в зубы, подсвечивая себе на всякий случай. Пятно света выхватило его собственную фамилию, затем слова «Анализ ДНК»…

Фонарик в очередной раз выпал, глаза округлились, руки вспотели и задрожали. У него вообще вырвалось нервное хихиканье, так что Гаррет зажал себе ладонью рот, оглянулся на дверь, сел к окну, чтобы светила хотя бы луна, а не вырубившийся фонарь, и принялся листать скрепленные скрепкой листы. И он постепенно понимал, что медосмотр был нужен совсем не из-за контроля за их здоровьем, а из-за кое-чего другого. И он в этом сыграл не последнюю роль.

* * *

- Ты где был? – Кермит на него уставился, он беспокоился за всех, но Трампер давно валялся на своей полке, малышня рубилась, как обычно, в карты, а гулящий кикимор вернулся минут десять назад из душа, нагулявшись по саду.

Гаррет вошел с такими же круглыми, стеклянными глазами, с которыми сидел в кабинете. Там он, кстати, все убрал, все закрыл и проверил на предмет оставленных улик. А уж как его трясло, когда он включил ксерокс и сделал копии листов для себя, на будущее. У него пока не было четкого плана, но идея появилась довольно размытая. И он вылетел из директорского кабинета в глубоком шоке, взметнулся по лестнице, ворвался в спальню и стоял, собираясь оправдываться перед капитаном и парнями.

- Я был в шоке, - честно сообщил он, рухнув на кровать Доминика, тот сразу подвинулся, хотя сидел и увлеченно раскладывал пасьянс, который Гаррет своим падением жестоко разрушил.

- Что случилось?

- Мы едем на прослушивание.

- Ты спер их?! – Трампер свесился, весело на него глядя, да еще и с надеждой. – Роз и Мафферс теперь тебе пожизненно должны.

- Я спер кое-что покруче, - парень нервно улыбнулся, помахал еще теплыми листами.

- Ты не спер документы? – Лайам сдулся, разочаровался.

- Не парься, я же сказал, что мы едем, - мазохист отмахнулся, а потом вздохнул будто устало, запустил пятерню в волосы, причесался пальцами и просто забыл, как надо говорить.

- Дай-ка, - Доминик отобрал у него листы, Кермит следил за изменениями в выражении его лица и просто остолбенел. Такого выражения у кикиморки он никогда не видел, вообще довольно узкие глаза округлились, рот приоткрылся, Энферни несколько раз посмотрел на Гаррета, у которого был сеанс йоги. Он сидел, привалившись к стене, закрыв глаза, мучительно сдвинув брови, будто у него случился сердечный приступ, убрав волосы с лица, держась за голову рукой.

- Гонишь, - Доминик не выдержал, ему просто не верилось.

- Я охреневаю, - согласился с ним мазохист полностью.

- Ошалеть.

- Да что там?! – Трампер психанул, спрыгнул с кровати и подошел к ним. Через пару минут адское лицо стало и у него, и тогда уже очкарик не выдержал, растолкал спящего Ясмина и сообщил, что у них небольшой коллапс. Коллапс был не просто БОЛЬШОЙ, он был ОГРОМНЫЙ. С одной стороны – счастливый, ведь они явно поедут на прослушивание, а с другой стороны – жесткий, ведь Гаррет крупно вляпался.

Когда все успокоились, еще не до конца веря, думая, что это какая-то ошибка, просто совпадение, Доминик все же не удержался.

- Помните, я вам говорил, как он оказался сиротой?

- Ну, не до конца говорил, - согласился Ясмин.

- Поржать хотите? – Энферни усмехнулся, все кивнули, и он выдал резко. – Его нашли на кладбище. Ну, так рассказывали наши идиотки в приюте. Его нашли в корзине на кладбище возле нашего «Тадеуса Дамера», вот потому его почти и не мучили сначала. А потом боссы оборзели и его тоже начали мучить. Но никто не знает, почему он был на кладбище.

- А меня тут, как бы, нет? – Гаррет возмутился, что его обсуждают прямо на его глазах.

- Жесть, - выдал Брэд.

- Что она там делала, в Манчестере? – Ясмин смотрел на мазохиста во все глаза, ведь он его давно простил, а теперь просто был в шоке, как и все.

- Вот и спрошу у нее заодно. Теперь она нифига не посмеет мне отказать. Полетит наша Ду Мортье отсюда с песнями. А может и не только…

- Ты сдурел? – Доминик вытянул ногу и толкнул его босой ступней в бедро, усмехнулся. – Еще давай, заделай ей сына, он потом тоже окажется на погосте, а лет через восемнадцать поступит сюда. А потом найдет тебя и навставляет люлей, - он засмеялся, Гаррет сначала хотел его толкнуть, а потом схватил за щиколотку и пощекотал голую пятку.  Кикимор опрокинулся на спину и завизжал, вырываясь, дергая ногой. Развлекались минуты три, пока все усиленно думали и радовались предстоящей поездке.

- Ты уже придумал песню? – Лайам отпихнул мазохиста от его «любимого» дружка и сел на кровать Доминика сам.

- Да, но все не в тему. Может, все же лучше ту, французскую?

- Французскую?! – Гаррет просто чуть не заплакал от смеха. – Вы издеваетесь, да?

- Нет, просто я ее уже выучил, а Лайам немного подпоет, у него-то с французским проблем нет, - парень повел плечом, он лежал на спине, вытянув одну ногу и закинув ее прямо на колени привалившегося к стене красавчика. Вторая была согнута в колене и прислонена к стене, бывший новичок развалился с комфортом, держа руку у рта и иногда покусывая указательный палец.

- Пошли вы знаете, куда? – Гаррет встал, собрал документы, положил их на стол и решил побеседовать с директрисой следующим же утром. И плевать, что воскресенье будет.

- Тебе и петь не придется. И играть только чуть-чуть, - Трампер решил убедить его.

- Ладно, делайте, что хотите. Но мне завтра будет КЛАССНО, - мазохист ухмылялся с таким  выражением лица, что не по себе стало даже Кермиту, не говоря о малышне.

- Ты всерьез собрался это сделать?

- Ну, она же просила вас сочинить ей песню на французском. Вы не стали сочинять, вы нашли готовую. А я ей сочиню.

- Ты? – капитан засмеялся. – Если ты и сочинишь что-то по-французски, то это будет четверостишье из сплошных матов.

- Зачем сразу по-французски?.. – Гаррет поморщился. – Я ей сочиню развлекуху на ближайшие девять месяцев.

Доминик подавился собственным пальцем, засмеялся неприятно, чересчур высоким голосом.

- Вы наблюдаете миниатюру: «Как на этом свете появляются молодые папаши».

- Вы наблюдаете миниатюру: «Как в этом мире тупо быть самоуверенной, фригидной сучкой», - перевернул все с ног на голову парень и решил, что это не сложно. В конце концов, многие малолетки в Стрэтхоллане наивно полагали, что заниматься сексом и делать детей – два совершенно не связанных друг с другом процесса. Гаррет такими заблуждениями себя не тешил.

- А если она будет кричать и звать на помощь? – задумчиво протянул Ясмин, посмотрев на их веселье. Кермит просто обалдел.

- И ты туда же?! Вы не шутите? Вы реально решили, что это пройдет просто так?!

- Ее уволят, - Гаррет прищурился, глядя на очкарика. – Ее уволят, если я захочу, потому что я, блин, сын этой отмороженной стервы, и она мне пожизненно должна за все! – он так распалился, что рявкнул это с искренней ненавистью и яростью. – И если я захочу, она уволит не только ее, но и половину этих дур. И если я даже сожгу этот долбанный интернат, она мне ничего не сделает. Но я пока ограничусь только Ду Мортье. И раз уж ее уволят, надо обеспечить ей безбедное будущее, ты не считаешь? Учительнице французского в ее возрасте и с ее внешностью трудно будет найти приличную работу на хорошем месте, а так ей государство оплатит все. Прикиньте? Как четко…

- Ты просто само милосердие, - эмо вздохнул, подняв брови и рассматривая страницы перед собой.

- А то.

- Проблема реально в том, не заорет ли она, - вернул их с небес и высоких материй на грешную землю Брэд. – Это учительский этаж, кто-нибудь точно услышит.

- Я закрою дверь изнутри, - парировал Гаррет.

- Постучат и попросят открыть.

- Она спит, да и вообще, это неуважительно – стучать в дверь спальни взрослого человека посреди ночи, - он пожал плечами.

- Не вариант, точно попросят открыть. И спросят, что происходит, все ли в порядке.

- Заставлю сказать, что все окей,-  Гаррет улыбнулся уже менее весело и уверенно.

- Каким образом? Она заверещит, как только тебя увидит, ты даже дверь закрыть не успеешь, - Кермит на него смотрел в упор, стараясь убедить в том, что идея на грани сумасшествия.

- А можно ее задержать, - глаза Доминика вдруг сверкнули таким бредовым огоньком, что даже Лайам вздрогнул. – Может, я просто отвлеку ее? Она же меня любит, - он улыбнулся. – Поговорю с ней в коридоре, отверну от двери, а ты пока зайдешь, все такое. А потом она сама зайдет в комнату, закроет ее на ночь, она же не идиотка, в конце концов, ты ее тогда так шуганул, что она теперь дергается постоянно. И вот, она закрывает дверь сама, ты такой где-нибудь там, в темноте.

- Где? – Кермит недоверчиво выгнул бровь, а Ясмин смотрел куда заинтересованнее.

- Ну, под кроватью. В шкафу. За самой дверью. ТОЧНО! – Доминик сел, тронул волосы, чтобы они не торчали во все стороны, вымытые и еще влажные после душа, грозящие встать дыбом. – Точно же, ты будешь стоять за дверью, она ее закрывает на ключ, ты ее хватаешь, зажимаешь ей рот и делай все, что захочешь, - Энферни безумно улыбнулся, Гаррет застыл, но улыбался он точно так же. А потом кивнул неожиданно, прикусил губу.

- Точно… Ты гений, - он прищурился, чуть не гавкнул весело и вскочил со своей полки, хотя едва успел сесть. – И она, блин, пожалеет о том, что кипятила мне мозги!

Он не знал, почему Доминик решил ему вдруг подать идею, почему решил помочь, но точно знал, что Энферни часто не властен над своими желаниями.  И так же, как многие бывшие воспитанники приюта «Тадеуса Дамера» он привык себе ни в чем не отказывать, руководствуясь принципом «Жизнь одна».

- А ты ей покажешь, что такое настоящий жеребе-е-е-ец, - Трампер захохотал, запрокинув голову, Доминик на него покосился с улыбкой, лишенной ехидства, но было в ней что-то пугающее, неадекватное. Казалось, этим двоим вообще в голову не приходило, что они совершают преступление против чужой, взрослой, противоположного пола личности. 

- И правда, покажи, - он повел плечами, как индийская танцовщица. – Ты же так хва-а-а-астался, что никто еще не жаловался. Ясмин, тебе тогда понравилось?

Парень вздохнул немного раздраженно, прикрыл глаза, потом взглянул на Доминика и нехотя отозвался.

- Вы и так уже решили, зачем спрашивать? Может, и понравилось.

- Ну вот! Блуверд тоже был не прочь продолжить, хоть Гарри и укурок тот еще. Так что, я надеюсь, это будет круто. Покажи ей небо в алмазах, достань с неба звезду.

- Три раза? – уточнил Гаррет довольно позитивно.

- Сможешь больше? – Трампер не удержался, рассматривая его.

- Вот и смогу, - парень рухнул обратно на кровать, закинул руки за голову и растянулся с удовольствием, зевнул так, что любой лев в передаче «В мире животных» обзавидовался бы.

- Вы рехнулись, - Кермит не выдержал, закрыл глаза, застонал от ужаса и отшвырнул учебник на стол, сел на свою полку. – Вы реально двинулись. Гаррет, ну ты же любишь баб, ты уважаешь девчонок, ты борец за эмансипацию, что ты несешь?!

- Я уважаю девчонок, но БАБ не люблю, - возразил мазохист. – БАБЫ испортили мое детство, а теперь одна такая сильно опытная и крутая пытается испортить мне еще и молодость, лучшие годы. Она считает, что может лишить меня моего шанса на славу, и пусть даже этот шанс призрачный, пусть мы не пройдем никуда, но он все равно есть. И она пожалеет, что посмела у меня на пути встать.

- И правильно, - Доминик кивнул. – Я теперь тоже в группе, я же не могу позволить, чтобы из-за этого придурка и тупицы меня лишили шанса на популярность?

Гаррет не стал даже огрызаться, он смотрел на капитана, а тот держался рукой за голову, прижав ладонь ко лбу, и не открывал глаза.

- Вы больные. Вы абсолютно аморальные придурки, в вас хоть что-нибудь святое осталось?

- А может, ей понравится, откуда ты знаешь? В этом возрасте у БАБ часто бродят всякие мысли, по-моему, - Брэд фыркнул, Эрик хихикнул, Кермит сверкнул на них глазами, чтобы малолетние умники не высовывались со своими не по годам огромными знаниями.

- Расслабься, Друри, я не собираюсь ее насиловать, - Гаррет пожал плечами. – Мне это не доставляет вообще. Я ее просто выдеру и оставлю балдеть, пусть думает о том, что потеряла в своей жизни, не  сделав проституцию профессией.

- Псих.

Ясмин вдруг усмехнулся.

- Что-то ты гонишь, - он взглянул на Гаррета, тот поднял на него взгляд, эмо прищурился. – ТЕБЕ не доставляет насиловать?

- БАБ, - Гаррет осклабился. – Это скучно. А девчонок жалко, они же маленькие, хорошенькие. Даже самые последние шлюхи все равно мечтают о сказках.

- А парни тебе чем не угодили? Может, они тоже мечтают о сказках?

- Даже самый романтичный педик мечтает о том, чтобы его жестоко оттрахали, - парировал Гаррет. – Я не говорю о том, чего сам не знаю, - он сразу заткнул все возражения обратно в глотки умников и натуралов.

- Ты гонишь, я не мечтаю, - Трампер не стал возражать против того, что он педик, но возразил против этих странных фантазий.

- Я про тех, кто предпочитает подставлять задницу, - огрызнулся Гаррет. Он ненавидел, когда его ставили на место. – Любой парень, хоть раз подолбившись с мужиком, забывает напрочь, что такое «обычная романтика». У него становится совершенно другое понятие обо всей этой лабуде, о девчонках, о мужиках, о ценности секса в жизни, вообще. О любви этой мифической.

- Мифической? – Кермит поморщился. – Ты хочешь сказать, что трахаться с пацанами – однозначно забивать на любовь? Тогда я точно рад, что я нормальный, - он фыркнул и натянул одеяло до подбородка.

- Нет, просто понятие любви становится другим. Ну, не держаться за руки и смотреть на луну, в смысле, - пояснил красавчик терпеливо и беззлобно. – Я так понял.

- Типа того, - мазохист покрутил кистью в воздухе и закатил глаза, отчаявшись объяснить.

- Мне вот только одно непонятно, - Доминик растянул свои темные, болезненно-бесцветные губы в ухмылке. – Гарри-то откуда знает про любовь, про понятия? Ты «не говоришь о том, чего сам не знаешь»? Кого ты любил?

Гаррет уставился в верхнюю полку над собой, которая пустовала, он моргнул пару раз, покосился неприязненно на «друга» и Лайама, внимательно его изучавших с кровати в углу…

- Не твое собачье дело. Будто бы ты знаешь что-то о любви?

- Так я же не претендую, - улыбнулся и пропел Энферни. У него было такое выражение лица, что хотелось по нему врезать, но Гаррет не стал. – Не надо строить из себя умника, Андерсен. Мы с тобой вместе придумали, что если не нравятся собственные идеи, не стоит их высказывать.

- Спасибо, что напомнил, я и так склерозом не страдаю, - мазохист брезгливо скривил губы, отвел взгляд, будто ему противно было даже смотреть на только что признанного гением парня.

- Я знаю. Просто иногда зарываешься.

- Почему вы всегда лаетесь? Почему нельзя просто жить в мире и тишине, вы же только что почти адекватно общались? – Кермит вздохнул.

- Потому что он – предатель, - Доминик резко отозвался, глянув на капитана, которого считал в глубине души не достойным влезать в их с Гарретом личные отношения.

- А он – псих.

- Слабак, - Доминик смотрел в упор теперь уже на ненавистного друга, который прекрасно понял, о чем «кикимора» ему напоминала.

- А он – слишком гордый. Слишком гордый, чтобы простить?

- Слишком гордый, чтобы дать, - поправил Доминик резко, поморщившись тоже, фыркнув, будто Андерсен не был достоин даже говорить с ним.

- И не надо.

- Я так и понял.

- Так в чем же моя слабость? В том, что не нуждаюсь?

- В том, что не забыл об этом, - Энферни осклабился просто жутко, от уха до уха.

Гаррет наврал и в тот раз, в медкабинете, на медосмотре, в ответ на вопрос о  том, помнит ли о той странной дате. Тринадцатого июня этого года был не только восемнадцатый день рождения Доминика. И сейчас он опять психовал, ненавидел себя за то, что не забыл. И все равно, как бы ни старался забыть и оправдаться, чувствовал свою вину. Не так остро, не так резко, как Доминик ее выставлял, но все равно чувствовал. Хотя, Гаррет не мог быть уверен ни в чем, он слишком давно не мог узнать «друга» поближе, чтобы понять, всерьез ли тот злится, помнит ли сам, ценит ли еще то самое, что он ему обещал, насчет чего предал?

- И что, ты правда и ни разу не… - Гаррет начал, но намеренно остановился на половине фразы, Доминик на него молча посмотрел несколько секунд и опять будто капризно надул губы. Он всегда так улыбался, когда не хотел, чтобы в его истинные мысли кто-то проник своим топорным образом.

- Тебя не касается.

- Нет, как раз меня это касается, - Андерсен запсиховал. Лайам сидел, смотрел то на  капитана, то на Ясмина, оба косились на ведущих странный диалог манчестерских придурков, но тоже ничего не понимали. Трампер выгнул бровь, одними губами спросил: «О чем они?..» Ясмин пожал плечами, округлив глаза беспомощно, он явно не способен был понять. Кермит не удержался.

- Вы  потрудитесь объяснить этот шифр?

- Отстань, - Гаррет отмахнулся, продолжая сверлить взглядом бывшего друга. Тот сел, убрав ногу с колен Лайама, подтянул колени к груди и накрыл их одеялом, на мазохиста он вообще не смотрел.

- Слышишь меня, вообще? Я сказал, что меня это касается. Я прекрасно помню смысл, вообще все помню. Так что скажи.

- Не скажу, - Доминик пожал плечами.

- Ну и хрен с тобой, - Гаррет решил больше не унижаться, это было не в его правилах, он с Сэнди научился, что многие романтичные потаскушки мужского пола балуются провокациями. И он больше не хотел попасть в сети и ловушки этих провокаций. И охотник в звериной шкуре, которым он был, бился в моральной клетке, страдая от желания вытряхнуть правду из секретничавшего «дружка». Он терпел.

- Ты сделаешь это? – но все равно не выдержал.

- Может быть. Да, сделаю, - задумавшись всего на секунду, ответил Энферни, доставая книгу, включая лампу на своей тумбочке и собираясь читать, чтобы устать и заснуть.

- Блин, да скажи! Да или нет?! Я же имею право знать, меня это реально касается!

Доминик поднял брови, он уже лежал на животе, Лайам наблюдал на своих коленях вытянутые ноги, жесткие, но почти гладкие икры. Мерзкий кикимор перевернул страницу и спокойно отозвался.

- Это уже очень давно касается только меня. Ты сам так решил.

- Сука, как же бесит… - Гаррет аж зубами заскрипел от злости, отвернулся к стене, выключил свет и решил спать. Получалось неубедительно.

«Я не решал, так получилось», - эту мысль он проглотил.

- Ладно, допустим, что ответ «да». Ты это сделал, чтобы мне отомстить, да? – мазохист опять не выдержал, он оглянулся через плечо и опять обнаружил полное спокойствие. Малышня уже даже хихикать тихо начала, Кермит с Ясмином занимались своими делами, но все равно прислушивались. Трамперу это все напоминало мексиканский сериал с нехорошим концом. Он рассеянно и, сам не зная, зачем, поглаживал хозяина кровати по ноге.

Доминик засмеялся беспечно.

- Я не мщу тем, кто мне не интересен, забыл?

Гаррет не забыл. Они всегда так делали раньше, просто игнорировали тех, кто их донимал, пока они были тандемом. И это работало просто потрясающе. И сработало сейчас – у мазохиста началась нервная трясучка.

- Тогда зачем?

- Это мое дело. И потом, ты сам решил, что я уже это сделал.

- Значит, нет? Точно, значит, не сделал. Почему? Потому что просто обещал? И что, и ты тогда сдохнешь тринадцатого, да?

- Конечно.

- Зачем?

- Какое тебе дело? – он все же на заклятого дружка взглянул, причем заметил искренний интерес в его вопросе даже эмо, глядевший на это все с верхней полки.

- Никакого. Просто интересно. То есть, ты не сделал, потому что обещал. Но ты же обещал, что либо ни с кем вообще, либо…

- Обещал, - перебил его парень, чтобы мерзкий мазохист не успел проболтаться, чтобы никто не понял.

- Значит, если я соглашусь, ты тоже согласишься?

- Нет, - Доминик пожал плечами равнодушно.

- Какого хрена?! – Гаррет не понимал ничего, не говоря уже об остальных Нептунах.

«Ты нарушил договор, ты – предатель», - эти слова Доминик проглотил, так и не сказав. Он тоже, как и Гаррет, умел говорить совсем не то, что думал. По крайней мере, немного менял слова.

- Мне твое соглашение не нужно, - он улыбнулся. – Правда.

- Либо со мной, либо ни с кем! – Гаррет зашипел.

- Значит, ни с кем.

- И сдохнешь тринадцатого, точно решил?

- Давным-давно решил. Избавь от необходимости с тобой общаться, пожалуйста, я хочу почитать.

Лайам расплылся в довольной улыбке. Ему было приятно видеть, что Гаррет теперь ощущал примерно то же, что ощущал Трампер, когда ему так нежно и мерзко отвечал сам мазохист. Это был триумф, хоть красавчик ничего из их диалога и не понял.

- Почему?!

- «Почему» что? – устало вздохнул кикимор.

- Почему ни мне, ни кому-то еще? Ты – гребаный эгоист!

- Ну и что? Ты тоже. Кому-то еще не стану, потому что не могу, я не нарушаю договоров, в отличие от некоторых. А тебе – потому что не хочу и просто не собираюсь тратиться на всякое ничтожество.

- Из принципа, да? Месть? Типа, чтобы я понял что-то там, да? Так вот, я извиняться не стану, потому что я не виноват.

- Конечно.

- И это все – твои заморочки, сам с ними разбирайся.

- Я уже.

- Если ты собираешься лишать себя кайфа только ради того, чтобы я мучился, и мне было дерьмово, то сразу предупреждаю – смотри, не потеряй бесцельно прожитое время. Потому что я-то мучиться не стану, а ты многое упустишь.

- Я учту твою точку зрения, хоть твое мнение меня, в общем-то, и не интересует.

- Почему это ты умрешь тринадцатого? Тринадцатого чего? – влез удивленно Ясмин.

- Тринадцатого июня, - спокойно, вроде даже не охотно поделился Доминик. – У меня день рождения тринадцатого июня.

- Тебе же восемнадцать уже будет?

- Само собой.

- И почему ты собрался умирать? – Кермит почувствовал, что ответ ему не понравится.

- Потому, - коротко ответил парень, не собираясь распространяться о подробностях и деталях. – Так надо.

- Надо?

- Так я хочу, - поправился певец и снова перевернул страницу, с повышенным интересом уставился на текст.

- Ты же не умрешь. Ты, насколько нам известно, не болен ничем серьезным, - очкарик ко всему подходил с рационализмом и логикой.

- Самоубийство? – предположил красавчик, взглянув на наивных дружков надменно.

- Ты с ума сошел?! – Кермит возмутился, глядя на ранее не симпатизирующего ему кикимора.

- Это моя жизнь, моя судьба, мой выбор. Дело даже не в договоре, - Доминик не заметил, как спалился. – Дело в том, что я так хочу. И никого слушать не стану, уж извините. Я ничего не делаю назло и «из принципа», как кое-кто тут предполагал. Я просто так хочу. И кое-кого это совершенно не касается. Он не со мной, а я не с ним, хочет – пусть хоть кислоту выпьет тринадцатого. Пусть удавится в этой комнате, пусть с крыши прыгнет одновременно со мной, пусть хоть утопится. Это все равно будет не со мной, - он улыбнулся так сладко и довольно, что видно было – ему осознание этого факта невероятно доставляет настоящее удовольствие. Доминик был именно из тех людей, у кого не разделялись душа и тело, как у многих «пафосных проституток», а которые способны были отделить свое Я и свое физическое тело от толпы даже в комнате с кучей народа.

- «Кое-кто» этого делать просто не станет, потому что не идиот и ценит свою жизнь, какой бы она ни была, - ядовито похихикал Гаррет, делая вид, будто ему плевать.

- Я за него очень рад, - вздохнул Доминик. – Я тоже свою жизнь люблю и ценю, она меня вполне устраивает, комплексов у меня нет, проблем – тоже. Да и идиотом я себя не считаю, с самооценкой у меня все в порядке.

- Тогда зачем?! – Кермит просто не мог понять такого отношения к себе. Небрежного, наплевательского.

- Это – моя жизнь. Я ее строю, я ее меняю, ломаю. А захочу, закончу. Всем все равно, почему мне должно быть важным?

- Знаю я, почему ты сдохнуть хочешь, - резко рявкнул Гаррет, повернувшись на спину и приподнявшись на локте.

- Сомневаюсь.

- Знаю!

- Нет, не знаешь, - Доминик улыбнулся.

- Я тебя насквозь вижу.

- Ты меня не знаешь. Ты же не можешь прочесть мои мысли, - парень его осадил и остудил пыл, так что Гаррета затрясло от злости, от собственной беспомощности и тупого бессилия в данной ситуации.

- Ты можешь только догадываться, а не знает, кроме меня, никто, - и это тоже делало жизнь Доминика приятнее в его собственных глазах. – Ты не знаешь, кого я люблю, люблю ли вообще, кого ненавижу и ненавижу ли, с кем я спал, с кем – нет, спал ли когда-либо с кем-то, о чем я думаю, о чем мечтаю, чего хочу, что собираюсь сделать, что меня грузит. Ты не знаешь. А сказать, почему? – он усмехнулся. – Не потому, что ты тупой и в принципе не способен быть вместе с человеком, не способен его узнавать, как следует, не потому, что ты ничтожество и плоскоэмоциональный идиот, не потому, что ты где-то и с кем-то потерял и поистаскал свое уродливое сердце… А потому что я не хочу. И никогда не позволю тебе со мной быть.

- А я и не хочу, - Гаррет зашипел мстительно, хотя подавился ответом: «Я, вообще-то, сердце не терял, я знаю, где оно! И пусть оно уродливое, оно мое. Или нет».

- Вот и прекрасно. Я не хочу, ты не хочешь, все классно, правда? Задача решена, так что тебя не устраивает?

В его словах был резон, это Гаррету вообще не нравилось.

- Меня все устраивает. С чего ты взял, что меня что-то не устраивает?

- Тогда удачи, - Доминик улыбнулся краем рта, перестал на него смотреть и снова повернулся к книге перед собой.

- Ты задолбал!!! – Гаррет впервые вот так сорвался сам. Раньше в Стрэтхоллане он доводил сам и только других, на кого ему было наплевать. Ему, по большей части, было плевать вообще на всех, но тут напала обида и злоба, он вскочил, схватил джинсы, парку и вылетел за дверь, хлопнув ей.

Доминик убрал книгу на тумбочку, погасил свет и лег поудобнее, согнув ноги в коленях, устроился в позе эмбриона и решил спать. Лайам на него посмотрел, подумал, что  тоже неплохо было бы лечь уже, но не удержался и спросил.

- Я так понимаю, у вас что-то было? И ты поэтому решил сюда приехать? Отомстить ему за что-то?

Было лень врать.

- Нет, ничего не было. Да и приехать сюда я не хотел так уж сильно, просто участвовал в конкурсе по велению нашей старой идиотки-директрисы. А я если участвую, то хочу победить. Ну, или хотя бы второе место занять, как в этот раз вышло. То, что Гарри тут – тупое совпадение, мне-то что? Ну, мы дружили раньше, потом разбежались, это было еще там, а теперь я здесь, и он снова начинает бодаться. Начал-то я, но он подхватил. И я ему хотел отомстить сначала, но я уже отомстил, все же знают, какой он урод.

Кермит на него смотрел, все слушали, Ясмин не стал говорить, что в словах сквозило огромное, горящее: «Я вру. Причем вру самому себе». И эмо точно видел, что парень говорил правду о совершенной мести, о совпадении их учебы в Стрэтхоллане. Но Ясмину с трудом верилось, что «они просто дружили», «просто разбежались», «ничего не было». А может, это была такая сильная привязанность после их аморальных развлечений, о которых никто не знал. Кермит же готов был признать – то ли Энферни прекрасный актер, то ли он жуткий провокатор. Все его слова просто обжигали, били, кололи и резали, заставляя страдать и психовать, все слова вынуждали сказать: «Нет!! Не правда, ты не прав, я не такой, (или наоборот, такой), я…» И нельзя было это сделать в то же время, потому что говорил Доминик с той волшебной интонацией равнодушия, которая заставляла сомневаться – провокация ли это? Может, он всерьез игнорирует, и плевать ему на все старания? Зная Гаррета довольно хорошо, капитан Нептунов мог точно сказать – Андерсена это мучило, раздражало, что доказано было его побегом из спальни в припадке истерики. Он и сам на месте Гаррета сорвался бы, заорал бы, что захоти он вдруг, и Доминик БУДЕТ С НИМ. БУДЕТ! БУДЕТ-БУДЕТ-БУДЕТ, независимо от собственного желания! Будет если не морально, то физически. Но и это было невозможно, и все об этом уже прекрасно знали. Физически к кикиморе подобраться было нереально, он прекрасно умел постоять за себя и без драк, но не контролируя то, что делал во имя самозащиты. А морально к нему просто было не пробиться. И Гаррет прекрасно знал и слышал уже этим вечером, что даже в случае его согласия ничего не изменится, что его согласие просто не нужно и не интересно. Оно не является целью.

- Знаешь, что мне в тебе нравится? – философски уточнил Лайам, встав и начав раздеваться, чтобы уже заползти на полку и затихнуть.

- Ммм? – Доминик из вежливости переспросил, хотя ему действительно было интересно.

- Что ты умеешь разжечь к себе интерес, - вздохнул красавчик откровенно и честно, не строя из себя клоуна и весельчака. – И даже если на самом деле ты неинтересная пустышка и унылая зануда, твои приколы стоят того, чтобы это узнать. Ну, и глаза у тебя тоже ничего, - он усмехнулся, не удержавшись в образе философа, и отвернулся, полез наверх.

Доминик промолчал, не стал говорить никаких пошлых «спасибо». За что благодарить? За то что он сам такой и есть, сам себя годами строил, отстаивал свое Я перед всеми? Не за что Лайаму говорить это дурацкое «спасибо».

* * *

Это было, как шутка. Это было, когда Гаррета еще только начали доводить боссы, а Доминик выглядел, как невзрачная тринадцатилетняя неудачница. Они занимались совершенно мерзкими и аморальными гадостями в кабинете рисования, но это было всего лишь садомазохизмом без единого намека на чувства или эротику. По крайней мере – для Гаррета. Доминик же решил на всякий случай сообщить другу, что тот ему немного нравится, Андерсен удивленно спросил: «Тебе нравятся мальчики?»

Доминик посмеялся, отшутился своей болезнью и устраненным пару лет до этого недостатком, но Гаррет уже тогда ему не поверил, друг другу у них врать как-то не очень получалось, всему виной постоянное общение и неадекватная близость. Гаррет принялся добиваться правды, вынудил признаться, что Доминик к нему испытывал какую-то симпатию. Гаррет сразу сказал, что это смешно и тупо, что ему нравятся девчонки, что вообще еще не думал ни о чем таком. Доминик не говорил о серьезностях, он объяснил свое признание лишь тем, что не хотел, чтобы между ними были недомолвки и секреты. Гаррет опять не поверил, он решил, что раз уж он сам просто не способен любить такого же пацана, каким был он сам, то запросто может заставить этого пацана любить только его. Ведь Доминику Гаррет нравится? Конечно. Значит, ему нравятся мальчики? Само собой. Значит, теоретически он может сделать «такие вещи» с любым мальчиком? Естественно, логично. И Гаррета это не устраивало, он решил, что раз уж его друг так лоханулся с признанием в обыкновенной симпатии, то он его заставит быть преданным и верным навсегда. И он придумал этот договор, правда пришлось сказать, что и он тоже выполнит это обещание. В общем-то, договор был простой. Когда им обоим будет по восемнадцать, то есть, случится это в восемнадцатый день рождения Доминика, они покончат с собой вместе, потому что их никто не понимает, никто не хочет с ними дружить, а они не могут понять идиотов боссов и даже малявок. У них свои правила, свой мир, своя справедливость. И главное – Доминик поклялся под давлением друга, что не сделает ничего «такого» никогда и ни с кем, кроме него. То есть, либо с ним, либо вообще ни с кем. Гаррет тоже поклялся, причем искренне, а Энферни удивленно уточнил: «Тебе же не нравятся мальчики?»

Гаррет ответил: «Значит, ни с кем». Он и не думал, что до восемнадцати лет ему выпадет шанс сделать «это» с девчонкой. А шанс выпал, на него западали самые рисковые и не слишком красивые девицы. И когда Доминик узнал о том, что его друг лишился своей чертовой юношеской девственности с какой-то девчонкой, у парня чуть не случился сердечный приступ. Он не устроил истерику, он просто перестал отвечать на какие-то порывы Гаррета пообщаться. Андерсен не слишком страдал, был очень увлечен новой забавой – сексом с девчонкой. Это увлекало на все двести, привлекало, а внимание дико льстило, эта преданная, нежная любовь, похожая на любовь Сэнди в будущем, его умиляла. Он еще не знал, что она быстро надоедает. А когда надоела, он понял, что рядом нет вечного друга, понял, что случайно бросил свою «вторую половинку» с самого детства. И узнал почти последним о том, что к Доминику лезли боссы, пользуясь тем, что «неразрушимый» тандем сам собой распался. Энферни постоять за себя смог, но с бывшим другом больше не разговаривал. Первая ссора случилась из-за реплики Гаррета, в шутку отпущенной в адрес друга по поводу приставаний старшекурсников. Доминик отреагировал неожиданно резко и по-хамски, ехидно, ядовито, всем высказав, что Гаррет – извращенец. Доминик даже предостерег девушку уже не слишком близкого друга, сообщив ей, как именно Андерсен любит развлекаться по-настоящему и почему он режет руки.

Тогда началась война. И она длилась до самого «отпуска» Доминика в больницу из-за воспалившихся и требующих оперативного вмешательства гланд. Гаррет написал тест на конкурсе, а когда Доминик вернулся в приют, он просто остолбенел – ненавистного друга-врага не было. Он испарился, а Энферни вдруг стал монстром, он рвал и метал, орал и разносил все, что попадалось под руку от ярости. К нему не лезли даже стервы-воспитательницы, даже боссы уже не лезли, потому что он изменился и внешне, и внутренне. Вместо серой, маленькой женоподобной страшилки вдруг появилась совершенная, завершенная личность, которая знала, чего хотела, и страдала от невозможности это получить. Он мог сидеть-сидеть спокойно, смотреть в окно, перебирая бумаги на столе, а потом увидеть старую фотографию, где им было лет по двенадцать, и его срывало, он начинал орать, материться, огрызаться на все вопросы и попытки успокоить, ломал все, что можно было сломать, а под конец падал на пол, подтягивал колени к груди, запускал руки в волосы и судорожно стискивал кулаки. Он жмурился от боли внутри, задыхался и давился душившими слезами, не мог выдавить ни звука из-за прооперированного горла. Но не только, слов просто не было, не было ни единой идеи, как все изменить, как вернуть, а безвыходное положение вечно оптимистичного парня уничтожало. Ему-то шанса сбежать из мерзкого приюта не выпало, а он тоже был очень даже достоин учиться в Стрэтхоллане. Но убивало даже не это, убивало то, что теперь он не мог даже злиться на Гаррета. Нельзя злиться на того, кого рядом нет. И это превратилось в манию. Сначала он просто истерил, потом психовал, затем скучал, умирал без возможности хотя бы посмотреть на предавшего его друга, а в конце возненавидел, захотел отомстить и просто с диким энтузиазмом откликнулся на безнадежное предложение директрисы поучаствовать в музыкальном конкурсе. Данные были, таланта – хоть отбавляй.

И на концерте он смотрел не на Лайама, Трампер просто стал центральной точкой взгляда, хотя боковым зрением Энферни прекрасно видел заклятого друга. И хоть он дважды повторил презрительно, что «гитарист этого тупого бойзбэнда – полное фуфло», думал он иначе. И ему хотелось убить. То ли Сэнди, которого мерзкий Андерсен целовал прямо в зале, при свете, при директрисе, бесстыжая рожа… То ли саму бесстыжую рожу, то есть, Гаррета. Оба заслуживали смерти, но Доминик всего лишь испортил «другу» отношения с его «парнями», он портил их, как мог, он доводил мазохиста до кондиции, чтобы тот срывался на своих «бойфрендах». И Гаррет покорно шел в ловушку, рвал отношения, вспоминал, каким он был, прекращал строить из себя нежного и любящего. Переставал строить из себя обиженного, несчастного сиротку, которому «так одиноко» было в приюте. Лжец, лицемер и предатель, вот кем он был для Доминика. Он сам выбрал их дружбу, она ему нравилась, он сам ее предал и сломал, он сам все это делал, так что не имел права на таких друзей, которые у него появились в новом интернате. И все равно, на них не подействовал даже рассказ о всей правде. Почти о всей. Доминик сдался, решив, что если мир не изменится по его желанию, как меняется по желанию Гаррета, значит ему такой мир и вовсе не нужен. Кроме того, до дня рождения осталось не так уж много. А смерть он выбрал замечательную – утонуть. Это могло быть озеро возле интерната, можно было рухнуть в воду с деревянной площадки на вышке, предварительно связав руки. Он все равно не умел плавать, а с такой подстраховкой – тем более утонул бы. Это могло быть даже море, на которое они собирались ехать на летние каникулы, Доминику было без разницы.

Он даже не знал, что это такое было теперь. Любовь или ненависть? Любовь или одержимость? Любовь или фанатизм? Но нет, он увидел любовь Сэнди к Гаррету. Это была настоящая, чистая, искренняя и нежная любовь человека, который отдает всего себя вместе с душой и телом тому, кого любит. Доминик так не смог бы, он не видел в Гаррете идеал, он не представлял его безупречным, он видел и знал с самого начала все недостатки. Он знал обо всех особенностях и деталях, обо всех извращенных наклонностях и о большей части фантазий, желаний, целей. В общем, он бы тоже мог вырезать его имя хоть на какой части своего тела, но не из безумной любви, придавая этому особое значение, а просто из желания причинить боль СЕБЕ.

Но он понял, что любовью в общепринятом смысле это явно не было. И привычкой не было, он же так отвык за эти полгода. За эти несколько лет, что они вообще ненавидели друг друга. И дружбой это не было, и не было ненавистью.

Нет, у него к Гаррету было что-то совершенно другое, куда более глубокое, безумное и ненормальное, куда более страшное и ужасное, но оттого еще более запретное и желанное, красивое, прекрасное. И он решил, что действительно, лучше умереть, не изменив, но и не добившись. Согласись Гаррет вдруг ради прикола быть с ним, Доминик посмеялся бы и сказал, что ему это не нужно, потому что сам по себе  Андерсен не стоил мучений и страданий, а потому и радости никто не испытал бы никакой. Каждый человек отмеряет себе столько мучений и переживаний, сколько хочет испытать, а уж тот, по кому он якобы страдает, вообще к этому отношения не имеет. Именно поэтому Доминик не завышал каких-то харизматических и этических способностей своего бывшего друга. Он был обаятельным, иногда даже располагал к себе, но он Настоящий был совсем не тем человеком, ради которого можно пойти на самоубийство.

Да и вообще, Энферни уверен был – они слишком изменились. И внешне, и внутренне, его странное чувство к Гаррету тоже выросло, повзрослело и изменилось, но в какой-то мере осталось прежним. И он сомневался, что у них все получилось бы так смешно и забавно, как раньше. Выходка Гаррета с демонстрацией «как играть в Предсмертный поцелуй» его в этом разубедила, но один момент не мог быть доказательством, что все осталось по-прежнему для обоих. А портить воспоминания о прежней дружбе в детстве очень не хотелось.

* * *

В кабинет директрисы Гаррет вошел вежливо, практически с уважением. Он постучался, дождался приглашения войти и только тогда открыл дверь, улыбнулся почти не ехидно. Руки он держал за спиной почему-то, но мисс Бишоп интересовало не это. Ей было безумно интересно, с чего это Нептун, о котором она иначе, как о сыне, не думала, решил к ней зайти.

- Мисс Бишоп… Можно попросить вас об одной… Эм… Как бы это сказать… Услуге?

Она удивилась, вскинула брови, напоминая себе постоянно, что он не знает, он не может знать, поэтому нельзя относиться к нему лучше, чем к остальным, иначе он обнаглеет и возгордится.

Было немного поздно.

- Даже не представляю, что ты имеешь в виду, Гаррет, - прохладно ответила она, а он сладко-сладко улыбнулся.

- Ну, просто… Мы с Лайамом, Расселом и Грэгом отрепетировали тут пару песен для прослушивания… Ну, с… - ему неожиданно сложно далось имя. – Домиником тоже. Одну. Потому что там только они с Лайамом поют. Кстати, она на французском.

- Похвально, - осторожно кивнула женщина и рискнула напомнить. – Но ты, кажется, не улучшил оценку по французскому? Вы не можете поехать, если ты не сдашь на «удовлетворительно». Точнее, ты не можешь поехать, мне очень жаль, но мы уже говорили об этом.

- Вы уверены, что ничего нельзя сделать?.. – он сделал притворно жалобное выражение лица, и Шарлотте оно сразу не понравилось, она заподозрила, что что-то не так, не в порядке. Иначе он орал бы и громил все вокруг от возмущения. У него есть какой-то козырь, у него никогда не получилось бы стать карточным аферистом, он не способен врать о таких вещах.

Она молчала, и Гаррет предложил сам.

- Может, стоит попросить мисс Ду Мортье уйти по собственному желанию? В конце концов, она… Как бы это сказать, немного беременна. Я так думаю. И не только я так думаю, она в последнее время плохо выглядит, постоянно убегает с уроков… Может, у нее есть мужчина где-нибудь там, в Толлум-Тауне? Она же ездит туда на выходные?

Мисс Бишоп побагровела.

- О чем… О чем ты говоришь? Гаррет! Если это и правда, то тебя никак не касается! Ни о каких «собственных желаниях» речи идти не может, не думай даже, что я ради ваших юношеских амбиций стану потакать сиюминутным желаниям. Я думаю, нам не стоит больше это обсуждать, у тебя не получится убедить меня, лучший способ поехать на прослушивание – улучшить оценку.

- Значит, это у тебя «юношеские амбиции были», когда ты меня кинула на кладбище, да? – он выгнул левую бровь, лицо было такое мрачное и насмешливое, что женщина сначала просто опешила, уловив лишь интонации и увидев перемену внешности. И только после этого она различила слова, мигом побледнела, не понимая, откуда он узнал.

- О чем ты? – это получилось так неубедительно, что его самооценка взметнулась до ворот рая, раз уж он умудрился вывести из равновесия настолько спокойную тираншу.

- Об этом, - он наконец показал руки, в одной из которых держал листы ксерокопий. – У тебя тоже такие есть. Можно я буду звать тебя мамой? Или нет? Хотя, какая мать бросит своего ребенка на кладбище? Какая мать ВООБЩЕ его бросит? Это – юношеские амбиции, ты хотела сказать? – он неожиданно разозлился, хотя не собирался скандалить. Просто взметнулась ярость и обида на несправедливость жизни. Шарлотта хотела возмутиться подобным отношением и обращением к  старшему по возрасту и статусу человеку, то есть, к ней, но не могла выдавить и слова.

Она понятия не имела, как ЭТА Шарлотта Бишоп умудрилась бросить своего сына на КЛАДБИЩЕ Манчестера, рядом с приютом «Тадеуса Дамера». Ведь она сама скрывала Ромуальда долго, пока не получила должность директрисы Стрэтхоллана и возможность выдать собственного, незаконнорожденного сына за подкидыша. Все равно потом все узнали, но он до последнего думал, что она ему – никто, только директриса. И Шарлотта не могла объяснить теперь уже Гаррету, какого черта она наделала в молодости, почему он оказался в таких условиях. Поэтому она молчала, уже точно зная, что ей придется уволить ненавистную парню француженку. Но в голову директрисы забрели неприличные мысли о том, что Гаррет прав – если госпожа Ду Мортье ждет ребенка, ей по-любому придется бросить работу, а ждать ее никто не станет, придется нанять нового преподавателя. И лучше это будет не преподаватель французского. Гаррет, кажется, говорил, что в Манчестере он и Доминик учили немецкий, с ним проблем не было. Так почему бы не сделать традиционным вторым языком Стрэтхоллана немецкий? Она пыталась оправдать грядущий поступок, но оправданием служило именно то, что Гаррет говорил сам.

Она ему пожизненно и даже посмертно была обязана, ведь дети ничего не должны своим родителям. Они не просили их делать, они ничего не могли решить, все решили за них, и потому родители не имеют никаких оснований обвинять своих детей в том, что они «не такие, неправильные, не оправдали надежд». Они себе не выбирали ни жизнь, ни самих родителей, их не в чем винить, а вот родители обязаны своим детям даже после смерти за то, что вынудили проживать эту мерзкую жизнь на этой мерзкой планете.

Шарлотту Бишоп пристыдили во второй раз в жизни, если первым считать тот раз, когда весь Толлум-Таун осуждающе смотрел и подозревал, что она прижила выродка неизвестно, от кого. Во второй же раз было, как ни странно, еще хуже, ведь ее пристыдил восемнадцатилетний парень, старшекурсник ее собственного интерната, да еще и ее сын, как оказалось, даже в этом мире, в этом времени. Ей было невыносимо стыдно, и Гаррет это видел, он прищурился, швырнул бумаги на ее стол и улыбнулся уже чуть дружелюбнее.

- Пожалуйста, не лишай меня ХОТЯ БЫ шанса добиться славы, мам, - он еле выдавил последнее, очень непривычное слово, снабдив его интонацией яда.

- Хорошо, завтра я подпишу приказ.

- Сегодня, - он поправил ее. – Завтра понедельник, не хочу терпеть ее еще один час на уроке.

- Хорошо. Но она все равно уйдет уже после того, как вы уедете.

Гаррет прекрасно знал и о том, что нужно предупреждать за два месяца.

- Ой, мам… - он усмехнулся. – Не беспокойся, только подпиши приказ, я сам его ей отдам. Можно? ПОЖАЛУЙСТА, - он опять надавил этим словом, сел в кресло и послушно, воспитанно подождал, пока она прямо при нем подпишет такую тупую, в общем-то, бумагу.

- Ты не уважаешь старших, - она вздохнула. – Она хочет, чтобы ты знал ее предмет, вот и все.

- Она сама не знает, чего она хочет, - отрезал Гаррет, протянув руку за листком. – Я тебе гарантирую, мам, она уйдет сама. И тебе ничего не придется ей объяснять.

Она все же рискнула поинтересоваться.

- Почему ты так думаешь?

- Даже не знаю. Предчувствие, наверное, - он пожал плечами легкомысленно, встал и улыбнулся опять. – Спасибо большое. Мы можем ехать на прослушивание?

Она вздохнула, удивляясь, каким монстром стал ее сын, стоило ему оказаться до этих восемнадцати лет не в Стрэтхоллане, а в обыкновенном приюте. Он смог добиться желаемого, неправильного и некорректного всего лишь фактом своего существования.

- Можете. В четверг с утра будьте готовы.

- Конечно, - он улыбнулся радостно, уже без ехидства, но тут же добавил. – Мама.

Ее аж дернуло от этого обращения, а он вышел в коридор, закрыл дверь и остановился перед собравшимися Марсами и Нептунами, которые до сих пор были в шоке от новостей. Они поклялись никому не говорить, от этого зависели отношения с Гарретом, а портить их никому не хотелось.

- Ну? Что она сказала?! – Трампер на него напал, схватил, обняв рукой за шею и наклонив к себе, прижав ближе.

- Думал, сердце выскочит, - шепотом, совсем не так уверенно, как минуту назад, отозвался парень, нервно дрожа и стараясь успокоить сердцебиение.

- Она отпустила?!

- Отпустила, конечно. Но она еще и приказ подписала. Прикинь?

- Можешь из нее веревки вить теперь, - ухмыльнулся Роз кровожадно, с небольшой завистью. Ему и без того жилось неплохо, не хотелось бы оказаться в интернате под руководством собственной матери.

- Нет уж. Пусть она мучается до конца за то, что сделала. А если я постоянно буду чего-то требовать, она оборзеет через пару месяцев, максимум – через год. Скажет, типа, она мне уже за все отплатила. Нет, пусть ее это грузит до самого выпускного нашего.

- Почему-то я знал, что ты это скажешь, - вздохнул Ясмин. – Главное – гордость?

- Главное – гордость, - согласился мазохист немного прохладно. – А что?

- Ничего. Вы в этом с Домиником очень похожи. Говорите, что жизнь у вас одна, и только вы решаете, что будете делать… А сами готовы на любые лишения ради собственной гордости.

- Может и похожи, - Гаррет отмахнулся, он об этом думать не хотел. Он хотел быть номером «один» хотя бы для себя, потому что для других пока не очень получалось.

* * *

Его жестоко тошнило от репетиций третьей песни. То есть, две подготовленные с ним его устраивали, но бесило слушать, как Лайам и Доминик завывали по-французски такими сладкими голосами, что казалось, будто оба сейчас кончат. Особенно, Энферни, который закрывал глаза, ногтями касался стойки микрофона и вдохновенно пел, проглатывая окончания слов. До Наташи Сэнт-Пьер ему было далеко, но его голос сделал песню какой-то совсем пошлой.

А еще Гаррета безумно раздражали посиделки и треп Рассела с Сэнди. Теперь третьекурсник тоже приходил на их репетиции, но сидел на подоконнике за спиной рыжего, чтоб смотреть только на него и иногда что-нибудь ехидно говорить. Они ржали не так, как раньше с Андерсеном, у них была гора каких-то секретов, и никто не был в курсе – было ли между ними что-то ТАКОЕ. Ведь они не показывали отношения всем подряд, как это делал Сэнди с Гарретом. Обжегшись на молоке, он дул на воду. Робин же, которого мисс Батори заставляла тренироваться ради того, чтобы не потерять навык, старался не сталкиваться со старшекурсниками вообще. Марс от него отстал давно, найдя новое, очень серьезное увлечение, зато красавчик  Нептун периодически палился. Робин ловил на себе его задумчивый, долгий, пронзительный взгляд, сразу отворачивался и продолжал напевать под гитару, отвернувшись вообще к окну, в самом углу кабинета, чтобы никому не мешать, чтобы ему не мешали.

Доминик еще раз напомнил Трамперу о том, что прекрасно видит, кто нравится ему на самом деле, поэтому лучше не надо лезть к нормальному мальчишке, да еще младше его на два года. Лайам не достоин портить ему жизнь своими минутными слабостями.

Лайам ехидно сказал, что его слабости далеко не минутные, Энферни фыркнул снисходительно и подумал, что отомстит за эту колкость позже. Он только оглянулся на бывшего друга и уточнил ядовито.

- Ну, как? Готов показать Ду Мортье небеса?

- Да ты не волнуйся, она завтра не встанет вообще. А придется, полетит с песней отсюда. Я думаю, она решит, что ее уволили из-за этого. И вряд ли станет сопротивляться, возмущаться…

- Согласен, - парень кивнул. – Но, знаешь… Мне кажется, что ты стал очень озабоченным. Неужели секс – это так круто?

- Попробуй, - без тени ехидства, но с капелькой яда, провокации фыркнул Гаррет. – Хотя, нет, ты же не можешь. Ни с кем не можешь, а я не стану. Хотя, если очень попросишь…

- Лучше никогда не узнать, чем с тобой.

- Чем просить, ты хотел сказать?

- Нет, я сказал то, что хотел. Даже умоляй ты меня на коленях, я бы не стал.

- Умолять ТЕБЯ? – Гаррет засмеялся, запрокинув голову, переливисто, обидно и зло, как он это умел. – Лучше умолять пакет ледяного риса.

- У тебя стоит даже на рис, - задумчиво заметил Доминик. – По-моему, тебе надо обратиться к врачу. К сексологу, а то дойдет до сексопатолога, будь осторожен.

- Я предельно осторожен. Именно поэтому не лезу к таким бревнам, как ты.

- Ну хоть на бревна у тебя не стоит, слава богу, - парень пожал плечами и вышел из кабинета следом за Марсами и Сатурном. Сэнди выскочил сразу за Расселом, повиснув на его руке и гогоча о чем-то, на что Роз реагировал невероятно позитивно.

- «Пакет ледяного риса»? – переспросил Лайам.

- А что мне надо было сказать?

- Например, признать, что вдуть ему – как минимум моя эротическая мечта и извращенная фантазия.

- Ты бы разочаровался.

- Это почему это? – вдруг спросил Ясмин, обидевшись за парня, который предостерег его от отношений с мазохистом аж дважды.

- Потому что он не стоит того.

- Ты просто злишься, что он тебя никогда бы не попросил. И даже если бы попросил ты сам, он бы отказался.

- Да я и не собираюсь за этим пугалом бегать.  У меня сегодня будет отличный секс с опытной бабой. У  нее вообще все замечательно, сиськи по килограмму.

- Не знал, что тебе нравятся сиськи, - заметил Кермит удивленно.

- Нравятся, но без них тоже неплохо. Но с ними все же классно, - пояснил Гаррет со вздохом, тоже направился к выходу.

- Он ему не нравится, - Лайам решил расслабить и эмо, и очкарика. – Уж ты-то, Ясмин, должен понимать. Обычно, когда нашему мазохисту нравится кто-то, он идет, берет и «употребляет», не особо интересуясь мнением. А ты, я думаю, посильнее, чем Энферни, и то отбиться не смог.

Ясмин закатил глаза, ну вот, ему опять об этом напомнили. Гаррет довольно ухмыльнулся.

- Он просто не хотел отбиваться. А ты видел, Трампер, что будет, если к этому психу полезть.

- Значит, ты просто боишься? – Ясмин прищурился мстительно. – Боишься, что он тебе тоже что-нибудь сделает, вот и не лезешь?

- Просто желания нет. Если бы оно было, давно бы уже употребил, - парень пожал плечами, оглянулся и сделал надменную морду. – Он слишком высокого о себе мнения. Хочет казаться круче, ради бога, мне-то что.

* * *

Через два часа после отбоя Доминик решил, что обещанное исполнить все же нужно, он увидел, как француженка поднималась по лестнице на третий этаж, дернул Гаррета за рукав и пихнул в другой конец коридора, чтобы мазохист зашел с другой стороны. Сам Энферни догнал женщину и остановил ее еще у лестницы на третьем этаже, повернув к себе и начав болтать об экзамене, о заданиях, которые будут, о контроле чтения и понимания услышанного… Он даже не смотрел ни разу на дверь ее спальни, только заметил краем глаза, как Гаррет тихо прикрыл дверь за собой. Он сразу положил листок с приказом на письменный стол, а сам затих за дверью со стороны, где были петли. Кровать у дамочки была роскошная, как  и у всех работниц интерната – двуспальная, довольно мягкая, с отличного качества постельным бельем… Он расплылся в ухмылке, хотя его безумно трясло от страха и волнения. Он не уверен был конкретно в первых минутах, потому что боялся, что француженка с перепугу сможет вырваться, и тогда ему конец.

Мисс Ду Мортье договорила с любимым учеником, улыбнулась ему, Доминик начал спускаться по лестнице, а женщина подошла к своей двери. Она не была закрыта до самой ночи, украсть и смыться никто не смог бы, ведь сразу найдут, а потому и бояться было нечего. Она подумала о Гаррете в очередной раз, как думала о нем прошедшие три недели, с тех самых пор, как он на нее наорал в классе. Все же, что-то в старшекурсниках были. Уже далеко не дети, но еще не взрослые. От взрослых, здравомыслящих мужчин этих парней отличал, наверное, именно этот здравый смысл. Взрослый мужчина побоится отколоть что-то такое, а у Гаррета и его дружков мозги были ниже пояса, желания генерировались спонтанно, зовом молодого и безумного сердца. Поэтому мисс Ду Мортье не раз ловила себя на мысли, что никогда не пробовала ничего «такого» с мужчиной моложе себя. Моложе двадцати лет – тем более. И она была в курсе, что старшекурсники между собой уже такие глупости вытворяли, так значит, они для «этого» вполне пригодны, они к этому готовы? Конечно, были здравые идеи, что старшекурсники не могут похвастаться опытом, тактом и определенным терпением, они наверняка понятия не имеют, сколько именно ласки и нежности нужно уделять взрослой женщине. Они грубые и резкие, привыкшие либо к девчонкам своего возраста, таким же сумасшедшим, испорченным и резким, либо и вовсе к парням, которым нежность вообще не нужна. Именно это и привлекало. Она не была уверена, что ей понравилась бы такая грубость, но как и любой нормальной женщине, не страдающей фригидностью, ей были свойственны забавные фантазии об изнасиловании. На настоящее они бы никогда не пошли, побоявшись, эти женщины, но вот о таком помечтать было неплохо.

Доминик передумал спускаться по лестнице, он взметнулся обратно, с любопытством подскочил к нужной двери и прижался к ней ухом, заправив за него волосы. Свет погас, француженка вечно задерживалась где-то и поднималась к себе последней, все учителя и надзирательницы давно если не спали, то читали любовные романчики у себя в постели.

За дверью что-то глухо ударилось, раздалось какое-то шипение, в котором Доминик узнал шепот Гаррета, он услышал мычание и почти облегченно вздохнул – все же Андерсен успел схватить ее и зажать ей рот.

Женщина просто остолбенела, по всему телу прошла дрожь, которая показалась ледяной, но тут же распалила до поднятия температуры на целый градус. Перед глазами почти вся жизнь промелькнула, пришла дикая мысль о том, что за спиной явно не Патрик Бэккет, единственный мужчина интерната. Ведь он огромный медведь, от которого француженку тошнило, а ее схватил и держал кто-то куда приятнее, изящнее. По шепоту она узнала не сразу, но по изрезанному предплечью мигом опознала именно Гаррета.

«Ну, все, дофантазировалась», - пронеслась забавная мыслишка на задворках сознания.

- Завтра вас уволят, мисс Ду Мортье, - сообщил Гаррет вполне спокойно, сдерживая колотящееся сердце и стараясь дышать ровно. – И вы отсюда уедете без вопросов, понятно?

Она молчала, но потом замычала протестующе.

- Если вы не согласны, уж извините, придется найти какие-то причины, чтобы вас уволили без предупреждения. Вариантов немного, всего два. Либо вас увольняют за прогулы, либо за аморальное поведение. Первого у вас нет, да и мне второе нравится больше. Что там с аморальным поведением? Совращение ученика? – он шептал ей в ухо, обжигая дыханием щеку и касаясь губами маленького бриллиантика в мочке. – Вряд ли кто-то поверит, что это я, всего лишь тупой, третируемый вами уже полгода ученик совратил взрослую, опытную, умную и здравомыслящую женщину, а?.. Вот, я о том же. Вам не оправдаться будет. Так что выбираем аморальное поведение. Понимаю, вы любите по-семейному, нежно и красиво, все такое, а потом отвернуться и захрапеть, но сегодня не получится, потому что я так не умею.

Она замычала просто жутко, жмурясь и пытаясь укусить его за ладонь, но получалось плохо, хватка оказалась куда сильнее, чем она наивно полагала. Приемы «против насильника» тоже не очень помогали, она прокляла телевидение и врущих «специалистов» по боевым искусствам, которые «очень легко» использовать. Гаррета эти попытки выкрутиться только насмешили, он в самом деле посмеялся.

У него был легкий эмоциональный завал от совершенно новых впечатлений. Девчонки его возраста в Манчестере пахли совсем по-другому, потом, дезодорантом, синтетическими шмотками, лаком для волос и сладкими духами. Сэнди тоже пах сладкими духами, но в нем было что-то нежное. Лайам пах парнем, обычным парнем, мужественным, этот запах хотелось вдыхать и вдыхать, но не так уж долго хотелось. Ясмин был очень… воздушным. Про Энферни Гаррет решил вообще не думать, а вот мисс Ду Мортье пахла совершенно неповторимо – утонченный запах дорогих, французских, опять же, духов, которые намного лучше держались на ее коже, чем на молодой и упругой. Впрочем, гладкой эта кожа еще очень даже была. Вся учительница была какая-то мягкая, нежная и чувственная, пойманная в ловушку, но не так уж яростно пытающаяся из нее вырваться. То ли ей это нравилось, то ли все женщины такие, Гаррет не знал. Мисс Ду Мортье думала примерно о том же. Все мужчины, которых она «знала близко» до этого момента отличались почти неприятным резким запахом, грубостью рук, колючей щетиной на мощной челюсти. У Гаррета от грубого мужчины был только голос и сила, но никаких лопат вместо рук у него не оказалось, тело было приятным и пропорциональным, так что вырываться женщина постепенно стала неубедительно.

Доминик припал к двери, как умирающий к источнику, практически прижавшись к ней страстно и стараясь не упустить ни звука. Он стоял в темноте, а потом начал сползать вниз, встал на колени. Через замочную скважину, запертую самой француженкой, все было слышно еще лучше.

Кикимор услышал шепот Гаррета, как-то неуловимо изменившийся тембр его голоса, потому что с женщиной он чувствовал себя еще увереннее, спокойнее, чувствовал какое-то необъяснимое превосходство и отклик чужого тела, которое не могло сопротивляться после такого долгого воздержания. Женщины – не мужчины, без секса они могут, конечно, но постепенно затухают и перестают цвести. Мисс Ду Мортье до трясучки хотелось снова быть свежей и красивой.

- Давайте обойдемся без сопротивления, ладно? – парень попросил очень даже вежливо и учтиво, но немного устало, потому что он-то мог еще заставить ее, но это было слишком легко, а потому безнадежно для самой француженки. – Я не хочу вас бить, правда, но вы же доведете. И не надо попыток убежать, заорать, ладно? – одна рука уже заползла под застегнутую на все пуговицы блузку, поднялась до совершенно неприличного бюстгальтера, женщину затрясло. Жесткие подушечки пальцев, широкая ладонь, совершенно не детский нажим и энтузиазм, как можно было этому сопротивляться?

Доминик расплылся в ухмылке. Каков хитрец, а? Такой учтивый и вежливый, умереть от смеха можно.

Скрип кровати сообщил о том, что мисс Ду Мортье все же на ней оказалось, причем оказалась насильно. Она все равно сопротивлялась, но скорее ради приличия, не могла же она с вожделением ждать, наблюдая, как он быстро стягивает с себя футболку, расстегивает туго сидящие джинсы? Мисс Ду Мортье не удержалась.

- Это за оценку ты меня наказать решил?.. – она усмехнулась, Гаррет от удивления сначала застыл, а потом прищурился.

- Да нет, что вы… Просто вы мне нравитесь, - он ухмыльнулся неприятно.

- А за что увольнение тогда, как ты смог уговорить мисс Бишоп?

- А это вас уже не касается.

- Ты уверен, что произведешь на меня впечатление? – она выпалила и тут же замолчала, едва не зажав себе рот ладонью, потому что резко вспомнила, кто перед ней. О, да, высказать собственному ученику почти что «У тебя калибра-то хватит?» в приличной форме – верх профессионализма с ее стороны.

Он хмыкнул.

Доминик слушал внимательно, иногда ухмыляясь собственным мыслям по поводу происходящего и выводам. Гаррет не торопился, ему не хотелось, чтобы потом француженка вспоминала о нем, как о грубом подростке, который умеет только всунуть, высунуть, кончить и сбежать. Нет, он издевался от души, он даже целовал ее, хотя сначала не собирался этого делать. Из чистого интереса, любопытства руки странно уверенно бродили по телу, ощупывали его, трогали, гладили, сминали до боли, наверняка оставляя синяки. Мисс Ду Мортье нравилось, как это ее ни удивляло, и это было невероятно непривычно – красивое, а не мощное, необъятное тело. Сам Гаррет тоже не был скалой, он был чувствительным, а потому сразу откинул ее руки, попытавшиеся его обнять, чтобы самому не получить удовольствия. Он ненавидел, когда кто-то пытался контролировать процесс, а потом схватил учительницу за длинные, мягкие волосы, напомнившие ему о Доминике. Хотя, у мисс Ду Мортье волосы были вьющимися, в отличие от гладких прядей Энферни, но наматывать их на кулак и относительно грубо тянуть, заставляя выгнуть шею, было тоже очень даже.

Женщина молилась на темноту, заполнившую комнату, потому что из-за голубоватого света луны за окном видно было только силуэт. Ей было стыдно даже не от того, что это был ее ученик, не от того, что она его намного старше, а именно от того, что он делал. Мужчины на такое обычно не идут, они не извращаются по полной программе, используя для этого и пальцы, и язык, в котором красовался раскаленный шарик штанги. Гаррету было интересно, а его любопытство могло свернуть горы, наблюдать, как взрослая, самодостаточная дама теряет голову и рассудок, было безумно весело. А она уверена была, что включи он вдруг свет, видно станет, какое багровое у нее от стыда и удовольствия лицо. Страшно признаться – старшекурсник заставил ее испытать то, чего она не испытывала никогда раньше с «крутыми» мужиками. Неужели дело в этом самом «распущенном поколении next»? О, времена, о, нравы.

Доминик умирал от интереса, прислушиваясь к каждому вздоху и всхлипу, от Гаррета он не услышал ничего, но его колотило от желания узнать, увидеть, что же он делал, что мисс Ду Мортье взмолилась больше не издеваться. Она сама начала к нему приставать, тянулась, извивалась, прижималась позорно и униженно, чувствуя, что еще чуть-чуть, и она умрет от вполне объяснимого желания.

Вскрик услышал только Доминик, все остальные на третьем этаже давно спали, да и мало ли, вдруг мисс Ду Мортье громко включила телевизор? Какой-нибудь триллер или даже, прости боже, порнографию? На порнографию это было похоже, как Энферни показалось, ведь он наконец услышал стон Гаррета – глухой, низкий, тщательно сдерживаемый, но все равно вырвавшийся. Он не ожидал такого эффекта, потому что легенды о «незначительных способностях дам бальзаковского возраста» возымели свое действие, он не думал, что хоть что-то почувствует. Доминик слегка порозовел, это была его единственная реакция, не говоря о логичном возбуждении при прослушке данного процесса. Невероятно, строгая француженка, оказавшись под ненавистным учеником, стонет и просит, умоляет не останавливаться. Гаррет оборзел, судя по изменившимся интонациям ее голоса, он перестал быть просто довольным, добавились болезненные нотки. Доминик «друга» прекрасно знал. То есть, не с этой стороны, конечно, но он помнил их веселые забавы в кабинете рисования. И это было всего лишь детство, тинейджерство, он силился представить, на что Гаррет стал способен теперь, еще и получив в свое распоряжение такую волнующую вещь, как секс. Ведь там можно было разгуляться от души, что он и делал, издеваясь над учительницей и заставляя ее позориться перед ним. Он себя контролировал изо всех сил, как мог, а вот она уже контролировать себя не могла. Доминик просто остолбенел, когда услышал странный, влажный и сорванный вздох за дверью. Неужели Гаррет… ГАРРЕТ АНДЕРСЕН, чертов самовлюбленный садомазохист и укурок смог заставить кончить взрослую, шикарную женщину?!.. И на этом он не остановился, сам еще явно будучи в полной кондиции. Кровать скрипела, иногда настолько сильно шаталась, что столбики в ее изголовье бились о стену. Доминик взмолился, чтобы никто не проснулся и не спалил его в коридоре, а Гаррета – в спальне француженки.

Он кончил с рычанием, прокусив до крови нежную кожу на шее сходящей с ума женщины. И от этого она снова зашлась беспорядочными вздохами, обхватив его онемевшими от напряжения ногами за пояс. Гаррет смылся минут через пять, придя в себя, одевшись и не сильно заботясь за внешний вид, он вылетел в коридор, свалив с ног «друга», который едва успел отшатнуться и все равно упал.

- Ты какого хрена тут делаешь?! – закрыв за собой дверь и держа в руке рубашку, так и не надетую поверх футболки, возмутился мазохист. Доминик нервно усмехнулся, так и лежа на полу, откинувшись на локти.

- Да так, послушать хотел, что ты там такого наворотишь.

- Послушал? Вставай, - Гаррет протянул ему руку, парень не взялся за ладонь, а схватился за его запястье и поднялся. Андерсен даже не рассчитал и дернул сильнее, чем нужно, а его заклятый друг оказался слишком легким, подпрыгнул, почти врубившись в него. Доминик сразу отшатнулся и поморщился брезгливо, причем искренне.

- Фу, от тебя бабой несет.

Он отошел к лестнице, продолжая шепотом брезгливо материться, начал спускаться, а Гаррет его догнал, поймал одной рукой за локоть, развернул к себе.

- Удивительно, что от меня несет, да? – он хмыкнул, поднял правую руку, провел указательным и средним пальцами прямо перед носом бывшего друга, так что тот невольно вдохнул. – Вот, лох. Этого ты никогда больше не почувствуешь, потому что не просто не можешь ни с кем трахнуться, а потому что тебе ни одна баба не даст.

- Фу!! – Доминика передернуло, Гаррет засмеялся, щелкнул его по носу. – Куда ты пихал ей пальцы?!

- Тебе рассказать подробно? – мазохист ехидно сверкнул глазами, ему вообще было прекрасно после пережитого адреналина и полученного опыта. Он оборзел, забылся окончательно и взял этими же пальцами чужое лицо за подбородок, приподнял его почти собственническим жестом, так что Доминик остолбенел. – Я засовывал ей их прямо в… - он подавился своим ехидством, потому что бывший друг схватил его за запястье, поднял кисть выше и губами коснулся пальцев, пропустил их в свой приоткрытый рот. Гаррет понял, что поиздеваться не получится, зато отлично получается извращаться, как они это делали раньше. Нет, Доминик не изменился, он стал еще хуже, как и сам Андерсен. Никогда не знаешь, чего ожидать, а потому так противно и забавно одновременно. У него во рту было горячо, влажно и липко от недавно съеденной карамельки, Гаррет кисть перевернул ладонью вверх, так что ногти коснулись чужого языка, а подушечки пальцев погладили небо. Посреди лестницы их застукать никто не мог, так что зависший от шока мазохист сделал шаг и подвинул заклятого дружка к перилам, что были ближе к внешней стене интерната. Он медленно вытащил облизанные и липкие пальцы, а Доминик тут же уточнил ехидно.

- Похожи ощущения? – он хихикнул, и Гаррет понял, что это вовсе не неожиданный порыв романтики, а все то же желание поржать, позаниматься мерзостями.

- Не распробовал, еще раз, - он тронул пальцами небрежно его губы, заставляя  их приоткрыть, куда менее осторожно, чем в первый раз, продвинул вглубь. Доминик закрыл глаза, чтобы выглядеть еще увлеченнее и омерзительнее в глазах «лучшего друга». В этом тоже был их прикол, показать друг другу все самые отвратительные состояния. Но, как говорится, что естественно – то не безобразно, это было их девизом.

Гаррет ухмыльнулся, рассматривая это послушное выражение лица, чувствуя упругость и жар чужого рта, и тут же получил ответ – на его пальцах сжались опасно зубы.

- Ну, приехали. Пусти, - он дернул рукой, Доминик его не отпустил, взял за запястье снова, чтобы контролировать движения, а зубы сжал сильнее, Гаррет зашипел. – Ну откуси еще их! – он поморщился от боли. Доминик наконец выпустил его пальцы изо рта и, не облизываясь, не вытирая губы, влажно ими прихватил тонкую изрезанную шрамами кожу на его запястье. Парень завис, приоткрыв рот, будто ему было по-прежнему больно, рассматривая это все, отдав свою руку, чтобы с ней делали все, что захочется. Вторую руку он опустил было Доминику на пояс, и тот сразу же отстранился, ударил его по лицу. Он знал, как нужно давать пощечину, чтобы было больнее – не пальцами, а их основаниями, жесткими, тяжелыми. Таким ударом опытный хулиган может отправить того же Мафферса в абсолютный нокаут, но Гаррету хватило и не сильного удара, он рухнул с оставшихся трех ступенек лестницы, едва успев развернуться. Он не убился, конечно, но зашипел, лежа на спине, приложившись позвоночником и немного затылком.

И засмеялся нервно, зажмурившись, трясясь на полу, вздрагивая от веселья.

- Ой, не могу. Извини, затупил, подумал, что ты ко мне пристаешь.

- Ну, конечно. Мечтай больше. Приставать, - Доминик фыркнул, спустился, вытирая рот запястьем и подходя к двери их спальни. Гаррет встал, пальцами потрогал кровь, из носа начавшую стекать на губы.

- Я и забыл, как ты приятно бьешь, - задумчиво протянул он.

- Лучше и не вспоминай. И не лезь больше ко мне с историями о своих бабах, ладно? – с легкой, невесомой улыбкой попросил его Доминик, открыв дверь и первым оказавшись в комнате.

* * *

С утра кикимор противному и наглому красавчику все же отомстил. Точнее, он уже не собирался этого делать, но Лайам сам нарвался, он подошел со спины и предложил сладко-сладко, чисто ради всеобщего веселья, а не всерьез.

- Тебе спинку не потереть?..

Сэнди увидел выражение лица зеленоватого кикимора, которое сменилось с блаженно-удовлетворенного (да, он очень любил горячий душ) на перекошено-раздраженное. Он закатил глаза так, что зрачки с радужками ушли наверх, обнажив белки, скривил губы, при этом оскалив зубы, так что лицо стало совсем как у монстра из страшного фильма.

Он повернулся, одновременно становясь красивым и изящным, а не страшным, как смерть, округлил глаза в «восторженном ужасе» и закрыл рот руками.

- О, боже, Лайам! Какой у тебя… Господи, какой у тебя огромный… - щеки у него убедительно покраснели. Сэнди удивленно выглянул из-за спины Рассела, который его смешил и пытался разбудить окончательно.

- Ну и нифига не правда, - тихо сказал он Марсу, тот тронул кончик носа, стирая с него мыло, обернулся и хмыкнул.

- Приколист, - окинул взглядом Доминика, отметил, что Трампер был прав – фигура у Энферни та еще бабская. Изгиб талии и плечи, осанка, округлости.

- Серьезно, что ли? – Лайам прищурился недоверчиво, у него комплексов не было, но все равно не верилось, что его достоинство вызвало такой уж дикий шок.

- О, да, я прямо смущаюсь! – Доминик прикрылся чисто по-девичьи – одной рукой поперек груди, а вторую опустив между ног. Гаррет вздохнул, уже поняв, что это издевка.

- Ты гонишь, - Лайам сам побагровел, долго он не мог сдерживаться, когда видел такие концерты в свою честь. А уж обнаженное тело с плавными изгибами, прикрытое по-женски, вызывало именно с женщиной ассоциации.

Доминик зашелся смехом, сделав шаг назад и убрав руки, подняв их к волосам, принявшись смывать оставшуюся пену от шампуня.

- Господи, конечно, я шучу! – он не мог не посмеяться над выражением лица помрачневшего Трампера, которого унизили. И ведь не врежешь, так на бабу похож. – У Гарри и то больше!

- Именно поэтому у них ничего не получилось, - сострил автоматически Сэнди, Лайам сверкнул на него глазами, схватил полотенце и ушел.

- А почему сразу я?! – Гаррет возмутился.

- Потому что ты же с ним встречался, - пожал плечами Грэг, тоже ухмыляясь. Об этом невольно знали все, разница между Гарретом и Лайамом все же была, причем не в пользу последнего. А вот мазохисту было, чем похвастаться, теперь это знала даже мисс Ду Мортье, уехавшая как можно раньше, не заходя к мисс Бишоп, собрав вещи и вызвав такси из города. Ей было невероятно стыдно, а приказ, найденный на столе, вызвал истерический смех, сменившийся слезами. Отомстил, так отомстил, но почему-то она была на него не в обиде.

- А еще он мой друг, - вдруг понял Гаррет, вспомнил об этом, разозлился и повернулся к заклятому дружку, схватил его за волосы, наклонил. – И ты, чучело, вообще лучше захлопнись и молчи, потому что ты-то сам – конченный урод.

- Ага… - зажмурившись, так и стоя, отклонившись назад и в бок, с намотанными на чужой кулак волосами, подтвердил Доминик. Он ухмылялся даже в таком положении. – Урод уродом. Господи, как хорошо, дерни сильнее. Зато знаешь… Классно понимать, что не твой урод. Половина интерната считает тебя укурком, мисс Ду Мортье – тоже. А я – нет, потому что я это давным-давно знаю. И я все равно тебе никто, клево?

Гаррет подумал, что очень хотел бы сделать ему больно именно в душевой. Только наедине, когда там никого, кроме них, не будет. Включить свет поярче, чтобы видно было малейший недостаток, видно было даже почти бесцветные родинки, светлую дорожку волосков от пупка вниз, сосуды в глазах.

- Вас оставить наедине?.. – сексуальным голосом предложил Рассел, обходя их, оглядывая конструкцию.

- Нет, спасибо, - Гаррет «друга» оттолкнул наконец, вышел, схватив полотенце с вешалки.

- Тебе не больно? – заботливо поинтересовался Ясмин, протянув полотенце и Доминику. Тот взял его, вытер волосы, потом обмотал вокруг бедер.

- Недостаточно, - признался очень странным голосом.

- Хотел бы я тоже быть ему никем, - буркнул Сэнди тихо, отворачиваясь к распылителю, подставляя воде лицо.

 

* * *

Гаррет на уроке сходил с ума. Лайам депрессовал по-жуткому, парясь из-за этого неприятного прикола в душевой. Он сидел рядом с Домиником, они вообще уже давно сидели за одной партой, но не разговаривал с ним и даже не смотрел в его сторону.

- Я правда пошутил, - парню ничего не стоило извиниться.

Трампер вдруг понял, что ему не обидно, до него дошло, зачем Энферни все это сказал, кому конкретно и с каким смыслом эти слова предназначались. Просто Гаррет иногда очень идиот.

- Не парься. Ему было лестно.

- Мне плевать, что ему было.

- Он считает тебя красивым, - сообщил Лайам тихо и, пользуясь тем, что математичка отвернулась к доске, отодвинул пальцами его волосы с шеи. Рассел остолбенел, ткнул Грэга в бок, увидев, что красавчик вытворяет. Он будто целовал его в шею, но на самом деле просто шепотом в ухо говорил. – Постоянно на тебя пырится в спальне, в столовой. Он достал всех уже повторять, что ты урод и все такое.

- Ну, да, конечно, урод – теперь синоним слова «красивый», - усмехнулся Энферни, наклоняясь к своей тетради и списывая уравнения с доски. Гаррет уставился на это все тоже, Ясмин заметил его взгляд, потом посмотрел на руки – мазохист сломал карандаш, руки продолжали дрожать, зубы Андерсен стиснул.

- Ты чего?

- Он достал лезть к нему. Трампер – не игрушка, он не может то ржать над ним, то приманивать. Если он думает, что Лайам в него по уши, то он ошибается, он тоже человек, и нельзя над ним издеваться.

Эмо показалось, что Гаррет говорил не о Лайаме.

- Это же Лайам к нему лезет.

- Он сам во всем виноват, он постоянно кривляется и выделывается, чтобы к нему лезли, а потом отталкивает, делает больно.

- Ты любишь, когда больно.

- Физически, - терпеливо, сквозь зубы прошипел Гаррет. – Физически я люблю, а вот так – ненавижу.

- Отстань от них, может, у них все будет круто, - Ясмин пожал плечами.

- Ничего не будет круто! – Гаррет рявкнул слишком громко, учительница обернулась, уставилась на него.

- Мистер Андерсен, потише, пожалуйста.

Он покорно опустил голову, глядя в тетрадь и стараясь сосредоточиться только на цифрах и знаках.

- Как будто ты ошибок не делаешь, - напомнил Ясмин.

- Отстань! Ты все равно не понимаешь, отвали от меня, - Гаррет предпочитал от людей отгородиться, когда ему было плохо.

- А кто понимает?

- Никто меня не понимает! – соврал Гаррет.

- По-моему, ты сам себе врешь, - хмыкнул эмо, но сразу оправдался, чтобы парень на него не наехал. – Но это мое мнение, не претендую на правдивость.

Одна секунда с Домиником на лестнице была круче, чем полчаса с опытной, шикарной женщиной, мисс Ду Мортье. И от этого Гаррета тошнило. И ему совсем не было неприятно, когда бывший друг ударил его, так что из носа потекла кровь. И он действительно считал его уродом, но это уродство казалось красивым.

- Ты правда хочешь умереть тринадцатого? – Лайаму было интересно, он опасливо покосился на учительницу, но все равно рискнул спросить.

- Правда, - чуть помолчав, ответил Доминик честно.

- Почему? Просто хочется посмотреть, как это, попробовать? – он мог поверить даже в это.

- Нет, - парень покачал головой, так что волосы выбились, до этого убранные за ухо, они завесили ему лицо, так что видно было только кончик носа.

- А почему? Обидно, что ни с кем нельзя? Но это же всего лишь обещание, его можно нарушить, он же нарушает.

- Это не просто обещание, - еще тише ответил ему уже почти привычный женский голос. – А он пусть делает, что хочет. Пусть он нарушает хоть клятву жизнью.

- Ты из принципа не хочешь нарушать?

- Нет. Не хочу нарушать. Ты не поймешь, это просто… Нельзя нарушать.

- Тогда ты хочешь умереть из-за того, что ни с кем не будешь?

- Нет.

- Тогда будь с ним, не придется умирать, - Лайам просто не знал другого выхода.

- Не хочу. Не могу, не хочу и не буду, - Доминик еще пытался продолжать решать уравнения, но рука у него уже дрожала. Лайам подполз к нему еще ближе, отодвинул полотно волос, закрывавших лицо, заглянул в глаза. Парень отвел взгляд, он пытался быть таким же ядовитым, как всегда, но тема была не из тех, над которыми можно смеяться.

- Почему? Он хочет, он очень-очень хочет, правда. Я вижу. Ты многое видишь, ты видишь, что мне не нужны мужики, что мне нужны девки. А я вижу, что он хочет с тобой быть.

- Нет. Я вижу еще и то, что он хочет только в момент погони. Я его знаю лучше, чем ты, Лайам, - он улыбнулся без ехидства, без тени сожаления. – Он вечно гонится. А я – извращенец.

- Но он тоже извращенец. Ему ни с кем не будет хорошо, все нормальные, а он – нет.

- Зачем ты это говоришь? – Доминик не понимал.

- Чтобы ты не покончил с собой. Извини, я эгоист, наверное, но успел к тебе привыкнуть, не хочу, чтобы ты умер из-за ерунды. Правда, скажи, зачем ты хочешь это сделать? Чтобы ему было больно? Ему будет больно, я тебя уверяю, он стопудово тоже покончит с собой потом, он не переживет, он же пытался тебя забыть здесь, теперь это ясно. Он со мной мутил, с кем только ни мутил, он вечно тебя доводит. Только если даже ему будет больно, что тебя уже нет, ты-то этого не увидишь.

- Плевать, - Доминик резко отозвался. – Плевать мне. Пусть ему будет больно, а может и не будет, пусть он рыдает, пусть смеется над этим, пусть ему будет вообще наплевать… Я хочу умереть, - он не удержался, Лайам с удивлением увидел, как у него еле заметно задрожали губы. Он вообще нервно задергался, когда человеку не по себе и становится неловко, он не хочет, чтобы на него смотрели, дергается, нервничает. Вот и Доминик опять завесил лицо волосами.

- Да почему? Живи, все будет хорошо, вдруг ты встретишь кого-то? И нарушишь это тупое обещание?

- Не хочу нарушать. Не хочу, не буду нарушать, - стараясь выглядеть строго, отозвался парень, он шмыгнул носом, опять уставился в тетрадь осмысленным взглядом, хотя все цифры расплывались в глазах. – Не буду я жить. Хватит, надоело. Восемнадцать лет коту под хвост, Лайам, ну нахрена мне это дерьмо? Не могу больше, почти двадцать лет полного отстоя. Никому никто не нужен, не могу здесь больше жить, надоело. И без него больше не могу.

- Так будь с ним! – Лайам не знал, как это до глупого кикимора донести.

- Не могу! Не могу я быть с ним, - шепотом отзывался Доминик, стараясь, чтобы никто больше не услышал. – И он не будет со мной никогда. Он хочет забыть, пусть забудет, он изменил, он все сломал, он все нарушил, растоптал. Ты не понимаешь, он вообще распял все свои обещания, нахрена их было давать?!

- Он был глупый, мелкий, мало ли, что он нарушил. Но я думаю, что когда он обещал, он обещал по-честному, правда. А потом просто сглупил, а ты не простил.

- И не прощу.

- Простишь.

- Не прощу. И он меня ненавидит. И все будет хорошо, - Доминик всхлипнул, не сумев себя уже сдержать, учительница на него немного обеспокоенно посмотрела. – Все будет классно. Мы никогда не будем, я всегда буду один, а он – сам по себе. Пусть ему будет хорошо, я не Блуверд ваш. Мне все равно, с кем он, пусть будет счастлив. Ненавижу, я его ненавижу, - он вздрогнул, будто сердце внутри сначала замерло, а потом резко дернулось. Он закрыл глаза, которые жгло, стиснул зубы.

- Ты не эгоист, это вообще дикость, - признался Лайам удивленно.

- Мне все равно. Не могу больше, пусть все будет клево без меня. Я умру и все. Зачем вообще я сюда приехал. Ничего не изменится.

- Без тебя здесь не было так круто, - Трампер принялся его утешать. – Ты что, плачешь? Не плачь, - он хотел к парню прикоснуться, но не успел тронуть его руку, Доминик закрыл ладонями лицо, темно-зеленый лак на ногтях стал уже привычным, татуировки на кистях, меняющиеся каждый день, тоже не были шоком.

- Ты не знаешь, как это больно… Пусть он меня бьет, пусть делает, что захочет, только пусть не будет больше так. А ему это не надо. А если согласится, не поверю, понимаешь?! - на тетрадь падали крупные капли, просачиваясь сквозь пальцы, он согнулся, так что волосы упали на парту, Лайам тронул его плечо. – Если он согласится, это будет опять всего лишь его прикол, просто посмотреть, поверю я или нет, сколько я выдержу. Только проверка, умру я от боли, если он меня бросит, или не умру. А я лучше умру сразу, потому что шансов нет. И не вздумай меня больше отговаривать, я все решил, - он дрожал, шипел, шептал, плакал.

- Доминик, все в порядке? – обратилась к нему учительница тихо, наклонившись. Она даже не назвала его по фамилии, испугавшись, что что-то с парнем случилось.

- Да, все супер, - Лайам на нее посмотрел с натянутой улыбкой, а Энферни просто покачал головой, не убирая рук от лица. Зря они начали этот разговор, у него внутри и так был последний день Помпеи, постоянно болела душа, все разваливалось, кипела внутри раскаленная лава. А теперь еще и пришлось все это повторить вслух. Он почти построил каменные стены вокруг себя, чтобы никто не пробился, особенно, Гаррет. Но Трамперу удалось заглянуть в трещины этих стен.

- Ну перестань. Ты не прав, ты же не знаешь, что он думает, почему ты решаешь за него?

- А почему он за меня тогда решил? Он все за меня решил, он просто взял, забрал у меня все, меня забрал у меня, заставил пообещать. А потом взял и сказал, что это было просто шуткой, просто никому не нужной жертвой с моей стороны. Не буду больше ради него ничем жертвовать. Пошел нахрен, он этого не заслуживает. И не хочу ему даже мстить, он не достоин.

- С последним согласен, - Лайам усмехнулся невольно. – Но если бы ты не хотел, он бы не забрал. Значит, ты хотел.

- Я и сейчас хочу! И не буду, не могу.

- Ну Доминик… - Лайам его погладил вдоль позвоночника, провел по каждому позвонку, чуть торчащему на согнутой спине.

Парень сорвался, даже учительница расстроилась, испуганно посмотрев на него. – Может, тебе лучше пойти, отдохнуть? Ты устал, наверное, экзамены скоро, готовитесь целыми днями, не отдыхаете вообще…

Он не мог выдохнуть, только вдыхал судорожно, с хрипом, с надрывом. А выдыхал со слезами, пытаясь их сдержать, прижимая ладони к лицу.

- Что случилось? – Кермит ткнул сидевшего прямо перед ним Лайама.

- Да ничего, - Трампер отмахнулся. Доминику было стыдно до боли, что он, такой ледяной и ехидный, случайно сорвался и показал при всех свою настоящую сущность. Учительница не выдержала, встала, согнала красавчика с места и задвинула его стул за парту, тронула плачущего отличника за плечи, заставляя подняться.

- Да, конечно, точно. Пойди, отдохни, зайди к медсестре. Она тебе чего-нибудь даст, поспишь… - она хотела его слегка приобнять, но Доминик едва встал, сразу же выбежал из кабинета, чувствуя, что ему безумно, просто ужасно стыдно. Ему так стыдно не было никогда.

Гаррет неожиданно вскочил с места, он и так довольно долго наблюдал за тем, как начиналась эта истерика, а потом вообще решил, что Трампер чем-то довел вечно равнодушного и холодного Энферни в отместку за шутку в душевой.

- Что ты ему сказал?! – он обратился к лучшему другу, а Трампер сел на место и обернулся.

- Да ничего, просто поболтали, - он сам не хотел говорить Гаррету о том, почему парень сорвался.

- Нет, ты скажи, что ты ему такого умудрился сказать! Его нифига не реально довести до такого, так что уж изволь объяснить! – Гаррету было все равно даже на учительницу, которая его одернула вовремя.

- Гаррет, все в порядке, наверное, Доминик разберется и без тебя. Я думаю, твоя помощь не понадобится, тебя это не касается.

Эта фраза мазохиста окончательно выбесила, Ясмин тоже это почувствовал, едва услышав «Тебя это не касается». Доминик вечно это повторял, Гаррет вылетел из класса, толкнув дверь и резко свернув в коридор, побежал за ним.

- Что ты ему сказал, правда? – шепотом уточнил Кермит, когда математичка со вздохом прижала ладонь ко лбу и пожаловалась шепотом на непослушных мальчишек. Гаррет, судя по ее словам, был умным, хорошим, даже красивым, но таким самодуром, что просто никакой управы на него нет.

Он же сам вспомнил о том, как Лайам вытащил его из депрессии после первой ссоры с мисс Бишоп, как оказалось, с собственной матерью. Гаррет не знал, было ли это из вежливости тогда со стороны Трампера, а может, из симпатии, может, это была влюбленность, может, просто жалость и сочувствие… Он вспомнил, как Рассел побежал утешать Сэнди, хотя никто этого не сделал. И он правда не мог объяснить, почему его дернуло побежать за тем, кого он ненавидел и хотел забыть из-за миллионов обид и моральных ударов, которые они друг другу успели нанести. Доминик сидел в спальне, на своей кровати, забившись в угол, обнимая подушку и уткнувшись в нее носом, прижав колени к груди. Он старался успокоиться каждую секунду, но получалось плохо. И все равно получалось. Андерсен вошел, увидел его и сразу решил резко спросить, чтобы не показаться слабаком и сентиментальным придурком.

- Он тебе что-то сказал? Пошли его нахрен, он просто обиделся на то, что ты в душе сказал.

- Отвали! – Доминик уже просто не мог слышать этот голос, незабываемый, низкий, чуть хрипловатый, хоть Гаррет и не курил. Доминику было больно его слышать, и почему его побежал утешать именно Он?!

- Я-то здесь причем? – мазохист возмутился.

Это был экзамен на вранье, и Доминик, как привыкший выигрывать во всем человек, решил его сдать на десять с плюсом.

- Ни при чем! Отстань! Уйди, убирайся, никто мне не нужен!

- Что он тебе такого сделал?! Или я что-то сделал?! Извини, что схватил тебя утром, я не нарочно сказал это, я не думаю, что ты урод, правда, - взгляд у Гаррета метался, он не знал, куда смотреть, как извиняться, это был поток сознания. – Просто не знаю, что на меня нашло.

- Уйди! Ненавижу тебя! Ты мне никто, понимаешь?! Ты мне никто и не лезь ко мне!! – Доминик на него поднял злой-злой, но в глубине полный боли взгляд. Он хотел крикнуть, что «Это ты во всем виноват, ты сломал все, испортил, ты!!!» но это было бы то же, что сказать, будто плюс на плюс дает минус. И он вовремя заткнул упрек обратно.

- И что, и если бы тебя Друри пришел успокаивать, ты бы так не орал?! Почему ты меня так ненавидишь?!! – Гаррет сам распсиховался, а Доминик зло засмеялся над ним, запрокинув голову, стукнувшись затылком о стену и выпрямив одну ногу.

- Не могу… Боже, ну ты и ничтожество! Ты слышишь себя? Ты вылитый Блуверд!! «Ах, за что?! За что ты меня так ненавидишь!»

Гаррет подавился словами, округлил глаза в шоке. Неужели, Сэнди чувствовал себя так же, без вины виноватым? Хотя, нет, Гаррет свою вину знал, но не мог понять, по этой причине Доминик устроил истерику или уже нет. Он не знал, плевать ли Энферни на него или это правда он всему виной? Они друг друга чувствовали, понимали, но слова все портили, как всегда.

Доминик очень хотел сдать этот экзамен.

- Хватит ржать надо мной! Ты хочешь Трампера, да?! Ты постоянно клеишься  к нему, выводишь, стебешься, ты же хочешь его! Так ни к чему дохнуть, строить из себя обиженного, нарушай договор, давай! Вали к нему! – Гаррет заорал громче.

Доминик хотел взвыть в ответ: «Не хочу я к нему! И не нарушу никогда, я – не ты, я не строю из себя обиженного!»

Но он просто продолжал хохотать, хотя по щекам еще текли слезы, просто потоком, он только чувствовал их соленый вкус, не стараясь больше стирать. Гаррет сделал два шага, схватил его опять за волосы, как всегда, будто это была любимая деталь внешности Доминика для него. Он дернул их вниз, так что парень заорал, схватился обеими руками за его запястье, чтобы ослабить хватку.

- Никогда я не нарушу! Я – не ты!

- А я себя виноватым не считаю! Тогда будь со мной, если не хочешь больше ни с кем! Тогда не нарушишь!

Для Доминика это было то же, что для сдающего экзамен студента – неожиданный вопрос по теме, которую он плохо помнит.

Он так хотел сказать: «Ты что, серьезно?» или «С ума сошел, да?», или «Ты это из жалости, под влиянием момента говоришь!» А может даже: «Очень смешно, Гарри!» Но все эти слова выдали бы его истинные чувства, настоящее отношение. Поэтому их говорить было просто нельзя.

- Ой, боже… Не могу… Не нужны мне твои одолжения, я в тебе вообще не нуждаюсь! Лучше сдохнуть без секса, чем с таким, как ты… - он засмеялся опять, перестав чувствовать боль. Гаррет смотрел на его заплаканное лицо, на покрасневшие глаза, на сухие губы, а потом медленно отпустил волосы.

- Хватит надо мной ржать. Я не шучу!

- Совсем дошел, да? Ты влюбился в меня, что ли? Как ты там говоришь… «Смотри, не пожалей». Смотри не пожалей, Андерсен, что тогда мне сказал, что тебе не нравятся мужики. Всему свое время, никогда не говори «никогда», - он смеялся истерично, не мог остановиться. – И что теперь? Мне это было нужно тогда! А теперь не хочу, - он подавился, закрыл глаза, вдохнул, со вкусом выдохнул, пытаясь успокоиться. Гаррет его ударил, сам не удержав несколько пролившихся по щекам слез. То ли от убитой гордости, что он предложил, а ему отказали, как он и думал… То ли от обиды на самого себя, что он и правда пожалел. Пожалел, ненавидел себя за это, но жалел о сделанной ошибке.

Он дал заклятому дружку всего лишь пощечину, но дал неудачно – Доминик не удержался, рухнул лицом на тумбочку, приложившись о ее край, чуть свалившись с кровати.

И это правда было приятно. Так приятно понимать, что он экзамен сдал.

- Тогда почему ты устроил этот припадок при всех? – Гаррет прищурился, прошипел это обиженно.

- Хочешь знать? Хочешь, скажу, почему я его устроил?.. – загадочно, безумно, с малиновым огоньком во взгляде уточнил парень.

- Ну?!

- ТЕБЯ НЕ КАСАЕТСЯ… - с чувством прошептал Доминик, а потом опять засмеялся. – Тебя не касается, почему я устроил припадок. И не надо было за мной бежать. Что, ты думал, я буду драться, отбиваться, рыдать у тебя на груди, жаловаться, признаваться тебе в чем-то?! – он встал наконец, провел пальцами по губам, чувствуя жар и боль. Губа горела, об угол тумбочки он ее все же разбил.

- Ну и прекрасно, - Гаррет взмахнул руками, мол, да достал уже, делай, что хочешь. – Можешь хоть с кем и хоть где!

- Вот и прекрасно! Потому что лучше умереть, чем трахаться с каждым встречным, как ты! И лучше сдохнуть медленно и мучительно, чем сделать это с тобой! – он выпрямился, потеков слез на щеках уже не было, Энферни просто ухмыльнулся, чуть щурясь. – Понятно?

- Куда уж понятнее, - Гаррет ответил так же, захлопнув все эмоции в надежный сундук разума и ухмыльнувшись просто зеркально, двинув бровями.

- Класс, - быстро облизнувшись, слизнув с губ снова выступившую кровь, заверил его Доминик, хмыкнул и вышел в коридор, чтобы пойти, прогуляться и остыть. Уроки его больше не интересовали, один день можно и пропустить, в конце концов. Гаррет стоял, глядя в тумбочку совершенно отмороженным, мрачным взглядом и думая, что стоит ему только добраться до ненавистного «друга», и тот сильно пожалеет обо всем, что сказал. И если Гаррет ничего не может сделать, чтобы Доминик его полюбил, не может забрать его сердце, то он заберет тело, которое ему и так по договору принадлежит. Андерсен понятия не имел, почему ему этого так захотелось, ведь он старался ненавидеть, забыть, игнорировать, переключаться на кого-то другого… И все равно все мысли возвращались к противному кикимору. Он официально ему принадлежал и даже всем говорил, что ни за что не нарушит обещание хранить верность, но фактически даже в руки не давался. И душу не раскрывал, как это делал  тот же Сэнди, к примеру. Для Гаррета всегда душа его друга оставалось темным лесом, даже болотом, которое невозможно изучить до конца, у него нет дна, оно затягивает, это просто топь. Холодная, вязкая, липкая топь, она так похожа на Доминика. И кто знает, кто в этом омуте водится, какие черти.

И Гаррет прекрасно знал о том, что для Энферни понятия «тело» и «душа» неразделимы, он не способен сдаться и отдать тело на поругание, при этом пафосно повторяя, что «душу насильник не получит никогда». Это было противоестественно его природе, он бы отбивался до конца, а сил все равно не хватит, мазохист в этом был уверен. И если он сможет его заставить что-то сделать, это  будет означать ПОЛНУЮ победу. И над телом, и над душой. Только Гаррет не был уверен, что ему хватило бы одного раза, ведь с этого мерзкого кикимора сталось бы сказать, что «было мило», а потом ухмыльнуться и продолжать жить, как раньше. И ничто не могло его заставить быть с Гарретом, никакие силы, даже потусторонние, наверное.

* * *

Лайам к приятелю больше не лез, чувствуя, что тот не настроен общаться. Гаррет настроен был материться на грани порнографии, при этом гримасничая и наезжая сильнее всех на Ясмина, как всегда. Эмо терпел стоически, переживая всех «шлюх» и «потаскух», которых на него повесили. Кермит не выдержал, посмотрел на пустое место рядом с Ясмином и предложил мазохисту.

- Может, ты разберешься с ним, а не с Ясмином? Что он тебе сделал?

- Ничего, - Андерсен фыркнул, откинул вилку раздраженно, есть не хотелось. Этого урода не было ни в обед, ни теперь, на ужине. Он будто испарился, кого бы Гаррет ни спрашивал, заклятую кикимору не видели ни во дворе, ни на чердаке, ни в конюшне. Будто просто взял и исчез.

- Ну, все тогда. Перестань беситься. Тебе не хватает внимания?

- Чего он на меня опять уставился?.. – Гаррет зашипел, сверкнув глазами, почти убив взглядом Сэнди.

- Он смотрит на Роза, не придирайся, - красавчик вернул его с небес на землю, и это Нептуна выбесило еще сильнее. Он вскочил и пошел на выход, мисс Бишоп давно удалилась в свой кабинет и разбиралась с оставшимися делами, так что он решил воспользоваться своим статусом «нежеланного сына» и выпросить у нее одну вещь.

- Куда это он? – Друри поправил свои очки и посмотрел на Брэда, потом на красавчика и эмо. Все трое пожали плечами, не имея ни малейшей идеи. А Гаррет решил уединиться и успокоиться, посидеть в кабинете музыки, почистить гитару. Точнее, он просто выспросил у директрисы, где можно взять бутылку обыкновенной водки. Она сначала возмутилась и начала толкать ему речь о вреде алкоголя, о том, что она не может ему эту бутылку дать, но парень со вздохом «Ты – дура» пояснил, что спирт слишком грубый, чтобы протирать гитару. Специального раствора у него нет, а водка, насколько он помнил, отлично оттирает жир с пальцев, который оставался по-любому, да и поверхность не портит. Шарлотта облегченно вздохнула, поняв, что стала слишком подозрительной с этими современными монстрами, отправила его к Патрику, ибо у настоящего мужчины всегда должна быть запрятана одна (или даже не одна) бутылка водки. За этим любовным занятием его и застукал Робин, он как раз сидел в кабинете, дергая струны своей большой, классической гитары. Андерсен сделал вид, будто вообще его не заметил, чтобы не начинать разговор, а парнишка всего лишь удивился, увидев высокую, довольно узкую бутылку с длинным горлышком. Этикетка говорила сама за себя, а Гаррет ее не хлебал, как от него ожидала директриса, а плескал на мягкую ткань и протирал гитару. Он делал это с таким видом, будто гладил девчонку. Ну, или любовника, как минимум, может, даже нежнее, но по-любому страстно. Был у него фетиш на гитары, что поделать.

- Кто тебе ее дал? – Робин удивился, подсел к нему, оседлав стул задом наперед, устроившись  перед старшекурсником. Гаррет на него задумчиво взглянул исподлобья.

- Мисс Бишоп. Не Пэтти же.

 Робин улыбнулся.

- Ну, я понимаю, что и не Магда тоже. Но почему? Никому же не дают.

- Так я же не нажраться решил, а гитару отмыть, - парень пожал плечами, вполне дружелюбно улыбнувшись уголками рта и рассматривая итоги своей работы.

- Ну, она-то откуда об этом знает?

- Я ей сказал.

- Не делай вид, что не понимаешь, - Тэкер был тем еще хитреньким, он при ближайшем рассмотрении напоминал лисичку. Его острый носик, маленький рот, ямки на щеках и лицо сердечком этому помогало, а темные глаза вообще говорили о том, что тот еще живчик этот паинька Сатурн.  – Ты сказал, а она поверила? Почему это так сразу?

- Может, необъяснимая симпатия? – Гаррет ухмыльнулся, не собираясь говорить большего, но намекнув, что лезть лучше не надо в чужие дела. Робин его отлично понял по интонациям.

- Понятно… Но, в принципе, завтра даже у вас всего пять уроков, можешь смело ужраться, она же ничего не скажет? Она думает, ты протираешь гитару? – он улыбнулся.

- Споить меня хочешь? – Гаррет засмеялся, не ожидав от малявки такого заявления.

- Да нет, просто говорю, что есть такой вариант.

- А ты прыткая малявка, - заметил Нептун, прищурившись. – Не нарвись, смотри, а тот тут таких прытких очень любят. Тебе не показалось, что Роз тебя ХОТЕЛ? – он вскинул брови многозначительно, Робин немного сдулся в своих начинаниях юной стервы.

- Ну и что? Мне-то все равно, вы все тут дико странные, мне по барабану. Я нормальный, - он пожал плечами.

- Думаешь, тебя это спасет, если кто-то реально захочет? – Гаррет на него недоверчиво посмотрел, а сам снова подумал о ненавистном дружке детства. И тут его осенило, фигурально по голове ударило шикарной мыслью, взгляд упал на почти полную бутылку водки, распечатанную им же самим полчаса назад. Чуть не вырвалось нервное хихиканье.

- Не думаю, но надеюсь, - Робин вздохнул, встал, поправил свою гитару, оставленную возле подоконника, и пошел на выход. – Ну, я пойду. Мне еще уроки делать. А Гаррет расплылся просто-таки в дьявольской улыбке, рассматривая бутылку с многозначительными цифрами градусов на этикетке.

* * *

- Энферни не видел? – в коридоре мазохист перехватил Эрика, который шел куда-то со своими малолетними друзьями и по-хамски обсуждал Сэнди. Правда с каждым днем становилось все меньше поводов его обсуждать, Блуверд все время проводил с Расселом, которому это, как ни странно, не надоедало, а очень даже нравилось.

- Он в душ ушел, по-моему, - младший Нептун пожал плечами. – Не знаю. Он по лесу шлялся, весь упаханный ушел недавно мыться. Может, там еще.

- Ага, спасибо, - отсутствующим голосом поблагодарил парень, осматриваясь, ища, кого бы послать на разведку. – О, солнышко! Ясмин! – он метнулся к эмо, тот сразу хотел завернуть, не ожидав такого обращения и уже чувствуя, что это не к добру.

- Чего тебе?

- А чего так грубо?

- Что у тебя под футболкой? – эмо был наблюдательным, он заметил, что за ремень узких джинсов что-то засунуто, прикрыто футболкой, но все равно заметно.

- Тебя не волнует. Дуй в душ, посмотри, там это чмо или нет, - Гаррет толкнул его к темной двери.

- Какое чмо?

- Сам знаешь, - Гаррет прищурился, эмо решил послушно пойти. Он вошел, сделал вид, что хочет взять расческу, бросил пару взглядов на все-таки странную фигуру кикимора, вышел.

- Он там, - он пожал плечами, пытаясь заглянуть в странно масляные и довольные глаза Гаррета. – А зачем тебе? Он с тобой не хочет разговаривать же. Блин, да что с тобой?! – парень возмутился полному безразличию к его словам, тронул лицо парня, повернув его к себе. – Ты пьян?!

Гаррет шикнул на него, опасливо оглядываясь на шарахающийся по коридору народ.

- Заткнись.

- Ты нажрался!

- Я немного дернул. Для поднятия настроения, - уточнил Нептун весело, на несвойственном ему позитиве и очень оптимистичной ноте.

- Слушай, не лезь к нему, его и так от тебя вымораживает, а от тебя еще и перегаром тащит за метр, - посоветовал эмо абсолютно серьезно.

- Тебя никто не спрашивает, отвянь.

- Гаррет!

- Ты упустил свое счастье, любовь моя-я-я-я… - пропел мазохист гламурно, прозвенел над их головами звонок на отбой, Гаррет на него показал пальцем и улыбнулся. – Все, вали спать. Ну, читать. Трепаться, ржать, гулять, не знаю, делай, что хочешь.

- А ты что будешь делать? Ты же в стельку!

- Ты еще «в стельку» не видел, - заверил его сосед по команде безумно серьезно. – А у меня будет ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫЙ вечер и не менее классная ночь, - он помахал ему пальцами, наклонившись, потом открыл дверь душевой и захихикал дурацким шепотом. – Только не говори никому. Любимая мо-я… - он отвернулся, расстегивая ремень на джинсах, закрыл за собой дверь в раздевалку, так что Ясмин остался перед этой дверью в полном шоке. Он постоял, а потом все же пошел в спальню, решив об этом больше не думать. И никому не говорить.

* * *

Сэнди с Расселом разошлись как раз у дверей раздевалки, рыжий Марс собирался еще зайти, забрать оттуда забытую цепочку, которую он обычно носил на шее.

- Ладно. Спокойной ночи, - Сэнди решил отстать первым, чтобы не навязываться и не надоедать.

- Спокойной ночи, - Роз кивнул, усмехаясь, как всегда.

- Я пошел, - заверил его теперь уже шатен, а не блондин.

- Ага, давай.

- Ну, сладких снов.

- И тебе, - Рассел улыбнулся, не удержавшись. Сэнди вздохнул от отвращения к самому себе, отвернулся и пошел было к спальне Венер, но Марс его все равно схватил за руку, выждав именно этот момент, чтобы чмокнуть в щеку. Блуверд растаял и ушел, один раз обернувшись, покраснев и прибавив скорости. Рассел вздохнул на полном позитиве, тихо открыл дверь, вошел… Он собирался быстро пройти в темноту раздевалки, не глядя на яркий проход в саму душевую, где горел, казалось, весь свет. Включены были лампы «дневного света» под потолком, хотя они иногда мигали и трещали от перенапряжения. Обычно никто из парней этот свет не любил, потому что в нем прекрасно были видны все недостатки фигуры и кожи, даже волос и ногтей, не говоря просто про тело. Рассел все же покосился, решив узнать, кто там такой самовлюбленный, что любит себя рассматривать при свете в зеркалах. Челюсть его чуть не стукнула о белый кафель, глаза почти вылезли из орбит при виде обнаруженной картины. Был порыв убежать с криками, позвать всех, чтобы тоже посмотрели, но он остался, затихнув и только задворками мозга осознавая – это вуайеризм.

Гаррет отрывался по полной программе, он сам уже был весь мокрый, одежду можно было отжимать, потому что он стоял под самим душем, их которого хлестала прохладная вода.

Доминик, на которого он «напал» сзади, стиснув одной рукой поперек мокрого и совершенно не одетого тела, то вырывался, то смеялся комичности ситуации. Ведь вчера примерно так же вырывалась мисс Ду Мортье, и ему не хотелось напоминать ее Гаррету. Который явно был пьян.

Энферни хотел ударить его локтем поддых, потому что другого выхода не осталось – сложно отдавить ногу человеку в кедах, оставаясь сам без обуви вообще.

- Да не дергайся, - Гаррет ухмыльнулся, наклоняясь, вдыхая запах от его шеи, волос, но он сбивался мылом и шампунем, которые Доминик только что смыл. Он вообще  собирался уходить уже, как его схватили. «Не дергаться» было просто глупо, так что кикимор продолжал выкручиваться даже тогда, когда ему руки заломили за спину. Гаррет и Гаррет-под-градусом были двумя разными людьми, ему отшибло мозги, а силы организм брал вообще неясно, откуда, наглость – тоже. Поэтому он одной рукой запросто удержал оба вывернутых запястья «друга», выдернул второй рукой ремень из своих джинсов и принялся стягивать предплечья рыпающегося парня.

- Чего ты от меня хочешь?.. – у него началась истерика, Доминик захихикал, наклонившись, уже дрожа от холода, потому что душевая была огромная, а вода прохладная, релаксирующая, но не в его положении.

- А что ты мне обещал? – весело уточнил Гаррет, напоминая ему.

Рассел на них смотрел в жестоком ступоре, затаившись за одним из шкафчиков, буквально стоя на четвереньках на полу и выглядывая из-за угла, чтобы не спалиться. Это было извращение, конечно, но так интересно, что умереть – не встать. Он мечтал посмотреть, что там делал тогда Гаррет с Сэнди, раз уж такие звуки доносились из спальни Нептунов после концерта. Он тогда подбивал всех, но не получилось. Он мечтал посмотреть, что он будет делать с француженкой, но просто не было возможности, это был огромный риск – всей командой или даже двумя оказаться застуканными на учительском этаже, под дверью, из-за которой слышится ТАКОЕ. И тут такая возможность представилась. Да еще и сложно было оторвать взгляд от женственного тела кикимора, пусть он и был насквозь мокрый. В конце концов, он напоминал настоящую кикимору теперь и все равно как-то притягивал. А может, Рассела притягивало видеть, как к нему прижимается куда более мужественное тело Нептуна, облепленное промокшей одеждой?

Доминик взвыл, Гаррет его схватил одной рукой за шею, а второй – поперек живота, прижимая к себе, распрямляя и не давая согнуться, увернуться от бьющих, ледяных струй воды. Мазохист просто решил его таким образом успокоить, протянул быстро руку, раскрутил холодный кран на полную, а горячий выключил вовсе. Самому ему холодно было не очень, всему виной водка, гуляющая по крови, и чужое бьющееся тело.

- Придурок!! – певца заколотило от холода, и без того бледная кожа просто начала синеть, губы стали фиолетовыми.

- Согреть? – Гаррет усмехнулся, отпустив его шею и дернув за волосы, заглядывая в глаза, хоть он и был для выгнутого Энферни в перевернутом состоянии.

Взгляд говорил лучше, чем слова,  так что он его отпихнул, Доминик рухнул на колени, ударившись ими о кафельный пол и немного рассадив, так что по полу к водостоку потекли тонкие оранжевые струйки. Ледяную воду Гаррет так и не выключил, зато взял с раковины оставленную там бутылку. Рассел чуть не высунулся, чтобы понять, куда Андерсен делся, но тот вышел снова, открутив крышку и весело продемонстрировав водку «другу».

- Ты больной, - сообщил ему Доминик со смехом. Он отодвинулся в самый угол душевой, где воды не было. Теплее не стало, зато и не было постоянно так холодно.

- И ты тоже. Тебе же это все нравится, - Гаррет его видел насквозь, парень начал злиться – как этот мерзкий мазохист мог читать его мысли? Ну, подумаешь… Доминик всегда мечтал о подобном, о грубом и мерзком изнасиловании, причем не кем-то абстрактным, а именно Андерсеном.

- Ну так давай поиграем в изнасилование?! – весело развел руки в стороны и посмотрел вдохновенно на бутылку Гаррет. – Только играть надо по-настоящему, - добавил с ухмылкой. – Поэтому не вздумай сказать, что тебе нравится.

Рассел спрятался, как мог, потому что теперь оба были у стены напротив выхода, Гаррет зажал друга в углу, пытаясь заставить сделать хотя бы глоток из бутылки.

- Вот сейчас я не шучу, идиот! – Доминик напиваться не хотел, он отворачивался изо всех сил, даже подтянул колени к груди и уткнулся в них носом. Гаррет выход нашел – он пнул его по ноге небрежно, откидывая ее и заставляя выпрямить, а потом использовал еще один запрещенный, нечестный прием – снова схватил заклятого дружка за волосы. Доминик поднял лицо к нему, чтобы не было так больно, а под галогеновым светом все было отлично видно. Гаррета аж затрясло от омерзения, потому что и сам он себе показался отвратительным. И ситуация, и чужое тело. Но почему-то оно его привлекало таким, какое оно было. Никаких тайн, интимностей, секретов под таким ярким светом быть на могло, вот он – Доминик Энферни, прямо перед ним, в натуральном виде. Без геля и лака на мокрых волосах, без духов, дезодорантов, всякой ерунды, без одежды, прячущей недостатки и даже достоинства, без украшений, вроде переводных татуировок. Дрожащий от холода и вожделения, хоть и пытается последнее скрыть.

Ведь играть надо убедительно.

Оказалось, что на лице у него тоже есть веснушки, как у Сэнди, только они не такие заметные, они только под глазами и на переносице, появляются только от солнца, редко балующего воспитанников Стрэтхоллана. Оказалось, что у него очень чувственные губы, сейчас совсем потерявшие цвет, ставшие фиолетовыми, на них видно было маленькие трещинки, понятно было, что ему катастрофически не хватает витаминов – углы рта были обычным ранками, да еще и здоровая багровая трещина разбитой с утра губы прибавляла колорита.

- Тебе же лучше будет! – Гаррет усмехнулся, рассматривая бутылку.

- Я не буду пить, - Доминик уперся, как упрямый осел.

- Только не надо МНЕ сказки рассказывать, что ты никогда водку не пил. Ты при мне ее хлебал чуть ли не кружками.

- Я и не отрицаю.

- И не надо сказок, что всегда закусывал, ага? – парень повел плечом. – Так в чем проблема?

- Я вообще сегодня ничего не ел, меня развезет! Мне вообще плохо будет!

- Отлично. Может, я и хочу, чтобы тебе было плохо?.. – Гаррет на него задумчиво посмотрел. – Ладно, считаю до трех. Не соглашаешься, я в тебя ее сам залью.

- Нихрена, - Доминик стиснул зубы, закрыл глаза и предпочел делать вид, что он вообще ни при чем тут. Он даже находится не здесь, так о чем речь?

Гаррет особо церемониться тоже не стал, у Рассела все в штанах стало серьезно, когда он услышал звук пощечины, возмущенный вздох, увидел, как мерзкий Энферни открыл было рот, чтобы возмутиться такому обращению… Гаррет сжали пальцами его челюсть, не давая рот закрыть, стиснул так, что стало больно, опустить голову Доминик даже не думал. Нептун весело перевернул над его открытым ртом бутылку, из которой прозрачной, тягучей струйкой потекла водка. Доминик зажмурился, все еще пытаясь отвернуться, но стеклянное горлышко просунули глубже, между губ, дальше зубов, чтобы он их точно не стиснул. Горло обожгло, пищевод загорелся, а во рту стало мерзко и горько, но глотать пришлось. Судорожно дергался кадык, из закрытых глаз потекли по вискам слезы. Хотя, возможно, это были просто капли воды.

Когда он подавился, Гаррет его наконец отпустил, парень закашлялся, наклонившись, пытаясь отплеваться от «согревающего эликсира». Но он однозначно перестал быть таким бледным, от злости и стыда щеки немного порозовели, а Андерсен небрежно, нарочно унизительно похлопал его по щеке пальцами, взял за подбородок совсем не нежно, заглянул в глаза, почти сразу начавшие мутнеть.

- Ну все. Все будет зашибись, завтра скажешь, что заболел, полежишь, отдохнешь. К тому же, ты вряд ли сможешь встать.

- Урода кусок… - Доминик зашипел на него, но Гаррета это мало волновало. Он в этот раз не исполнял чужие желания, снисходительно на это все глядя, как с Сэнди или Ясмином. В этот раз он исполнял собственные, получая удовольствие от каждой секунды. И он расстегнул штаны, усмехнулся.

- Давай, Ники, наслаждайся. Ты же мечтаешь об этом, с ума сходишь просто. Ты обещал, разве нет?

Доминик засмеялся, закрыв глаза, запрокинув голову и прижавшись затылком к стене.

- Обалдеть, поверить не могу… А если кто-нибудь зайдет?

- Тебе по барабану будет, так же веселее? – Гаррет улыбнулся, намотал его волосы на кулак и только дернул ближе. Выбора у Доминика, в принципе, не было, да и не было это противно, как ни странно, не было неприятно. С утра в душе он не соврал – Андерсен мог похвастаться куда большим оборудованием, чем тот же Трампер.

Профессионализм и опыт в его действиях даже не мерещился, хотя у Сэнди виден был сразу, да и чувствовался очень хорошо. Но Гаррет удивился, поняв, что ему намного приятнее, чем с Блувердом. Чего только стоило выражение лица друга детства, напарника во всех извращениях, когда он это делал. Он закрыл глаза, старался зубами не касаться, довольно быстро привыкая к темпу и ритму. Вообще, у него были две причины вести себя, как паинька. Первая – если бы он и рискнул даже отколоть то же самое, что с боссом в Манчестере, то Гаррет-то в больницу уехал бы, конечно, но перед этим выбил бы ему все зубы. И не факт, что кулаком, ведь столько тяжелых предметов вокруг. И вторая причина – как ни неприятно признавать, ему это в самом деле нравилось. Что поделать, они знали мечты друг друга. Только Доминик никогда не знал, что мечтой Гаррета уже давно был именно он.

А еще неплохо было бы им увидеть выражение побагровевшего лица Рассела, который молился всем богам, чтобы не кончить позорно прямо так. Не заниматься же самоудовлетворением в темной раздевалке, глядя на однокурсников, которые вытворяли такое? Но он не мог больше терпеть, умирал от возбуждения при виде всего этого. А уходить было бы обидно.

Движения Энферни как-то неуловимо изменились, стали более плавными, томными, проявлялось его удовольствие от процесса, Гаррета начало трясти не то от злости, не то от возбуждения.

- Тебя уже повело, что ли? – уточнил он, отдернув «друга» от уже полюбившегося ему дела, заглядывая ему в глаза. – Точно, ты уже вообще. Сколько пальцев видишь? – он показал ему средний палец.

- Один. Ты его всегда показываешь, - Доминик вздохнул с усмешкой, губы у него наконец стали ярче, а по скулам будто провели кистью с красной акварелью, такой неестественный появился румянец. Сам Гаррет уже почти протрезвел, ведь сделал он всего два глотка из бутылки, да и было это довольно давно, организм восстанавливался быстро. В отличие от голодного Энферни, которому протрезветь не грозило совершенно.

Мазохист отпустил его, разделся сам, так что Рассела начало колотить. Ему не верилось, что они собирались заняться «этим» прямо в душе, на полу, при свете. Нет, он не был жутким праведником, но все равно… Это было жестоко. По отношению к… К кому? Нет, Энферни все нравилось. Тогда к кому? Они что, такие извращенцы, что им обоим это нравится?

Судя по тому, как охотно кикимор потянулся к Андерсену, ему и правда все было в кайф, а Гаррет наконец расстегнул ремень на его руках, стянул его, не обратил внимания на бордовые следы на запястьях. Больше Доминик вырываться не хотел, не было необходимости его связывать, поэтому он быстро перехватил было инициативу и повалил Гаррета на пол. Но перед этим решил сделать тепло, включил душ снова, только уже не такой ледяной, а потеплее. Рассел рассматривал их извивания на полу, ноги и руки путались, пальцы гладили, щипали, трогали, ногти царапали, оставляя длинные, почти сразу опухающие полосы на телах. Плеск воды на полу и шум душа почти все глушил, но слышно было их редкие разговоры. В основном, Гаррет издевался, получал за это издевку в ответ и продолжал получать кайф. Они извернулись так, что Роз побагровел, а эти два Нептуна оказались совершенно бесстыжими, аморальными изгоями адекватного общества. Обычными поцелуями в губы и шею они не ограничились, они вообще не целовались взасос, оставляя это «на сладкое». Свои системы ценностей были у этой манчестерской парочки, поэтому Доминик стонал, как сумасшедший, стоило больно сжать его соски жесткими пальцами, а потом зализать их, щекоча шариком штанги в языке. Гаррет оставил засос у него на животе, расцарапал бок, притворился, будто собирается без предупреждения взять и… Собственно, взять его, так что кикимор сначала испугался и сдвинул ноги, согнув колени, упираясь ступнями мазохисту в грудь. Но тот всего лишь пошутил, а потому усмехнулся, подхватил его ноги под коленями, раздвинул их, согнулся, прокусил тонкую кожу на шее, где она переходила в плечо. Женское хихиканье рыжего Марса добивало, он постоянно начинал психовать, стоило снова выглянуть и посмотреть на их медленные забавы. Гаррет с оттягом, больно одарил парня шлепком по гладкому, мокрому бедру, так что остался красный след. Он загорелся, как, собственно, и весь Энферни, который вообще забыл про то, что сначала не хотел. Гаррет стиснул его щиколотку, вытянул ногу вверх и прикусил местечко возле косточки на ступне. Доминик ногой дернул, опять хихикнув, а потом расслабился, приоткрыл рот, запрокинул голову и закрыл глаза, только чувствуя. Андерсен оставил засос на этой косточке, а ногу уложил себе на плечо, вторую просто держал под коленкой, задрав почти к плечу. Его привлекало все, абсолютно все тело, не только отдельные его части, а потому хотелось не просто отыметь во все отверстия, но и подчинить полностью.

- Ты был бы обалденной шлюхой, - заверил он, просунув руку между округлых бедер, начав грубовато парня ласкать, а сам одновременно провел губами по его ноге снизу вверх, ткнулся носом под коленку, блаженно закрыл глаза.

- И ты то-о-оже… - засмеялся Энферни, помня о том, что у Гаррета шлюхи – больное место. Если не эрогенная зона, конечно.

- Нет, я серьезно, - Андерсен уже протрезвел, он усмехнулся, лизнул то же место под коленкой, Доминик вздрогнул от щекотки, двинул бедрами машинально, чтобы остановившаяся рука Гаррета не теряла время. А его нельзя было торопить и подгонять, потому что он вообще ее убрал, наклонился, загнув ногу «жертвы» так, что она прижалась к его торсу. Еще один багровый засос остался и под коленкой.

Но стоило отвлечься и оглядеться в поисках чего-нибудь, похожего на смазку, Доминик все взял под контроль, наехав на него, придавив и заставив расслабиться, успокоиться, подчиниться.

- Ты меня решил изнасиловать, да? А нельзя изнасиловать того, кто любит изнасилования, - он захихикал.

- Ты о-о-о-о-очень пьяный, - заверил его Гаррет, засмеявшись, за что получил легкую, но резкую пощечину, Доминик его оседлал, придавив к полу, но ничего больше не делая. Ему было все равно абсолютно до всех правил приличия, да и Гаррету хотелось только больше прикосновений, о морали он не размышлял.

- Я вообще никакой, - согласился Энферни, укусив его за нижнюю губу, спустившись до горла, прихватив губами кадык. Он с нажимом провел по худым бокам, ощупав чуть торчащие ребра, и вот его-то ногти царапались еще больнее, аж до крови, так что Гаррет словил кайф. Доминик сполз ниже, оказавшись у него между ног, он тронул так нравившийся ему череп в сережке пирсинга, пошевелил стержень в уже зажившем проколе, нырнул кончиком языка во впадину пупка, одновременно царапая внутреннюю сторону его бедра. Именно то место, где заметил заживший порез. Гаррета разносило, он стиснул зубы. В таком положении, да еще со стояком буквально на полвторого, ему было не то чтобы весело, но позитивно – точно. Доминик нагнулся так удачно, что хоть языком и шуровал там, где чувствительно, оставил пару засосов на бледном, плоском и очень жестком животе… Но даже он сам чувствовал, что истекающий смазкой ствол ему упирается в ключицы. В ямку между ними, постоянно соскальзывая и проводя по горлу. Гаррет так и завис, приподнявшись на локтях, рассматривая его, чуть двинув бедрами ради прикола. Доминик дернулся, выпрямился, ему не дали снова увлеченно замучить попавшегося в ловушку страстей мазохиста.

- Давай, вставай, - он усмехнулся, схватил дружка крепко за предплечье и вздернул следом за собой на ноги, толкнул к раковинам, прижался сзади, так что столешница давила парню на живот. Рассел обоих проклял за то, что теперь ему их стало не видно, только остались звуки. И он дико хотел бы увидеть, что именно они сопровождали.

Крем для рук с тем самым запахом алоэ Гаррет парню все же испортил, не просто проведя аккуратно по белой поверхности, а запустив в нее два пальца.

- Может, сразу? – Доминик даже растрогался, какая это была нежность. Нежностью это точно не было, просто Гаррет хотел поиздеваться, успокоиться немного, а заодно подготовить себе путь до небес.

- Заткнись, - попросил он, усмехнувшись, пьяный кикимор сладко осклабился, прикрыл глаза, опираясь руками о раковину, широко их расставив. Впрочем, ноги у него тоже были расставлены, как перед полицейским, поясница прогнута. Мышцы были неподатливые, а внутри оказалось туго, горячо и очень гладко. И совсем скоро стало так же влажно и скользко, как было с мисс Ду Мортье прошлым вечером, только намного лучше. Она не сжималась так, хоть и смущалась сильнее, а Доминик только вздыхал, вздрагивая в такт движениям пальцев, стискивал руками края раковины и был полностью поглощен ощущениями. Он чуть не кончил, но Гаррет это заметил и стал делать больнее, протолкнув с трудом еще и третий палец. Парень поморщился на несколько секунд, Андерсен его почти нежно взял свободной рукой за шею, заставив выгнуть ее. Перед зеркалом даже Энферни было стыдно, а ему в ухо еще и зашептали весело.

- Открой глаза и смотри на меня. Тебе же доставляет видеть, как тебя трахают? И не кто попало, а я, ты же МНЕ обещал это, да? Вот и отдавай, - он убрал пальцы, дал ему звучного шлепка по ягодице, а потом без предупреждения прижался вплотную. Парень как раз открыл глаза, так что Гаррет едва не кончил сразу же, позорно, лишь увидев выражение этих глаз. Доминик их из принципа больше не закрывал, хотя очень тянуло зажмуриться, он застонал почти беззвучно, вцепился ногтями в гладкую раковину, так что чуть не свернул их к чертям собачьим. Удовольствие мигом почти испарилось, но то самое, от его любви к боли, осталось. Пусть извращенное, но оно было. Он только нарочно, заставляя себя ловить удовольствие, сладко улыбнулся, прикрыл глаза томно, засмеялся утробно. И это было легко из-за того количества водки, которое в него залили.

- Надо же. А в Ясмина столько не влезло бы, - Гаррет засмеялся ему в ухо, прикусил мочку, а потом кончиком языка принялся это чувствительное ушко ласкать. Доминик не знал, на чем сосредоточиться, потому что ощущения были повсюду. И ладонь, сильно давящая ему на живот, чтобы чувствовать толчки внутри, тоже заставляла обращать на себя внимание.

Рассел все же не выдержал, высунулся немного, чтобы увидеть, что они делают, тут же вытаращил глаза и хотел утянуться обратно… Но Энферни его заметил, у него вырвался очередной смешок, Гаррет уловил направление взгляда и шепнул ему:

- Там что, кто-то есть?

Доминик молча кивнул, глядя в зеркало, он тут же дернулся, беззвучно охнув, попытавшись согнуться, но Гаррет его опять выпрямил, выгнул, заставляя откинуть голову себе на плечо.

- Ну и прекрасно. Пусть видит, как тебя прет. И кто тебя сегодня трахает.

- Пусть, - согласился парень весело, облизываясь, так что шевельнулась бусинка в верхней губе. Ему не хватало просто движений, ему нравилось, когда Гаррет почти выходил и снова сильно, резко вбивался до конца. В самом деле до конца, потому что Доминик не принимался пищать и скулить со словами: «Больше не могу, ой, больно», как тот же эмо. То ли у них были разные тела, то ли разная психика, то ли разные болевые пороги.

Гаррет решил остановиться. Нет, он натренировался сдерживаться подольше, сложно не натренироваться с почти регулярными кувырканиями в постели, в конюшне, в шкафу, теперь еще и в душе… Но ему не хотелось отпускать ненавистного «друга» раньше времени, хотелось замучить его до предела. Поэтому от раковины он его оттащил, перестав методично накачивать, толкнул под душ, так что почти высохшие волосы снова намокли, прилипли к спине. Доминик их томным, каким-то теплым и плавным движением убрал назад, чтобы не прилипали к лицу.

- И тебе вообще не стыдно?.. – Гаррет просто обалдевал. Нет, с себя он тоже обалдевал, но ведь он и не был девственником, ему можно было не стесняться, но чтобы в первый раз, да еще и с парнем, да еще и с детства знакомым парнем, под ярким светом, в душе, на полу, у раковины НЕ СТЫДНО?

- Вообще, - заверил парень, улыбнулся почти мерзко, шагнул к Гаррету, обнял его рукой за шею, без вопросов поцеловал, проталкивая язык глубже. Гаррет вместе с ним, прижав за талию, опустился на пол, привалившись к стене.

- Давай, залезай, чего сидишь, - фыркнул он, Доминик спорить не стал, раздвинул бедра шире, стоя на разбитых коленях. Если бы Гаррет не опередил его, грубо втолкнувшись без предупреждения, он бы еще и сам извращенно потрогал его рукой, направляя в себя. Но не пришлось, можно было просто опуститься, еле контролируя силу движений, чтобы не было так уж чересчур «приятно».

Рассел уже кончил, теперь он ненавидел обоих и себя заодно,  мрачно думая, что делать с неприятно мокрыми и остывающими штанами. Он решил, что когда эта парочка свалит, в душе останется он. И обязательно еще раз со вкусом на них вздернет, вспоминая именно эту картину. Он видел только выгнутую спину, упругую задницу Энферни, его раздвинутые ноги и скользящие при каждом движении по полу колени, его длинные волосы, прилипшие к спине, воду из душа, катящуюся по позвоночнику, смывающую пот сразу же. Гаррета видно было относительно, но стоило чуть подвинуться, и сразу все предстало в неплохом свете. Они целовались, они даже целоваться умудрялись извращенно. Доминик был пьян СОВСЕМ, а потому про стыд в самом деле забыл, сначала он просто позволял проталкивать язык в свой рот чуть ли не до горла, а потом они спятили окончательно, как в Манчестере. Правда тогда, в приюте, они еще не знали, что можно заниматься и «такими» вещами. Теперь же противный кикимор держал чужое бледное, мокрое лицо с катящимися по нему каплями воды в своих ладонях, высунул язык, как и Гаррет. Они целовались, даже не соприкасаясь губами, просто мерзко облизывая, щекоча чужой язык. Но в конце концов снова вернулись к засосу, как его привыкли воспринимать нормальные люди. Гаррет не успел сказать: «Врежь мне», Доминик будто прочел его мысли, отстранился и отвесил ему пощечину, а затем сжал пальцами челюсть и заглянул в глаза пьяным, мутным взглядом.

- Класс? Мне очень нравится, например, - он усмехнулся. Гаррет откинул его руку грубо, схватил за шею и выдохнул в рот.

- Класс. Мне тоже.

Доминик сопротивляться не стал даже тогда, когда ему стало больно от резких движений, подкидывающих его на чужих бедрах, даже когда ему в рот грубо протолкнули два пальца, заставив делать то же, что он делал прошлой ночью на лестнице. И он делал, потому что ему это тоже нравилось, нравилось чувствовать себя конченным извращенцем. Они не знали даже, то ли они такие извращенцы сами по себе, то ли решили стать еще противнее для подсматривающего за ними анонимного вуайериста. Наверное, и то, и другое.

- Придуши меня чуть-чуть?.. – прошептал Энферни, когда пальцы Гаррет убрал, чтобы парня поцеловать.

- Чуть-чуть?

- Можешь сильно. Если убьешь, тебе будет, что вспомнить, - на полном серьезе улыбнулся Доминик.

Гаррет веселился от души, раз уж им было так позитивно вместе, то почему нужно было это отрицать? Надо жить моментом, не секундой, с планами, конечно, с мечтами и целями… Но жить надо здесь и сейчас, а не когда-то «потом». Поэтому он решил, что шанс великолепный, упускать его нельзя.

Рассел рискнул опять высунуться, посмотреть на них, просто остолбенел. Он видел эти шутки с удушением впервые, так что ему стало плохо при виде выпрямленной спины, отведенных назад рук Доминика, которыми тот опирался о скользкий пол. Гаррет тоже спину выпрямил, взялся обеими руками поудобнее за чужую шею, обнаженную и доверчиво подставленную, начал медленно и постепенно ее сдавливать, не давая ни вдохнуть, ни выдохнуть вообще. Сначала Доминику еще было весело, а вот потом Андерсен аж чуть сам не зарычал, дернувшись. Его стиснуло, как в тисках, а потом снова чуть отпустило. Доминик двинулся вверх, потом снова вниз, он еще был в сознании, хоть и закрыл глаза так блаженно, будто был в раю. Он не мог дышать вообще, зато ощущения ловил просто дьявольские. Гаррет стиснул его шею сильнее, сжимая ее со злостью, будто правда хотел задушить. Он надавил ему собственными запястьями на плечи, опуская сильнее, до боли, но потом позволил снова подняться, так что мазохисту плохо стало от тесноты, которая уже вроде уступила место влажности и мягкости. Но вот, вдруг вернулась. Рассел умирал от стыда и любопытства, от страха и ужаса, от волнения за истеричного кикимора, который забился в агонии. Хотя, это больше было похоже на жестокий оргазм, потому что руки у него сами собой сжимались в кулаки, ногти впивались в ладони, оставляя кровавые полумесяцы на коже, бедра сами сдвигались. Гаррет его насильно опускал снова, встряхнул за шею, проверяя, в каком вообще состоянии «друг». Доминик был как раз на стадии, когда в панике начинают вырываться, но он не стал брыкаться, весь его страх выражался лишь сжатием мышц. Гаррет не удержался, поцеловал, как в прошлый раз, мертвый, безвольный рот с похолодевшими, приоткрытыми губами.

Парень отключился, дернувшись, еще несколько раз брыкнувшись, так что его тело извернулось, будто под сильным током. Гаррет отпустил его шею, подхватил начавшее падать бессознательное тело, обхватил обеими руками поперек спины, прижал к себе, пряча его лицо в свое плечо, ближе к шее. Он и сам стиснул зубы, дернулся, не ожидав, что это будет так сильно, такой жестокий контраст.

Рассел уполз в самый угол раздевалки, спрятался за последним шкафчиком, сев компактно между ним и батареей. Он шепотом, почти беззвучно матерился, костеря по полной программе «гребаных извращенцев, укурков, отморозков, озабоченных дегенератов». Сам себе он теперь казался четырнадцатилетней девственницей в белом платьице. Как минимум.

Гаррет же наводил в душе порядок, спрятал злосчастный крем-алоэ в ящик, зная, что никто его не возьмет. Ну какой нормальный парень станет мазать руки такой слащавой дрянью? Андерсен еще был немного в неадеквате, он вылил оставшуюся водку, выбросил бутылку в урну под раковинами, сам быстро принял душ, намотал вокруг бедер полотенце, и только потом решился прикоснуться к отключившемуся, выглядевшему мертвым «другу». Он так медлил не из отвращения, не из брезгливости, тем более, не из пренебрежения. Из легкой злости на самого себя, потому что стали видны все последствия их развлечений. Он поднял бессознательное тело, прислонил его к стене, нежно провел руками по нему, смывая пот, кровь из порезов, укусов, царапин, ссадин, сперму с живота, крем, собственную же сперму, стекавшую по бедрам. Доминик был никакой, совершенная кукла, так что после прилива нежности Гаррет его обмотал полотенцем приличнее некуда – от подмышек почти до колен. Он даже себе не мог объяснить, почему именно так. Чтобы никто не заметил кучи царапин, засосов и укусов? Чтобы Доминику было не холодно? Чтобы на него никто не смотрел?

Первое отпадало из-за полного наплевательства Андерсена на чужое мнение. Второе – из парадоксальности самого предположения, ведь Энферни был без сознания, ему было все равно на холод и жару. Начнись война – он бы и то не очнулся, но однозначно дышал. Слабо, но дышал. Так что, Нептуну пришлось признать – не хотелось, чтобы на использованное вдоль и поперек им самим тело пялился кто-то левый. Это было его тело, Доминик же сам обещал. Вот и все.

Рассел напрягся, когда услышал шаги, он аж испугался, что Нептун его заметит, но Гаррет был слишком увлечен. Он сначала уложил завернутого в полотенце «друга» на скамью, а потом принялся искать в своем шкафу хоть что-нибудь из одежды. Нашел не такие уж пафосные, самые обычные джинсы, футболку. А вот идти до прачечной по коридору пришлось босиком, потому что не было никакого желания совать ноги в мокрые кеды. Он вернулся, а Доминик лежал в той же позе, еще не спал, еще был просто без сознания. Рассел бесился, что нельзя вылезти, все конечности уже затекли, мокрые штаны вымораживали до припадка. Гаррет не поленился достать еще одно полотенце и вытереть мокрые волосы ненавистного кикимора, чтобы с них не лилась вода. Когда он его поднял на руки, как настоящую невесту, Роз чуть не помолился богу от радости, стоило закрыться двери, он сам метнулся в душ.

Он только подумал, что теперь и раздевалка, и душевая будут напоминать ему этот порнографический кошмар. И это ничуть не расстраивало.

* * *

Кермит просто потерял дар речи, Брэд вытаращил глаза, Эрик молча уставился на следы ремня на руках кикимора. Гаррет вообще делал вид, что все в норме, он вошел в спальню, радуясь, что по коридорам уже не бродили надзирательницы, остановился у двери, захлопнув ее ногой.

- Я не думаю, что он упал с лестницы, а ты его отнес в душ, а потом сюда, - протянул красавчик ехидно.

- Ты совсем долбанулся, да? Он что, умер? – Ясмин просто интонации потерял, голос стал бесцветным, глаза не могли отвести взгляд от такого нежного и милого в отключке кикимора.

- Если бы он умер, я бы его сюда не понес. Зачем? Показать, какой офигенный труп? – фыркнул Гаррет.

- Ты еще пьян? – эмо привязался, он ненавидел пьяных людей вообще. И сам не пил. Даже тогда, когда они сбежали и отжигали в караоке.

- Нет. Зато он – очень, - мазохист чуть подвинул руки, перехватывая парня поудобнее. – Мне тяжело, вообще-то. Он не перышко, так что наберитесь мозгов кто-нибудь, оторвите задницу от кровати и уберите покрывало, - он кивнул на кровать Доминика. Кермит сорвался первым, переживая за состояние подопечного кикимора, сдернул покрывало, сложил его аккуратно, отодвинул одеяло. Гаррет осторожно уложил «труп», поправил его волосы, заправил край полотенца так, чтобы оно не размоталось, накрыл тело одеялом.

- А теперь давай адекватно, по очереди, - Лайам приподнялся на локтях, вытряхнул из уха один наушник и выгнул бровь заинтересованно. – Вы помирились?

- Еще не знаю. Но было круто, - Гаррет с улыбкой, почти напевая попсу, принялся расправлять собственную постель.

- Ты точно уже не пьяный? – уточнил Ясмин.

- Да точно, точно, - мазохист закатил глаза. – Я в него почти полбутылки влил.

- ПОЛБУТЫЛКИ? – Ясмин вытаращил глаза.

- Полбутылки чего? – поинтересовался Кермит, как самый вредный и привередливый.

- Водки, - мрачно ответил эмо. – Этот урод нажрался водки и пошел спаивать его, - он ткнул пальцем в сторону Доминика. – Он спит или умер?!

- Он без сознания.

- Дай угадаю, вы опять прикалывались, - предположил Трампер, свесившись со своей полки.

- Он сам просил! – оправдался Гаррет. – Я тут ни при чем. Но было круто.

- А руки?

- Ремень, - парень пожал плечами.

- Кошмар! – Ясмин закрыл лицо руками. – Ты его изнасиловал!

- Если на то пошло, то мы друг друга изнасиловали, вообще-то! – Андерсен возмутился. – Ты бы видел, что это было! Хотя, нет, хорошо, что не видел, повредил бы свою детскую психику. Не смотря на то, что ты – шлюха, - он не упустил возможности нахамить. – Он по сравнению с тобой – просто антихрист. Трахается, как одержимый.

- Серьезно? – Лайам поднял брови, задумчиво изучая Энферни.

- Смотри в сторону, - мрачно попросил его Гаррет. – Он мне обещал, он вообще со мной договор заключал, и вы все это знаете. Так что даже не думай.

- Ремень – это круто, - поменял тему Лайам. Он отлично помнил, что Рассела тоже обезвредил ремнем.

- Я его потом почти сразу снял, потому что ему по мозгам бухло ударило, вообще спятил, - это звучало грубо и пренебрежительно, но с той интонацией, которой говорил Гаррет – просто нежнее некуда, восхищенно.

- И он тебе разрешил?

- Завтра сам у него спросишь, почему. Мне интересно будет узнать, - парень забрался под одеяло, хотя хотелось улечься с «другом». У него была удобная кровать, шире, чем у остальных, но черт знал, что ему взбредет в голову с утра, когда он протрезвеет, и ему станет плохо.

* * *

Расселу с утра стремно было смотреть вообще на всех Нептунов, но он их поначалу и не видел, он столкнулся с Сэнди и странно смутился.

- Привет, - третьекурсник улыбнулся солнечно, радостно, чуть сонно, протянул к Марсу руки, щурясь. – Спать хочу, пипец, - он как раз вышел из душа, еще был теплым и под одеждой угадывалось влажное тело, рыжему поплохело, он стоял у подоконника, дожидаясь его. А вот когда дождался, почему-то засмущался. Всему виной – долбанные извращенцы Нептуны, повредившие ему ночью мозги.

- Ага, - коротко отозвался он, быстро Блуверда обнял и сразу отошел. Сэнди не понял.

- Что случилось?

- Ничего не случилось, - парень дернул плечом.

- Нет, что-то случилось, -  Сэнди хотелось заныть: «Я тебя раздражаю, да?!» но он не стал. Ведь если даже раздражает, то никакого кайфа от услышанного «да» не получит. А если не раздражает, то тут же начнет, хотя бы из-за этого вопроса.

- Да просто тоже не выспался. Не могу, заколебался уже дрочить, блин.

 Сэнди засмеялся позитивно.

- Ничем помочь не могу. Нет, могу, конечно, но не стану.

Рассел закатил глаза, ухмыльнулся.

- Почему это? Дружеская помощь?

- Друзья друг другу не дрочат, - отрезал ставший куда приличнее и недоступнее Блуверд.

- Как скажешь, - Марс спорить не стал, но все равно смотрел на идущего перед ним по коридору до столовой малявку нехорошим взглядом. Он очень хорошо помнил, что ему не нравилось принуждение с Трампером, поэтому не стал бы грубо лезть и заставлять. Нет, у них еще были просто дружеские отношения. Но они длились уже довольно долго на взгляд Роза, так что пора было совершить  что-то такое, что показало бы Сэнди – они не просто друзья, Рассел хочет стать чем-то круче для него, чем просто друг и жилетка для слез и жалоб. Он только не знал как.

Он разрывался между собственным неприятным опытом принуждения и сумасшедше сладким опытом этих двух манчестерских извращенцев. Ведь они намного дальше ушли, чем Трампер с ним, но оба словили безумный кайф. И Гаррет – понятно, он мазохист, а теперь еще и садистом оказался… Но Доминик? Неужели это так приятно? Рассел не знал, что делать. Он даже себя выругал мысленно за то, что все мысли о сексе, потом понял – ему восемнадцать, он учится в мужском интернате, о чем ЕЩЕ могут быть мысли?

Особенно после такого кино.

С утра Нептунам было весело, все дожидались, когда же Доминик проснется. Он сел на кровати, уронил полотенце, осмотрел почти черные следы на запястьях, потрогал шею, поморщился.

- Боже… - голос был хриплый, скрипучий, Гаррет ему услужливо подогнал графин с водой, вечно стоявший на подоконнике. Причем подогнал он его без стакана, но Доминик выхватил, запрокинул голову и выхлебал аж половину, зарычал с блаженным стоном, вытер губы рукой, поморщился. Губа тоже болела, трещина на ней горела. Но круче всего горели царапины, укусы и самая стратегическая часть тела, так тщательно и методично разработанная вчера никем иным, как ненавистным Андерсеном. Придерживая полотенце, он еле встал, Гаррет с умиленной ухмылкой на это все смотрел, слушал маты и шипение, Доминик скрылся за дверцей шкафа. Он убрал полотенце, осмотрел себя в зеркале, закатил глаза и вздохнул. Ну вот, практически возвращение в детство, только резче, круче, больнее, жестче. И приятнее. Натянул трусы, как приличный человек, накинул футболку, со стонами расчесал спутанные волосы.

- А как я вчера пришел сюда?.. – задумчиво уточнил он, выглядывая уже в приличном виде, только замученном, похмельном и грубо затраханном.

- Он тебя принес, - сдал Лайам с усмешкой, показав на Гаррета. Тому стало стыдно, он никогда не хотел бы, чтобы кто-то узнал, что он очень благодарный и нежный на самом деле, не смотря на внешнее хамство и браваду. Но врать Доминику было бесполезно, он и сам знал, что Андерсен добрый в душе, как котенок. Эмо не понимал, почему они смотрели друг на друга не смущенно, почему они ВООБЩЕ друг на друга могли смотреть. Ему бы было очень стыдно, хоть он и делал все это все три раза почти в темноте. А по рассказам Гаррета, в душе горел яркий свет. Но эти двое запросто смотрели друг другу в глаза.

- Классно было, - Доминик улыбнулся довольно, сыто, растянулся с удовольствием на кровати. Он двигался медленно и плавно, понятно было, что от боли, но не было резких дерганий, криков, ругани: «Из-за тебя у меня все болит, сука!!!» и гримас.

Он повернулся на бок, согнул ноги, убрал руки между них, сжав их коленями. Такой симпатичный и сладкий, что даже Трамперу захотелось с ним понежничать, не то что Гаррету. Тот только вздернул бровь и хмыкнул.

- Теперь понимаешь Ду Мортье, эту дуру?

- Отлично, - Энферни засмеялся. – Ты у нас офигенно натренировался. Сейчас бы на тебя наши телки висли.

- Пошли они в баню, - Гаррет отмахнулся, сел на его кровать, хотя уже оделся, вернувшись из душа, только галстук осталось надеть. Он хотел его тронуть за голую ногу, на которой все Нептуны в легком шоке рассмотрели множество засосов, но не стал. Особенно впечатлили Лайама именно те два – на щиколотке и под коленкой. Второй он видел, когда Доминик вставал.

- Охренительно оригинально ты подходишь к делу, - он заржал, хлопнув Гаррета по плечу.

- Он у нас такой.

- Я бы рассказал, какой ты, - Гаррет закашлялся выразительно.

- Потом расскажешь, - Лайам тихо ему шепнул. – На литературе все равно скучно будет, вот и расскажешь. С самыми грязными подробностями. Ты же не против? – он взглянул на Энферни.

Тот улыбнулся, не показывая зубов, покачал головой.

- Пусть делает, что хочет, - он зевнул. – Мне по барабану.

Все аж застыли.

Все думали, что Гаррет возмутится: «Не понял?! Какого хрена «по барабану?!» Так думал даже Ясмин, но Андерсен просек прикол и не стал заморачиваться. Они любили друг друга терроризировать, так что не нужно было воспринимать это всерьез. Доминик сам сказал, что ему было отлично.

- Не пойдешь сегодня?

- Не хочу, - Энферни отмахнулся. – К экзаменам я уже готов.

Он не сказал, что не может долго стоять из-за боли, но все и так поняли.

- А в столовую?

- А как  я объясню Магде? – он фыркнул. – Типа, поесть я всегда готов, а учиться – болею? И не хочется. Тошнит.

- Ты залетел, - констатировал красавчик, заржав опять, даже эмо похихикал невольно.

- А то. Буду матерью одиночкой, - заявил кикимор «мечтательно», натянул на себя одеяло и решил спать дальше.

Гаррет потянулся пощекотать торчавшую из-под одеяла пятку, но она тут же спряталась, Доминик прищурился.

- Не трогай меня, - это было сказано таким мрачным и абсолютно серьезным тоном, что все опять вздрогнули мысленно. Что у них за отношения?

- Почему это? – Гаррет выгнул бровь. – Не ты ли вчера, пьяный в доску, отсасывал мне, а потом просил придушить, извиваясь на х… - вечно ему не давали договорить это слово, Доминик улыбнулся.

- Ну я. Ну и что? Я тебе обещал, что ни с кем, кроме тебя, не буду СПАТЬ. Я ни с кем, кроме тебя, и не спал. И не сплю, и не собираюсь спать. Но тебе же никто не говорил, что я с тобой буду?

- Секс – это секс? – уточнил Гаррет с усмешкой.

- Ага, - Энферни кивнул, а потом уставился на него в упор, ожидая реакции. Да и все ожидали.

- Как хочешь, - мазохист махнул рукой и, ничуть не расстроившись, ушел первым из спальни. По крайней мере, казалось, будто он не расстроился.

- А почему? – Кермит не удержался. Он не был фанатом гомиков, но стало интересно.

- Потому что он не заслуживает меня, - улыбнулся Доминик, как обычно, чуть надув губы капризно. – И он это знает.

- У тебя тело и душа друг друга не касаются, что ли? – Трампер хмыкнул.

- Касаются. Мне было клево, я же сказал. И я его люблю, - он вдруг признался, так что даже Ясмин потерял дар речи. – Очень люблю, вам такое даже не снилось, ваши влюбленности по сравнению с этим – просто фигня, слюни в сиропе. И я без него не могу жить, поэтому я здесь. Но с ним я не буду. Он недостоин ни Блуверда, ни тебя, Ясмин, ни меня. Ни даже тебя, Лайам.

- Что значит «даже» меня?! – парень возмутился.

- Ты его драл, а он так не любит. Он у нас любит быть сверху. Я это имел в виду, он не достоин даже того, кто хочет его.

- Какой ты жестокий. А вчера рыдал из-за него, - красавчик откровенно не понимал.

- Лучше пусть он меня иногда вот так трахает до тринадцатого, чем поддаться на его уговоры, а потом увидеть эту мерзкую поганую ухмылочку и услышать, что ему «надоело». Тем более, «это» он делает круто, - парень перевернулся на живот, обнял подушку и решил спать. Нептуны вздохнули, поняв, что тираду он закончил, и пошли рассуждать о сказанном в коридор, а потом и в столовую. Выйдя, Ясмин уточнил уже у Лайама.

- Ты тоже думаешь, что он не достоин?

- Он тебя изнасиловал.

- Ты тоже. Но я же на тебя не обижаюсь.

- Но я-то случайно. И я не хотел тебе ничего плохого сделать.

- А он по-другому не умеет, есть же люди, которым это в кайф. Вон, Энферни такое любит. Но правда, я не думаю, что он такой мерзавец. Он бывает циником, лицемером, но он просто развлекается. А сейчас, по-моему, это не просто развлечение.

- Он Сэнди тоже защищал ото всех поначалу.

- Это гордость, - Ясмин поморщился скептически. – Если у него что-то есть, будь это ты или кто-то еще, он всем надает люлей за это. А теперь он просто даже не претендует, а все равно взбесился вчера. Причем наорал НА ТЕБЯ, а ты его друг.

- Бывает, - но Трампер тоже задумался. 

- Думаете, он не сдастся? Я про Доминика, - Кермиту тоже было интересно. – Он же сказал, что любит.

- Это плохо, - Ясмин покачал головой. – Раз сказал, значит признает и точно знает, что любит.

- И что плохого?

- Значит, даже не смотря на это, не сдастся.

- И покончит с собой? – недоверчиво фыркнул Брэд.

- Блин, вот идиот, - Лайам опять вздохнул. – Чисто баба. Стерва. «Я его люблю, но он меня недостоин, поэтому не буду с ним, хоть мне без него и безумно плохо и больно. Лучше уж я умру и сделаю больно еще и ему». И вся эта хрень при том, что можно быть просто вместе и балдеть друг от друга, - Лайам завернул в столовую и просто закатил глаза. – Я его не понимаю.

- А я понимаю. И Сэнди наверняка понимает, - шепотом, потому что они проходили мимо стола Венер, возразил эмо. – Представь себе, любишь человека безумно, он тебе отвечает, вы вместе, все хорошо. А потом он резко тебя посылает, отрубает все пути, да еще и унижает, опускает при всех. Ты видел, как он это делает, - Ясмин не знал, ненавидит он Гаррета за это или уважает. Ведь даже благодаря своему максимализму Андерсен был неспособен продолжать скучные, холодные, «семейные» отношения. Он не презирал быт, он бы запросто смог ужиться хоть с мужчиной, хоть с женщиной, причем любого возраста. Главными условиями были страсть, чувства, эмоции, буря в стакане, как бы. Если этого не было, он просто бросал, рвал все.

- Его не изменить. И вообще, Энферни его, по-моему, любит даже таким. Он просто боится, что Гаррет его разлюбит.

- Логично! – Ясмин хлопнул себя по бедрам. – Удивительно, блин, да? Конечно, боится.

- Посмотрим, сами разберутся, - Друри их одернул, сел за стол, Гаррет сидел мрачный. Из спальни он ушел весело, но сейчас погрузился в депрессию.

- Бесишься? – ухмыльнулся Ясмин впервые ядовито по отношению к нему.

- Что ему не нравится?

-  А он тебе нравится?

Гаррет завис. Пора было признаться.

- Нет, блин, просто так его отодрал и утром полез, ага. Прикалываюсь я так.

- Кто тебя знает. Он стабильный.

- А я – нет, что ли?

- Ты придурок. А стабильные не любят, когда их обманывают и бросают придурки. Ты прикинь, НАСКОЛЬКО ты придурок, что он предпочитает просто иногда с тобой спать, обещает тебе больше ни с кем и никогда этого не делать и хочет тупо сдохнуть, а не связываться с тобой.

- Он тебя любит, -  Друри пояснил эти грубые слова. Гаррет остолбенел, тупо приоткрыв рот и глядя то на одного, то на другого, то на третьего, то на малышню, тоже подло согласную со старшими.

- Вы гоните.

- Он сам сказал, когда ты ушел.

Гаррет чуть не вскочил, чтобы метнуться обратно, но Лайам его осадил.

- Расслабься. Он сказал, что лучше умрет, чем с тобой будет.

- Да почему?! – Андерсена затрясло от злости.

- Да уж, удивительно… - заметил ехидно Рассел из-за соседнего стола. – Ты же его чуть насмерть не за… Ну, ты понял.

- Так это ты там стоял, мудак! – Гаррет сверкнул глазами и ткнул в его сторону пальцем. – Я знал, что это ты… - он прищурился.

- Чуть не умер, вы конченные извращенцы.

- А ты бы ушел и не смотрел.

Нептуны заржали, Марсы тоже захихикали, Рассел смутился.

- Его устраивает все, кроме твоей тупости, - пояснил эмо злорадно. – И с тобой теперь никто не будет. По крайней мере, здесь, в Стрэтхоллане. Потому что теперь все знают, какой ты урод, как ты бросаешь и унижаешь. А он тебя знает еще дольше, чем мы, так что он тебе точно никогда не поверит.

- Я так делаю с теми, кого не люблю! – Гаррет возмутился, он еще пытался отстоять свою точку зрения, свой принцип, но уже понял, что попался. Просто влип, и теперь не работают старые конструкции. Больно понимать, что человек, который тебе нужен, тоже любит тебя, но просто не верит и поэтому не хочет быть с тобой. И нельзя этого изменить, потому что он знает тебя с детства, и его невозможно обмануть, не смотря на то, что он готов верить всем словам, всем нежностям и даже грубостям.

- Не нравятся собственные идеи, не высказывай их, - оборвал его Ясмин его же фразой. Гаррет подавился, сел обратно и успокоился, перестав быковать.

- Ну и что, - он буркнул, опять напомнив капризного мальчишку. – Ну и хрен с ним. Сам себе проблемы создает. Любит-не любит, хочет-не хочет. Пусть сначала сам разберется.

- Помочь ему не хочешь? – Лайам все же не удержался, он уже не был таким тупым циником, как раньше, а на примере этих двоих насмотрелся достаточно. Если человек не безразличен, его нельзя оставлять одного, самостоятельно разбираться с общими чувствами. Нужно помочь ему, сказать что-то, показать свои чувства, высказать свое мнение, поговорить по душам, признаться в чем-то. И тогда уже решать – нужно это все обоим или нет.

- Все еще думаешь, что любовь – самообман? – ухмыльнулся Ясмин издевательски, ему  почему-то нравилось добивать тихо ломающегося мазохиста, который терял опору из своих дурацких принципов. – А взаимная – взаимный обман? Он-то не врет, хотя ты говорил, что ему верить нельзя. Это ты его врать научил, это ты во всем виноват вообще.

- Да, я мудак! Ну и что теперь?! – Гаррет огрызнулся.

- Ничего. Просто хотел узнать твое мнение о любви.

- Любовь – дерьмо, - буркнул Андерсен, глядя в тарелку. – Либо вообще нет, либо так хреначит, что лучше бы не было.

Рассел слушал их и пытался разобраться, нагулялся ли он, достаточно ли сделал в своей жизни ошибок. Ведь не хотелось оказаться, как Гаррет, сидящим у кучи разбитых сердец, которые он небрежно выкинул, растоптав, посмеявшись над ними. Причем сидеть возле этой горы прямо перед человеком, которого на самом деле любишь, который держит в руках твое сердце и решает – выбросить его или нет. Андерсену было еще хуже, его сердце просто не хотели брать. То ли Доминик не хотел его брать, то ли давно забрал, но спрятал куда-то в сундук и не трогал. Ни себе, ни людям, он тоже был эгоистом в какой-то мере. Но он не был виноват в том, что Гаррет любил своей извращенной любовью именно его.

Роз не мог никак понять насчет Сэнди – всего лишь симпатия это или что-то серьезное, это жалость смешанная с недостатком внимания и секса, страсти, нежности, или настоящее чувство. Может, все так и начинается?  Может, у Гаррета с Домиником тоже так начиналось? Просто общение, все ближе и ближе, все лучше и лучше узнавая друг друга. Они знакомы были все восемнадцать лет, дружили лет пятнадцать, а теперь снова сошлись и оказались рядом. Но Доминик решил, что не вместе. Рассел не хотел, не хотел, не хотел быть на месте Андерсена, не хотел ненавидеть себя, а видно было, что мазохист именно себя ненавидит. Роз не хотел жалеть о сделанном, о своем имидже и образе, который все видели и уже не могли воспринимать его иначе. Он не хотел жалеть о нанесенных людям обидах, ведь с Лайамом у них все просто растворилось, почти не начавшись, к Ясмину была обыкновенная симпатия, смешанная с любопытством и желанием. А что было с Сэнди? Стоило ли решаться на что-то серьезное? Он же умрет, он младше, ему было больно из-за Гаррета, а если его предаст тот, кто практически утешил и вылечил от этой боли, Блуверд просто покончит с собой. Рассел не преувеличивал, просто он бы не пережил, предай его человек, который сам говорил, что будет все хорошо. В четверг они уже уезжали: Грэг, Лайам, Гаррет, Доминик и он сам, Рассел. И он то ли завидовал манчестерским придуркам, что они окажутся вместе на свободе, в городе, с деньгами, делая, что вздумается, то ли он им сочувствовал, ведь будет так досадно, если даже эта свобода не заставит их быть ВМЕСТЕ, а не просто «рядом». Он не хотел уезжать даже, но целая неделя без Блуверда помогла бы решить – стоит просто быть милыми друзьями или же собраться с силами, взять все в свои руки, проявить инициативу?

- Чего тебе так всралось, чтобы он с тобой был? – Ясмин не унимался, ему нравилось быть, как Гаррет, даже  хуже, нравилось ковыряться в его ранах, причинять боль, смотреть на него.

- Тебя не касается.

- Ты же просто хочешь, чтобы он сказал «да», обрадовался, а потом ты посмеешься, поймешь, что победил, как обычно, и остынешь. Бросишь через какое-то время, когда наиграешься. Ты лицемер и ничтожество, ты же сам знаешь. И он знает, он нам это сказал, а все уже попробовали. Ты даже Лайама так же бросил, наигравшись, найдя новую игрушку. И игрушку бросил. И меня бы бросил, не пойми я все раньше. И Доминика бросишь.

- Откуда тебе знать, брошу или нет?!

- А ты скажи, что не бросишь, - эмо фыркнул. Гаррет прищурился.

- Если я это и скажу, то уж точно не тебе.

- Тебе никто не верит. Ты не любишь его, ты просто опять загорелся, а потом погаснешь. Лучше дай ему умереть, а? Он уже все решил, это же серьезно, ты его достал, он не может больше. Это тоже человек, ты не единственный живой тут! – Ясмин разозлился, он просто понял, как больно ему было, когда его считали тупой картонкой на бэк-стэйдже чьей-то жизни. Он же тоже был живой, у него были чувства.

- Да пошел ты знаешь, куда?! – Гаррет все же сорвался, заорал, наклонившись вперед, чтобы было выразительнее, но еще не вскакивая с места. – Если я над тобой поржать хотел, то это не значит, что хочу и над ним просто поржать! Он – не ты, ты просто тупая, ничтожная, дешевая шлюха! Тебе неизвестно, что такое «любовь» вообще, так что не смей рот раскрывать и мне диктовать, как жить!! Ты не понимаешь, что я к нему чувствую, что он для меня значит! И вообще, может, я просто хотел забыть про него! Потому что мне было стыдно, да, я урод, тварь и мудак, сволочь, скотина, ненавижу себя за то, что я так поступил! И потому что я слабак, трус, придурок, повелся на эту тупую овцу, а про него забыл! А он все равно не забыл… Он ни с кем мне не пытался отомстить, а ты сразу метнулся по мужикам, стоило Мафферсу тебя отшить! Потому что ты вообще никто, ты пустое место! Я ненавижу себя, и что мне теперь делать?! Вот на это ты можешь мне нормально ответить?! Я сам себя могу унизить и обхамить, но помочь-то мне никто не может! Друзья, блин, называется… Да, мне дерьмово, я скотина и козел, он мне не поверит, а я знаю, что не поверит. И его нереально получить, понимаешь ты это?! Ты не понимаешь, какой он! И какой я, ты тоже не понимаешь! Ты вообще ничего не знаешь о любви, - он орал тише, тише, пока не начал истерично шептать, закрыв лицо руками. Ясмин подавился своими ехидными словами, понимая, что в этот раз Гаррет прав, что обижаться не на что, но все равно было обидно.

Магда молчала, изредка косясь на мисс Бишоп, которая еле заметно улыбалась и делала вид, что ничего не слышит. Учителя решили, что ей лучше знать, и не стали возмущаться, концентрировать внимание. В конце концов, всплеск эмоций – не нарушение правил. Магда закашлялась неожиданно, чтобы ненавязчиво намекнуть Гаррету, что лучше заткнуться. Она сделала это не потому, что не хотела слышать его признаний, а потому что в арке застрял все же решивший пойти на уроки кикимор. Он стоял, скрестив руки на груди, слушал все это, два раза поправил волосы, стараясь не обращать внимания на то, что вся столовая пялится то на него, то на психованного мазохиста. Гаррет этого не видел, Нептуны вообще смотрели только на друга. А когда заметил Сэнди, он только вздохнул. Он уже не злился на Гаррета, но был впечатлен, он белой завистью завидовал Энферни. Нет, не хотел снова быть с Андерсеном, но завидовал настоящим чувствам, которые впервые сквозили в его истерике. Рассел смотрел на Блуверда, так что проследил его взгляд и тоже заметил Доминика в арке.

- Заткнись, - закашлявшись, как и Магда, посоветовал он.

- Я сошел с ума. И никто мне не верит. И я полное чмо, ничтожество, отстой и подонок, сука, мерзавец, тварь, предатель, - Гаррет чуть не заревел. – И, блин, сдалась мне эта дура тогда…

- Зачем ты тогда пытался забыть? Извинился бы.

- Думаешь, он простил бы? Он никогда не простит, ты его не знаешь, он никого и никогда не простит, он все зло помнит, которое ему сделали! И он мне вообще никогда не поверит. И сколько бы раз я, блин, не…

- ЗАТКНИСЬ, - Рассел подавился очень громко, рявкнув это слово.

- Сам заткнись! Сколько бы раз я его ни тра…

Столовая зашлась кашлем, будто была эпидемия гриппа, или все массово начали страдать бронхитом. Конец слова потонул в шуме, несколько надзирательниц заругались, но большинство только прислушивались, не собираясь упрекать двух парней, которые любили друг друга еще давно, еще в другом приюте, буквально в другом мире. Мисс Бишоп отстраненно показалось, будто в этом веке все перевернулось, будто биологическим сыном ее нового тела был Гаррет, но в нем жила душа совсем даже не ее настоящего сына. В нем была наглость, горячность, максимализм, жестокость, но доброта, искренность к настоящей любви. Будто в этой жизни Хэйдан вдруг решил оказаться ее сыном.

И однолюб, капризный тихушник, тайный садомазохист, ехидный любитель поиздеваться, честный, верный, самоотверженный и на все готовый ради любимого человека Доминик показался до боли знакомым. Он не способен только был переступить через свою гордость, прямо, как Ромуальд. И все равно любил.

- …Он все равно будет сам по себе. Он невероятный просто, - в голосе Гаррета засквозила легкая, сумасшедшая нотка фанатизма, она наконец прорвалась сквозь стены его равнодушного вранья. – И если не захочет, со мной не станет даже разговаривать.

Доминик ушел незаметно, так что Магда просто опешила.

- А чего он ушел?.. – она шепнула мисс Батори, та просто пожала плечами, не удержавшись, улыбнувшись. Пусть это извращение, но чувства искренние, а значит, это не нарушение правил. Любить никто не запрещал.

* * *

На репетиции после уроков, на которые шокированный Энферни так и не пришел, Гаррет делал вид, что ничего не случилось. Играл, послушно выслушивал инструкции мисс Батори, подстраивался под всю группу, просто дико мечтал о том, чтобы поездка не оказалась бесполезной. Потом он сел на подоконник рядом с Кермитом, потому что возле микрофона встал Трампер, второй взял и сел вместе с ним Доминик. Он вставать вообще не хотел и не собирался, а Магда с мисс Батори не хотели задумываться, по каким причинам.

- А классно он поет, - заметил очкарик, глянув на мазохиста. – Правда? Хотя, ты же ненавидишь французский, - они с Ясмином засмеялись.

Гаррет обиделся и ушел подальше, к Робину, который улыбнулся ему позитивно.

- Судя по всему, вчера совет про водку ты все же воспринял всерьез…

- Судя по всему, да. И хрен знает, зря или нет.

- По-моему, не зря, - Робин пожал плечами. – Я этого не понимаю. Ну, мужики, все такое… Но он  странный, он не как тот же Трампер ваш. Так что, думаю, не зря.

- И откуда ты все знаешь?

- Ну, ты так орал сегодня, сложно было не понять.

- А, точно… Блин, вот тупой… - Андерсен был весь разбитый и никакой, он себя не мог заставить собраться.

- Он слышал, - сдал Тэкер вдруг, глядя на поющего с закрытыми от усердия глазами кикимора.

Гаррет вытаращил глаза.

- Ты гонишь.

- Нет, он стоял там. Тебе все шикали, говорили «заткнись», а ты не слышал.

- Твою мать… - парень закрыл лицо рукой, зажмурился. – Вот тупой… Боже… Ну за что  я такой даун…

- Зато теперь он знает. Дай ему подумать, все такое. Не знаю, что в таких случаях говорят, но реально, все будет нормально. Вы же уезжаете послезавтра?

- Ну, да, с утра.

- Вот. Везет вам, - Робин вздохнул.

- Зато вы быстрее на море окажетесь, - Гаррет усмехнулся.

- Это точно, - парень улыбнулся в ответ, по-прежнему глядя на Доминика. – Он раньше так не пел. Ни на концерте, ни тут. Ну, я же слышал его в первый раз тогда. По-моему, он просто песни учил, а больше ничего. А сейчас как-то… Ну, искренне, наверное, - он обратил внимание Нептуна на это, и Гаррет вдруг сам понял – раньше Энферни не пел от души. Он мог проникновенно стонать в микрофон, заставляя плакать всех, кто слушал, особенно, если эти кто-то были женского пола. Но сам никогда не плакал, не улыбался всерьез на сцене. Сейчас же даже Трампер увлеченно смотрел на его лицо, подпевая, сексуально вздыхая во второй микрофон и тихо наигрывая мелодию. Картавое «р» французских слов, и то получалось у мерзкого кикимора просто отлично, половину окончаний он проглатывал, но слушать было приятно. И выражение лица у него было почти эйфорическое.

- Вас точно возьмут, - пообещал Робин Гаррету. – На прослушивании, я имею в виду. – Ты потрясающе играешь, у тебя голос необычный. У него еще круче голос, Лайам отлично поет, а без Роза и Мафферса вам никуда. Вас возьмут. Просто не могут не взять, - он вздохнул.

- Жаль, что я дерьмово знаю французский, - Гаррет вздохнул.

Сэнди, стоявший за спиной у Рассела, покосился на него, вздохнул, посмотрел на Марса и все же подошел к бывшему.

- А нефиг было сваливать на меня домашку.

Гаррет аж не поверил, что Блуверд с ним заговорил после всего. Они не смотрели друг на друга уже несколько недель после того припадка в коридоре, но тут Сэнди вдруг заговорил с ним.

- Слышал песню «Спаси меня», немецкую? – уточнил он, тоже рассматривая Энферни и думая, что не ненавидит его. Точно, уже не ненавидел ни того, ни другого.

- Слышал, - с немецким у Гаррета проблем точно не было.

- Там еще поется, типа «Сохрани меня, спаси меня, будь со мной»? – нахмурился Робин, пытаясь вспомнить.

- Ну, да, - Сэнди кивнул. – Вот это, считайте, французская версия той песни. Только прикольнее.

Гаррет усмехнулся.

- Охренительно объяснил.

- Как мог, - парень чуть обиженно пожал плечами.

- Нет, я серьезно. Намного понятнее стало.

- Ну ладно тогда, - Сэнди передумал злиться, неловко ему улыбнулся. – Хотя, все равно француженка ушла, теперь тебе французский не понадобится. Мисс Бишоп уже решила, какой язык будем учить на следующий год?

- Не знаю, - соврал Гаррет. – Но я думаю, что немецкий, - он ехидно осклабился, бывший блондин улыбнулся, закатив глаза. Он так и знал, что это Гаррет виноват был в уходе мисс Ду Мортье.

* * *

Прослушивание прошло ужасно. Так думал Гаррет, хотя и без его пессимистических заявлений всех колотило. Спели, сыграли, продемонстрировали самих себя они отлично, это было фактом, но шок и адреналин не проходили даже к  вечеру, хотя прослушивание было утром. Это снимали на видео, чтобы потом показать по одному из главных каналов, так что под вечер у парней начался массовый припадок.

- Когда будет ответ? – Лайам начал тыкать в плечо Мафферсу, тот отмахнулся нервно и буркнул.

- Они сказали, что поговорят с мисс Бишоп, если что.

- Но нам уже есть восемнадцать! Некоторым, - уточнил Рассел.

- Это еще недостаточно, она за нас отвечает, - вздохнул Грэг. – Господи, у меня все конечности трясутся, как я не перепутал клавиши?!

- А как я не разломал все? – усмехнулся Рассел, хотя и его порядочно колбасило. Третий день в большом, шикарном городе стал для них адом, предыдущие два полны были нервов и репетиций. А вот теперь Гаррет решил выдвинуть предложение.

- Может, пойдем, нажремся?

- Я не пью, - сразу отбрыкнулся Доминик, которого мазохист вообще больше не трогал. Он сам себе мысленно поклялся, что пока Энферни ему не поверит, он больше не будет его насиловать. В конце концов, перед прослушиванием времени даже на эти глупости не было, никакого обещания не надо.

В общем-то, после этого «Я не пью» они с тупым хохотом и отправились в клуб. Встретиться договорились в отеле, очень приличном отеле, где занимали два номера. Все равно парням их возраста не нужны отдельные номера, не будут же они девок таскать? Не должны, не имеют право, рано еще. Кто же знал, что двоим из них, как минимум, девки не нужны?

Лайам с Марсами отправился к одной барной стойке, манчестерские извращенцы – к другой, у противоположной стены, потому что там было меньше людей. Пробиться к бармену не получилось даже у агрессивного Андерсена, зато Доминик проблему решил быстро. Он уточнил, чего именно Гаррет хочет, не удивился, а потом просто взял, растолкал в стороны двух здоровенных мужиков у стойки и запрыгнул на нее, так что животом и грудью прижался к холодной, сверкающей поверхности. Аппетитный зад, похожий больше на девичий, остался оттопыренным, длинные ноги еле стояли на полу. И то, для этого Энферни пришлось встать на носочки. Смотрелся он неплохо даже на взгляд  Мафферса, а уж мужики у стойки и вовсе не сразу поняли, что эта высокая девка с неплохой внешностью – парень. Остроносые казаки, прибавившие роста каблуки, красные штаны, обтянувшие зад и ноги, черная тряпка на торсе, лишенная каких-либо лямок, не говоря о вороте и рукавах.

- Гаррет! – он позвал, когда уже нахихикался с барменом, а Андерсену свело зубы при виде мужиков, которые обсуждали красовавшийся между ними зад на стойке.

- Чего тебе?.. – буркнул он.

- Вытащи меня отсюда, - парень засмеялся, потому что руки у него были вытянуты, на пальцы надето четыре кружки пива, в своеобразном «декольте» - соломинка. Гаррет все же подошел, демонстративно, на показ мужикам приобнял «друга» за талию, стащил со стойки, так что Доминик выпрямился, и мужиков дико затошнило – у девицы не оказалось никакого бюста. Более того, штаны у нее топорщились спереди как-то совсем неправильно, оба любителя молодых девиц отвернулись, а парни отошли к столику без стульев.

- Ты собираешься дуть пиво через соломинку? – уточнил Гаррет, с ужасом на него глядя.

- А что?

- Тебя разнесет с полпервой, на вторую не хватит.

- Хватит, не парься, - Доминик отмахнулся. Но потом он решил танцевать, так что Гаррет остался на месте. Его не торкало беситься в толпе потных, долбанутых идиотов, в совершенно чужом городе. Причем, нервы насчет прослушивания мешали отрываться по полной. Его начало трясти только минут через десять после ухода дружка, в пиво явно закинули если не экстази, то сульфат.

Лайам с Марсами клеили девиц на другой стороне огромного зала, танцпол вообще был в углублении, нужно было спускаться на целых пять ступенек, зато всех танцующих было отлично видно, и они не мешали отдыхающим возле стоек и столиков людям постарше.

- Ну и дуры… - Грэг проводил взглядом двух малявок, которые испугались их внимания, хотя сначала были очень даже не против. Рассел амбициями не сверкал, он почему-то подумал, что Сэнди этого не оценил бы. И сразу поставил себе диагноз – влюбился.

И он первым заметил ярко-красные штаны, белые плечи, открытые руки и длинные волосы. И все это мелькало почти в центре толпы, в раздвинувшемся круге.

- Фига себе, кикимора ваша прется, - Грэг подавился, точно так же, круглыми глазами, держа в руке высокий бокал с пивом, глядя на одного из Нептунов.

- Интересно, а Гаррет видит?.. – Трампер ухмыльнулся и поискал взглядом Андерсена, он должен был быть у противоположной стены. Но мазохист куда-то смылся, он как раз занимался тем, что тратил деньги, щедро выданные на неделю СЧАСТЬЯ и СВОБОДЫ мисс Бишоп. Причем, ему она по секрету выдала куда больше, чем остальным, стоило только надавить на факт материнства. Но это было не так уж важно, учитывая, на что именно Гаррет тратил деньги. Он и так уже накупил шмотья, всяких побрякушек, одну даже до сих пор не показывал никому, это был адский секрет… А на оставшиеся только что приобрел ничто иное, как… Впрочем, называть вслух тоже не стали, всем и так ясно было, что это такое. Ну надо же как-то еще раз соблазнить недоступного и неприступного кикимора?

Гаррет был занят, а Лайам и Марсы пошли орать ближе к невысокому заборчику, оплетенному светящимися трубками, чтобы лучше видеть изгаляния Доминика и парня, который вдруг начал его клеить, забив на половую принадлежность. Глядя на Энферни, о его принадлежности почти забыл даже Грэг, а красавчик предположил.

- Он обдолбался, что ли? – и засмеялся. Рассел улыбнулся, глотнул из своей бутылки и хмыкнул.

- По-моему, реально обдолбался. О, вон, смотри, Гаррет идет, - он кивнул на темноту, дверь мужского туалета, из которой только что вышел Андерсен. Он что-то быстро убрал в карман, вернулся к столику с оставшимся там пивом. Доминику явно было очень жарко, раз обе его кружки были пусты, а соломинка валялась рядом. Последнюю кружку Энферни выхлебал почти залпом, шарахнув ей по столу, вытерев рукой подбородок, по которому стекли две струйки. И он вернулся на площадку, чтобы продолжить беситься с каким-то галимым негром. Гаррет на это дело смотрел-смотрел, глазам своим не верил. Где он научился ТАК себя вести?.. Его просто прошибло от того, что этот извращенец никогда ему не изменял, всегда хранил верность, как и обещал, да и не собирался изменять. Кажется, не собирался. Черный парень с белой дюрагой и в огромной куртке с какой-то лабудой на груди и спине, обтирался о него очень уж настойчиво. Штаны у него были суровые, и он постоянно поправлял их содержимое, закатывая глаза, показушно помахивая на себя рукой, будто ему безумно жарко лишь от танцев сошедшего с ума кикимора. Черные пальцы, унизанные перстнями сомнительного происхождения, то и дело норовили прикоснуться к извивавшемуся телу, так что Гаррета затрясло, он взял еще кружку у бармена и отправился к найденным в зале друзьям.

- Его колбасит, - Лайам заржал, увидев лицо мазохиста.

- Пусть колбасится, - отмахнулся Гаррет, но как-то неубедительно. Он мрачно облокотился о заборчик, рассматривая эти свистопляски. Тяжелая, «золотая» цепь на шее черномазого гада его дико бесила, его огромный рост и плечи шириной почти в метр вымораживали. А морда, как у танка, с масляным взглядом на отрывающегося певца – тем более. И самое гадкое – Доминику это внимание безумно нравилось, просто подогревало, распаляло, хоть он и не считал это чем-то серьезным. Пошутить, поржать – это он умел, а вот парень-дюрага был очень даже серьезен. Этот город был большой, шумный, а потому в нем уже давно всем было плевать, кого, куда и за какую сумму драть.

Лайам сунул два пальца в рот и засвистел, проорал что-то, типа «Энферни – ты лучший!!!» Рассел подавился пивом и загоготал, как лошадь, Мафферс чуть не свалился через заборчик, а Гаррет еще сильнее помрачнел. Он не ожидал, что этот зеленый тихушник будет такое творить. У него даже руки всегда были пристроены, а когда он закончил обжиматься с черномазым, оставив его просто за своей спиной, как защитную стену, он принялся извращаться окончательно. Левой рукой гладя себя по боку, ни на секунду не останавливаясь и не переставая двигать бедрами, правую руку он запустил в волосы, приподнимая их пышнее, искоса глядя еще на одного «мастера брейк-данса», стоявшего неподалеку. Парень не устоял перед этим взглядом, тоже выбился вперед, только остановился спереди. Трампер орал и плакал от смеха, Марсы ему вторили, Гаррет опустил голову и смотрел в пол, обещая себе, что убьет либо обоих уродов в дюрагах, либо самого Энферни. Который, кстати, вообще сдурел, постепенно опускаясь, сгибая колени, но не переставая дергаться. Бедра у него были раздвинуты ну совсем неприлично, как у стриптизерши. Да и на ту внимание обращать перестали, когда на площадке началось такое месиво.

- У-у-у-у-у, Стрэтхоллан рулит!!! – взвыли Марсы хором с красавчиком. Тут же неожиданно активизировались девчонки, приехавшие из женских школ на то же самое прослушивание. Не узнать победившую мужскую группу было сложно, название интерната их пихнуло вперед, и вот, Гаррет остался почти один, наблюдая за этой несправедливостью. Волосами своими Доминик красоваться любил, недаром же он так за ними бережно следил и ухаживал. А вот теперь, дергаясь, расставив ноги, держась за собственные голые тазовые косточки, он тряс этими волосами по кругу. Руки, верхняя часть спины, шея, плечи и ключицы у него уже блестели, так ему было жарко. Парень-дюрага схватил его, когда Энферни выпрямился, лихо откинув рукой волосы назад, чтобы не мешали, его немного кружило, зато вокруг все выли от восторга.

Гаррет сорвался, метнулся к этим двоим на площадку, прервал начавшийся съем его «друга», схватил его за руку и поволок подальше.

- Все, мы идем в отель.

- Не хочу в отель, - Доминика трясло, глаза сверкали, скулы покраснели, как от водки в душе. И он был такой веселый, такой веселый, что Гаррет чуть не заразился.

- Смотри, что у меня есть, баран, - Гаррет вытащил прозрачный пакетик из кармана, потряс им перед лицом заклятого дружка, Доминик остолбенел. Это был шприц. Один, тонкий, с ярко-черной шкалой и делениями, с тонюсенькой иглой, закрытой пластиковым чехлом. Подумаешь, они ведь друг другу доверяют, можно и из одного.

- Покажи?! – Энферни не поверил, что у мазохиста есть еще и то, что в шприц можно заправить.

- В отеле покажу, - парень его все-таки потащил.

- Нет, хочу здесь! – Доминик вырвался, выдернул свою руку, но наклонился к Гаррету и зашептал ему в ухо весело, задыхаясь еще от танца, не в силах восстановить дыхание и сердцебиение. – Пошли лучше туда, в туалет, там все равно кто-нибудь точно знает, как это делать.

- А как мы возвращаться будем? – Гаррету тоже захотелось, но мозги еще работали.

- Да плевать, - парень махнул рукой пофигистично, первым метнулся к темной двери, так что только звякнула  цепочка, продетая в шлейки его штанов вместо ремня. Как давно и дико они хотели попробовать нормальную, шикарную, жесткую наркоту. Это было что-то, типа одноразовой цели, не мечты в целом «стать наркоманами», а просто попробовать. Один раз. От одного раза ничего не будет.

Особой наукой это не было, девица с полувыбритым черепом была только рада помочь, сама она была тоже не совсем адекватной, так что через несколько минут Гаррет ехидно осведомился.

- Что-нибудь чувствуешь?..

- Неа… - задумчиво протянул парень, глядя на свою руку, а потом стягивая с нее шнурок, неизвестно чей и неизвестно, откуда взятый. – Я думаю, уже можно?

- Можно, - Гаррет тоже свой сдернул, пошевелил рукой, сгибая ее и разгибая, дергая пальцами, проверяя на дееспособность. Она была очень дееспособная.

- Ты идиот, потратился на какую-то ерунду, - Доминик вздохнул. – Тебя надули.

- Может быть, - мазохист засмеялся, хотя в обычной ситуации психанул бы в ответ на такое заявление. Они вышли в зал, Энферни потянул его за руку к выходу, чтобы уже в самом деле поймать такси и отправиться в отель, но споткнулся. Гаррет его машинально подхватил, развернул к себе, похихикал на тему: «Полетать потом успеешь», а парень на него уставился странным взглядом.

Гаррет вопросительно выгнул бровь, а Доминик протянул руку к его лицу, потрогал скулу и сообщил таким же странным голосом.

- У тебя такие глаза-а-а-а… Вообще-е-е…

- Никогда раньше не видел мои глаза? – Гаррет на него посмотрел, как на идиота, а сам вдруг тоже заметил, что волосы у «друга» роскошные. Сверкают почти, как бриллианты, а глаза такие зеленые… не просто зеленые, а зеленые-зеленые, изумрудные почти, переливаются, а радужка расползается на весь глаз. Гаррет закрыл глаза на секунду, помотал головой недоуменно, снова открыл. Стало еще хуже, теперь плыло и искрилось просто все. А еще движения стали заторможенными, двигаться вообще не хотелось, какие там танцы? Доминику было так же лениво, так что они еле доползли до выхода, нырнули в ближайшее такси, певец на заднем сиденье чуть не отключился, ловя глюки.

-  Гарри…

- Э?.. – парень обернулся, рассматривая его.

- Мне странно…

- Мне тоже, - Андерсен усмехнулся. Ну вот, зато выяснили, что купили они точно не фуфло, а настоящую наркоту. Таксист на обоих покосился немного неприязненно, но потом понял, что это милые голубки. Голубые голубки лет восемнадцати, может, чуть больше. Его это заставило улыбнуться. Какие дети забавные, наверняка в первый раз что-то такое пробуют. Он остановил машину возле отеля, взял деньги и пожелал удачи. Шатающиеся парни даже не услышали, еле попав в стеклянную, крутящуюся дверь с третьего раза, с хохотом пройдя до лифта мимо тихой и шокированной девушки за рецепшн. В холле вообще было тихо, хоть и сидело много народа, и все проводили веселых будущих звезд удивленными взглядами.

Пришла активность, энергия, двигаться наконец захотелось. Вместо того чтобы рухнуть на разные кровати, они завалились на одну. Просто лежали и смотрели в потолок, делясь галлюцинациями, которые были не сильно жестокими, но все же самыми настоящими, красивыми и похожими на детский калейдоскоп.

- Зря ушли, сейчас бы… п-п-потанцевали, - Доминик наконец сел на кровати, казавшейся ему мягкой и пружинистой, как желе, начал стягивать прилипшие к ногам штаны. Они были из скользкого материала, и стоило ему в клубе разогреться, тут же прилипли, став второй кожей.

- А сапоги?.. – Гаррет усмехнулся, глядя на его казаки.

- Хрен с ними, - парень отмахнулся, упав обратно на подушку и улыбаясь.

- А я, знаешь… Это… Блин… - Гаррета заклинило. – В общем, обещал, что не буду больше тебя трогать.

- Почему?..

- Потому что ты все равно не будешь со мной мутить, овца, - он засмеялся. – Ты же мне не веришь. А раз не веришь, значит, не любишь. А я люблю… - проникновенно пропел он, шепотом принялся нести какую-то лабуду, уткнувшись носом и губами Доминику в шею.

- Гарри…

- А?..

- Ну, Гарри…

- Ну, Ники… - передразнил Андерсен.

- Ну, Гарри, ну ты… Блин… - парень не в состоянии был врать, поэтому говорил правду. – Я же просто так… ну, типа, стремаюсь, что ты меня бросишь, все такое. Вдруг я тебе надоем?

Он бы убил себя, если бы сказал это в нормальном состоянии. Да и Гаррет никогда бы не сказал того, что сказал.

- Восемнадцать лет не надоедал, и потом не надоешь. Ну встречайся со мно-о-о-ой…

- Оке-е-ей… Только ты это сейчас говоришь, потому что хочешь меня трахнуть… - парень засмеялся, закрыв лицо руками, убрав мешающиеся волосы, раздраженно их сдув. Гаррет на него навалился всем весом, коленом надавил на ноги, раздвинув их, и коленом же подвинул вверх по кровати. Доминик аж вздохнул испуганно, когда колено коснулось самого дорогого, но ничего страшного не случилось.

- Ну и что, что хочу… очень хочу. Очень-очень хочу, но это не потому, что я просто хочу, я так говорю, а наоборот. Я тебя… Это… Люблю. И потому хочу, - вывел теорему Гаррет и принялся раздеваться сам.

- На кровати? Блин, мы в таком городе, и ты хочешь на кровати?..

- Хочешь, дам по роже, свалишься на пол? – предложил Андерсен услужливо.

- Ну ладно, на кровати, так на кровати...

- Нет, погоди… А если они припрутся все?.. Блин! Вставай, - он сдернул Доминика с так не устраивающей его кровати, поставил на ноги и пихнул к балкону.

- Ты ошале-е-ел…

 - Ты увидишь звезды, - парировал Гаррет.

- Там небоскребы, какие, в задницу, звезды?

- Смотри в небо, а не в чужие окна, идиот. Ну, в задницу звезды тоже можно. Я же звезда в будущем, в конце концов! – Гаррет опять загоготал, выпихнув его на прохладную улицу, развернув к себе, чтобы не балдеть от позы «раком». Это было не так интересно, а в итоге Доминик схватился руками за край верхнего балкона, почти перегнувшись через ограду, на которую его Гаррет загнал. И одной ногой, закинутой мазохисту (хотя, все же, теперь уже садисту) на плечо, упирался в дверь балкона, закрывшуюся за ними. Каблук так и стучал от каждого движения, парень запрокинул голову, одной рукой обхватил Гаррет за шею, а второй так и держался за перекладину над головой, чтобы не рухнуть.

- А если с улицы кто-нибудь увидит?..

- А пофигу, - Гаррет принялся извращенно, как он обычно и делал, кусать ему шею, мстить за то, что он разговаривал и извивался там с этими черномазыми уродами в дюрагах. Месть однозначно удалась, учитывая, как небо и звезды плыли перед редко открываемыми глазами Энферни. Ему казалось, что он сделан то из сахарной ваты, то из молочной сладкой пасты. А может, вообще из мороженого, а Гаррет тогда – мороженщик. Однозначно. И этот мороженщик со стонами облизывал мороженому плечо, прикусывая его и стараясь не кончить слишком быстро. Особо стараться и не надо было, организм ослаб от принятого в вену, что у одного, что у другого. Так что, когда Лайам с Марсами ввалились сначала в номер извращенцев, они их не нашли. А потом Рассел выглянул через занавеску на балкон и побагровел, сразу отвернулся.

- Они там, - констатировал Трампер. – Ой, я так хочу посмотреть, пусти меня, - он протолкнулся к двери, выглянул, и лицо его вытянулось. – Как они так извернулись? Как он не падает, я не понял? – его интересовала больше поза Доминика, а особенно – его ступня сорок последнего размера, обутая в казак и упертая в дверь балкона. Вторая стояла на полу, но почти отрывалась от него.

- Отстань от людей, пошли спать, - Мафферс его поволок на выход, Роз вздохнул, закрыл за ними дверь и тоже ушел. Все же, чего-то он в этой жизни не улавливает. То они ненавидят друг друга и даже не прикасаются, шипят, говорят, что лучше сдохнут, чем будут вместе… То трахаются на балконе десятого с лишним этажа. Причем заметно неадекватные, учитывая риск, который при этом существует. И Доминик даже не кричал, а если и кричал, то от удовольствия. Все же, секс под наркотой был прекрасен, не такой острый, как в натуральном виде, но все равно классный. Красивый и волшебный.

Для Гаррета и Доминика любой секс между ними был красивым и волшебным, пусть бы даже на улице, на скамейке перед подъездом в декабре. И никакая наркота в этом не была виновата. И их точно ждала слава, талант просто заслуживает награды, рецидив всегда заслуживает ремиссии, им и так было слишком плохо всю жизнь. Так что просто обязано стать хорошо.

* * *

Мисс Бишоп переживала больше всех, как казалось наблюдавшим за ней парням: Ясмину, Кермиту, Робину, Сэнди. В общем, всем, кого это дело с прослушиванием очень сильно касалось и волновало. И когда ей позвонили на пятый день «отпуска» парней, чтобы сообщить важную вещь, зависли просто все. Группа еще даже не вернулась, а ответ уже был готов.

И он был положительным. Как в сказке, он был положительным, но они заслужили это, они занимались, репетировали, старались, с ума сходили, они столько пережили. И весь интернат орал на отдыхе, так что в море пугалась рыба, а чайки затыкались и молчали от ужаса. Даже Магда и остальные учителя сходили с ума, обнимаясь и делая то, что свойственно было бы скорее детям, чем взрослым.

- Я говорил, что они пройдут, - Робин довольно улыбнулся, сообщив об этом очкарику, который сменил обычные очки на солнечные и целыми днями лежал на солнце, на песке возле моря. Тэкер валялся обычно тоже с ними, только изредка с соседями по команде, как-то так получилось. И Сэнди с Эриком и Брэдом больше даже не ругались, Блуверд ждал рыжего капитана  Марсов, надеясь, что тот не нашел себе девчонку  в большом городе, вкусив свободы, как следует. Знал бы он, как Роз скучал по нему и отшивал всех девиц, он бы тогда не волновался так, идиот. Ясмин все больше сидел под зонтиком, предпочитая не снимать футболку, чтобы не сгореть, потому что был белым, как сметана, и боялся солнца. И он, в основном, общался либо с Робином, все сильнее с ним сближаясь по причине относительно схожих характеров, либо с капитаном, либо с Сэнди, когда залезал в воду и катал Блуверда на надувном матрасе. Тот лежал, напялив очки и устроившись поудобнее, а эмо брался за подножье матраса и бороздил волны вместе с этим матрасом, доставляя малявке удовольствие.

- Как думаешь, Гаррет с Домиником помирились? Они вместе?

- Не знаю. Надеюсь, что да. Он наконец влип, мне кажется, - оба «экс» Андерсена даже удивлялись, как наладилась жизнь после того, как он их обоих бросил. До него было скучно, с ним было ужасно, но после него – просто прекрасно.

- А ты будешь мутить с Розом, если предложит? – уточнил эмо. Сэнди снял очки и посмотрел на него.

- Если предложит, вообще. Не думаю, что предложит. И вообще, если это будет группа, они же будут мотаться…

- Они будут учиться, - хмыкнул Ясмин. – Я слышал, что говорила мисс Бишоп. Она сказала, что никаких поездок до выпускного, только редкие вылазки. И вообще, будешь мотаться с ними, если на то пошло.

- Если предложит! – напомнил Блуверд со смехом.

- Предложит, не парься. Он у нас такой. Очень серьезный, - эмо фыркнул, запрыгнул к нему на матрас, так что он перевернулся, Сэнди завизжал, оказавшись в воде. После жары она показалась ледяной, так что он вынырнул и сразу полез снова на матрас, на котором уже устроился мерзкий Нептун.

 



Просмотров: 17618 | Вверх | Комментарии (141)
Помочь проекту

Код баннера




Код баннера




Код баннера
SiteMap generator