Брелки, записки, секреты. Часть 1

Дата публикации: 27 Апр, 2011

Страниц: 1

Предисловие

 

Девушка, сидевшая в кресле перед массивным столом из темного дерева, старалась на «членов жюри» не смотреть, потому что среди них были кадры, давившие на психику. Чего стоила женщина неопределенного возраста – от сорока пяти до всех шестидесяти, которая смотрела на нее холодно, без личного интереса. Не самым дешевым был взгляд и той, что сидела в середине, за самим столом, вытянув руки с крупными ладонями. Она вертела в пальцах дорогую ручку, смотрела в блокнот перед собой.

Самой ненавязчивой и располагавшей к себе была не слишком молодая, но не такая «самодостаточная» дамочка среднего роста, средней комплекции.

Магда молчала, она редко задавала вопросы будущим работницам нового интерната, и вопросы эти чаще касались отношений с воспитанниками, отношения преподавательницы к самим воспитанникам, к детям в целом. Шарлотта Бишоп, решившая постепенно отойти от дел лет так через десять-пятнадцать, если повезет, стала инициатором и частичным спонсором нового интерната в другой части страны, вовсе не на острове, а на самом материке. Но она лишь подала идею и помогла финансово, а вот кандидат на директорское кресло был достойным во всех смыслах.

Дитер со временем канул в неизвестность. Впрочем, неизвестность была известна, после строгого скандала на тему «нам нужен не сексопатолог, а экзорцист» он оставил все, как настоящий джентльмен, оставил обе машины, дом и пропал.

Одиноко Нэнэ не было, это же он сам предложил пойти к сексопатологу, если у Хайнца наметились какие-то проблемы. К определенному моменту их совместной жизни он стал ныть по поводу постоянной компании двух не слишком сдержанных на язык личностей в их доме. Личности ему были практически родные, но это казалось хуже, чем жить в шведской семье – постепенно надоедает до зубовного скрежета. Нэнэ выбрал постоянных привидений, предпочел их живому человеку, нытику и, как выяснилось с возрастом, скряге. Единственным, от чего он страдал, был недостаток приключений в интимном плане, в остальном его все устраивало.

Дитер тоже недолго оплакивал потерю, к двадцати восьми годам он заметил, что малоподвижное лицо его начало уничтожать, а не возбуждать. Нэнси был безупречным, конечно, но слишком уж переделанным. Хайнц сорвался в истерику как раз тогда, когда нашел фотографию еще из Стрэтхоллана, увидел там «готенка, странного Меркурия, любившего кружева под балахонами и чулки». От лица того Нэнси в конечном итоге не осталось ничего, нос был удлинен, утончен, губы переделаны, их уголки – исправлены, контур вытатуирован перманентным макияжем, как и брови, скулы не позволяли даже предположить, что когда-то у Нэнэ были милые щечки и ямки на них, когда он улыбался. Теперь его улыбка напоминала то ли лягушачью, то ли улыбку сумасшедшей отрицательной героини из какого-нибудь блокбастера и требовала немалых усилий к воспроизведению.

Одри и Гаррета все устраивало. Их постоянство и несокрушимая любовь к «готенку», позволившему им продолжить жизнь рядом с ним, подпитывавшему их своей странностью, и стала решающим словом в вопросе: «Кого бросить».

Сомори закончил педагогический, прошел стажировку, правда не знал, зачем ему все это было нужно. И когда Шарлотта, поговорив с вышедшей на пенсию мисс Батори, предложила ему просто попробовать заняться интернатом, посвятить себя тому же, чему посвятила она, он согласился, не думая. Гаррет плакал, Одри сомневался, что что-то получится. Но Нэнси удивил всех, он не просто взялся за это дело, он сразу выставил условия, что правила будут изменены, глупые традиции – исключены, некоторые особенности – забыты. Мисс Бишоп в тот разговор подняла руки, сдавшись, покачала головой и сказала, что он волен делать все, что пожелает. Она – всего лишь владелица этого интерната по документам, спонсор, а он – официальный директор и может делать, что ему вздумается, что не воспрещается законодательством страны.

Гаррет заметил, что выражение немного резинового лица изменилось в тот раз, Одри тоже решил, что нельзя было допускать этого чудика в черном к детям, пусть он сам и выглядел по сей день, как восемнадцатилетний подросток. Гаррету повезло чуть больше, но и он теперь смотрелся рядом с Нэнэ, как просто эффектный мальчишка.

Нэнэ всегда мечтал о собственном интернате, он вспомнил, как в шестнадцать лет, лишь потеряв мать и попав в Стрэтхоллан, он возненавидел его традиции, глупые правила, которые можно было обойти проще простого. Его смущала даже не раскованность учеников, его смущали поблажки в отношениях между ними. Можно было кого угодно зажать в туалете и избить, можно было затащить кого угодно в кладовку и даже изнасиловать, можно было все, что приходило в голову. Он ненавидел этот зверинец, терпеть не мог овчарню с лающими псами, как тот же Боргес, тот же Андерсен. Они давили всех своим авторитетом и своим гонором, они просто уничтожали на корню тех, кто был слабее. В общем, Нэнэ был прав, Стрэтхоллан жил по принципу волков – один за всех, все за одного, даже если всем не нравится вожак. Вожак волен делать все, что захочет, но отвечает за всех сразу, и если он со своей работой справляется, все вынуждены слушаться.

Нэнэ противопоставлял себя этому стайному инстинкту изначально, потому и был одиночкой до появления новичков. Потом все просто пошло крахом, переходный возраст, приставания, извращения, о которых Одри никак не мог перестать напоминать, Гаррет, к которому он по глупости и юности приставал  сам… А еще он терпеть не мог традицию «планетария» в Стрэтхоллане, которая вынудила его быть «Меркурием». Он ненавидел планету  Меркурий и все, что с ней было связано, вообще ненавидел астрономию, космос, солнце, луну.

Он обожал море и закаты.

И место они с мисс Бишоп выбирали вместе, руководствуясь его интересами. Новый интернат решено было установить на материке, вдалеке от населенных пунктов, как и Стрэтхоллан, чтобы не было ни малейшего влияния окружающего мира на воспитанников. Шарлотта все еще оставалась женщиной старой закалки и считала, что ученики должны думать только об учебе и, в крайнем случае, друг о друге, но никак не о шумном социуме. Социум – потом, после выпускного.

Нэнэ не спорил, он был неофобом, домоседом и тоже терпеть не мог людей, а потому предложил не тратить финансы на строительство нового интерната, а просто выкупить уже никому не нужный и упавший в цене домик… Тогда это показалось смешным, но когда он разозлился и сам нашел подходящий «домик», Шарлотта признала – идея была неплохой. Особняк пытались продать долго, упорно, но он был слишком большим для семей обыкновенных трудяг, бизнесменов. В то же время, очень богатые люди не желали его покупать в связи с удаленностью от ближайшего поселка, не похожего даже на город, на два часа езды. Да и прислуге таких богатых людей не улыбалось мотаться в город по каждой необходимости, тратя четыре часа только на дорогу. И что им было делать со «Скорой помощью»? Они бы просто не доехали вовремя.

Интернат мог нанять собственных врачей, медсестер, которым обеспечивали жилье, а потому мисс Бишоп сдалась и дала согласие на покупку, на ремонт, переоборудование комнат и всех помещений. Особняк был здоровый, с атриумом под стеклянной крышей. Он был малюсеньким, но в середине стоял неработающий фонтан, который очень хотелось увидеть в работе.

Нэнэ был в восторге, Шарлотта сама удивлялась, какой энтузиазм ее бывшего ученика захватил. Он чуть ли не пищал от удовольствия, когда впервые осмотрел получившееся творение. Ничего вычурного, ничего слишком красивого, все строго, но не было в этом интернате никакой строгой серости, как в Стрэтхоллане. Паркет был темно-вишневого цвета, благородного, ковры пусть и жесткие, с коротким ворсом, расстеленные вдоль коридоров, но тоже темно-багровые, коричневые, а не черные, не тускло-синие. Не было холода, не смотря на то, что стены интерната снаружи стали светло-серо-бежевыми, да и крыша яркостью не отличалась.

Он любил смесь готики с ампиром, а потому все его мечты сбылись, все прочитанное в любовных романах и ужастиках воплотилось в реальность. И он в этой реальности был практически королем. Магда, которой предлагалось сменить место работы и помогать «бедняге» на первых парах, не могла не умиляться его поведению. Она его помнила совсем юным и глупым, наивным, пусть и слишком пошлым в некоторых моментах. И вот теперь «ЭТО»  выросло в неплохого человека с огромными амбициями.
Магда думала, что мисс Бишоп сделала правильный выбор, решившись на создание еще одного интерната. Стрэтхоллан постепенно угаснет, остров теряет популярность с каждым днем, не говоря уже о годах, а сама Шарлотта вот-вот устанет от своей ответственной должности. Нужны амбиции, нужна молодая, горячая кровь, нужно новое место. А новому человеку вряд ли понравится старый Стрэтхоллан, его слишком долго придется обживать и менять под себя, так что Нэнси повезло с абсолютно непорочным местом жительства и работы. Еще Магде казалось, что Нэнэ – самый подходящий вариант, и если сначала весь преподавательский состав Стрэтхоллана поразился решению директрисы, то потом стало ясно – мисс Бишоп не очень-то любила мужчин. Она воспитывала юношей, но мужчин-преподавателей не любила, а смерть Гаррета ее убедила в том, что мужчина-учитель ни к чему хорошему никого не приведет, только развратит и испортит.

Нэнэ мужчиной был только анатомически, склад ума у него был израненный мистикой, «любовью» с Дитером, жизнью с ним, психика стала не мужской и не женской, какой-то бесполой. Он уж точно не стал бы никого развращать, мысль о юных мальчиках ему не была противна, но просто не прельщала. А уж подумать о том, чтобы приставать к старшеклассникам с целью самому стать для них «женщиной», Нэнэ вообще убивала, доводила до смеха. Гаррет злился, когда услышал, что Магда шутила: «Да уж, Нэнэ – не Гаррет, он вам тут дров не наломает, все будет в порядке». Но Одри тоже согласился, ведь каким бы двуличным, хитрым и противным ни был Сомори, он был холоден и спокоен, а директор должен быть именно таким.

И сейчас Нэнэ сидел за столом, в винтажном кресле с лихо закрученным каркасом спинки, с резными ножками. Он сидел, расправив плечи, но поставив локти на стол и склонив голову чуть вправо, глядя на свои руки с ногтями, покрытыми черным лаком, как всегда. Традиция не менялась из года в год, пусть даже он становился старше. Пластическая хирургия способна на все, и в сравнении с той же Магдой он выглядел, как двадцатилетняя девица. Ладно, не двадцати, а двадцати трехлетняя.

Шарлотта до сих пор не знала ничего о привидениях, тем более, о привидении Гаррета. А они стояли за спиной Нэнэ, Гаррет прислонился бедром к креслу собственной матери, скрестил руки на груди, Одри прижался спиной к шкафу во всю стену.

- Она ничего, - заметил Андерсен, тоже глядя на девушку, претендовавшую на роль учительницы пения. Нэнэ изначально был против пения, как урока, ведь мисс Батори так и не смогла его заставить заниматься музыкой, но Шарлотта настояла на этом предмете, как на обязательном, и он смирился, предвкушая единоличную власть за исключением чертовой музыки. В конце концов, ему выбирать, какие именно песни будут в учебной программе. И будут ли они вообще.

- Да, твои ученики тоже так решат, - хмыкнул Боргес, рассматривая скромно перекрещенные ноги девушки. Она не закинула ногу на ногу, она просто перекрестила лодыжки, как леди. У нее были длинные, медово-русые волосы, они от природы вились легкими кольцами, аккуратный, ненавязчивый и очень естественный макияж, опрятный костюм, юбка нужной длины…

В общем, Нэнэ она раздражала. Он в данный момент вообще пытался придумать, что делать со своей внешностью и как объяснить ее будущим воспитанникам. Это будет ад в первые дни и недели, ведь ученики будут смешанными – кто-то из приютов, кто-то только выдранный из лап пьющих родителей, из неблагополучных семей. Кто-то просто потерял родителей и вместо отправления в приют получил шанс оказаться в Дримсвуде. Но факт – никто из них не поймет вида «директора», если он скажет: «Да, я мужчина».

Нэнэ решил просто не признаваться в этом. Одри с Гарретом знали, что его беспокоит, но не вынуждали оборачиваться и заговаривать с ними, они не могли читать мысли, но чувствовали малейшее изменение его настроения.

- Ты можешь просто представиться в первый день, на собрании, а потом сказать, что они могут называть тебя только директором, - предложил Одри резонно.

- А почему такая строгость вдруг? Они не поймут, точно спросят, - хмыкнул Гаррет, но тоже подумал, что смысл есть.

- А кто им станет отвечать? Он – директор, он не обязан обсуждать свое решение со своими учениками. Хочется ему, чтобы  его звали «Директор», и все тут. В конце концов, это круто звучит.

- Почему не «Директриса»?

- Потому что слово глупое, - Одри засмеялся, сжал кулак, стукнул им по кулаку Андерсена, они ухмыльнулись и снова уставились на «музыкантшу» в кресле. Она еще не поняла вообще, с кем ей предстоит работать, но почему-то думала, что с женщиной, у которой на затылке красовался строгий пучок. Волосы мисс Бишоп были так сильно стянуты, что не было возможности хмурить брови и морщить лоб.

- Если я скажу, что вам придется сменить форму одежды на весь день, а не только на рабочие часы, что вы об этом подумаете? – вдруг подала голос та дама, насчет половой принадлежности которой Ильза начала сомневаться. Ее ввела в ступор шея, которая хоть и была длинной, изящной, но выглядела крепче, чем у девушки, да «она» еще и подняла на несколько секунд голову… Еле заметный кадык заставил серо-голубые глаза кандидатки округлиться, но она быстро отвела взгляд и посмотрела «ей» в глаза. Лучше не стало, потому что они были слишком темными, темнее, чем волосы, почти черными. Нэнэ вопросительно поднял брови, нарисованные идеальными дугами.

- Она еще и тормоз, - со вздохом заметил Гаррет, его вздох передался Сомори, и он щелкнул ручкой, коснулся листа в блокноте, где от скуки рисовал цветы и глаза без лиц. Он хотел просто нарисовать еще что-нибудь, а Ильзе показалось, что насчет нее сделали какие-то выводы, и она спохватилась.

- Я… Я сменю, конечно, - она закивала.

- Вы не спросите, почему? – он уточнил, подняв только взгляд, а не голову.

Ильзу опять заклинило, она гадала, все лицо переделано, или не все, может, только нос и скулы? Нет, с перегородкой между носом и верхней губой тоже что-то намудрили, слишком уж красивые были губы…

- Простите, я слишком тихо говорю? – Нэнэ не удержался.

- Нет-нет, - она потрясла головой, опомнившись. – Да… Нет. В смысле… Да, я спрошу, почему. Но не потому, что я не согласна, просто из интереса, - она неловко улыбнулась, теряя весь свой пафос.

Она ненавидела такие моменты, терпеть не могла устраиваться на работу. Ее отшили уже в трех интернатах, один из них был женским, вот этого она вообще не поняла, но на собеседовании в Дримсвуде оказалась в длинной юбке именно по этой причине.

И, кажется, опять пролетала, как Мюнхаузен на ядре.

- Не хотелось бы вас обидеть, но учиться здесь будут мальчики и юноши от двенадцати до девятнадцати лет включительно. И сами же понимаете, у тех, что постарше, интерес будет совсем не к музыке, а к вам лично, - Нэнэ не смотрел на нее, пока это говорил, он ухмылялся чуть кривовато, выводил крючки в блокноте левой рукой. Шарлотта покосилась на Магду, улыбнулась едва уловимо, мисс Мэдли согласно и чуть заметно кивнула.

Нэнэ был безупречен, пусть и немного ревновал будущих учеников. Он ревновал их внимание к какой-то юбке.

- Интересно, она понимает, что от ее ответа зависит твое решение? – Одри тронул Нэнэ за плечо, Гаррет внимательно, в упор и очень пытливо, застывшим взглядом смотрел на девушку. Ей на миг показалось, что в отражении стеклянной дверцы шкафа она увидела двух лишних парней, которых на самом деле не было.

- В принципе, она нормальная, - выдал он тихо. – Духи не сладкие, почти незаметные, а это правда бесит во всех училках. Меня бесили духи нашей француженки. Одета не вызывающе, глаза не… Прошу прощения, не как у шлюхи.

- Ты такой скромный стал, - Одри выгнул бровь скептически.

- Столько дам вокруг собралось, стремно матом ругаться, - мерзко передразнили его тут же, Боргес замолчал.

- Так как? Что будем делать с вашим, так сказать, амплуа прекрасной дамы? – Нэнэ заставил себя это выдавить, сдобрив юмором, чтобы девушке не было так неприятно. Они были практически ровесниками, только она – чуть помоложе. Да и оказалась она сейчас не в положении хищницы, а в положении жертвы, вынужденная отвечать на вопросы, а не задавать их. – Ведь в правилах нашего заведения указан запрет на отношения между учениками и преподавателями.

- Конечно-конечно, - она закивала быстро, почти возмущенно округлила глаза. – Я и не думала ни о чем таком.

- Ты ее уже взял, - сообщил Гаррет и хлопнул Нэнэ по плечу.

- Почему это? – Одри задал вопрос самого Сомори, так что тот вслушался.

- Потому что он спросил «Что будем делать», а так не спрашивают у того, кого уже отшили. Он уже обсуждает с ней решение проблем, так что она может расслабиться. Сейчас зависит все от ее ответа, правда, - Гаррет опять уставился на Ильзу.

- Разумеется, я сменю стиль одежды, она ни в коем случае не будет вызывающей даже вне учебного времени, но если появится какой-то личный интерес, я думаю, я смогу направить его в нужное русло. Сами же понимаете, - она улыбнулась, поразившись внезапному, машинальному рефлексу флирта и небольшого кокетства.

Черт возьми, она кокетничала с женщиной?.. Или, все же, прорывались природные мужские флюиды, исходившие от будущего директора? Это точно был мужчина, как бы странно он ни выглядел, как бы ни был он переделан хирургами.

- Нет, не понимаю, - оборвали ее мрачно, Одри улыбнулся так вдохновенно, будто стихи о наркомании читал, медленно повернул голову, посмотрел на Гаррета. Тот закатил глаза согласно.

Нэнэ в своем репертуаре. Презрение к женщинам, некоторая брезгливость по отношению к ним, страсть к их унижению, наглость, любовь к резкому обрыванию всех порывов чужой души. Гаррету вспомнился Доминик, его опять затошнило.

- Грубо говоря, если ученик станет проявлять ко мне интерес не как к учителю, я постараюсь направить его внимание к предмету, который преподаю.

- Каким образом? – усмехнулась уже Шарлотта.

- Я же женщина, - Ильза повела плечами плавно, как тому же Нэнэ никогда не удавалось. – Обещать – не значит сделать, - в ее словах открыто видно было фразу: «Я пообещать-то ему могу что угодно, а вот на деле он просто станет усердно пахать на уроках музыки и за пределами учебной программы, станет просто Моцартом, я вам обещаю».

- Я надеюсь, это не касается ваших обещаний по поводу одежды, - заметил Нэнэ тихо, еле слышно.

И Ильза не услышала уничтожающего ее: «Спасибо, вы свободны, мы вам позвоним». Она округлила глаза и задала дурацкий вопрос.

- Я принята, да?

Нэнэ поднял брови, поднял на нее взгляд и медленно, почти по слогам произнес.

- Приняты. Мы вам позвоним.

У нее внутри все оборвалось, она встала из кресла, чуть заметно кивнула, собралась уходить, но он все же пояснил.

- Занятия начнутся шестнадцатого числа, так что мы вам позвоним накануне, вдруг ваше решение изменится.

- Нет! Нет, не изменится, - она опомнилась, исправив эмоциональный возглас. – Спасибо, я буду очень ждать вашего звонка, - с улыбкой будущая учительница вышла за дверь, ни разу не повернувшись спиной.

- Милая девушка, - наконец ласково, беззлобно выдала Магда.

- Да уж. Неплохая, не испорченная, хоть и молодая, - согласилась Шарлотта, все еще переживая. Она сама никогда не брала таких молодых и красивых в учителя, ведь понимала, что у парней бушуют гормоны, они же с ума свихнутся. А что Нэнэ? Он вообще новичок в этом деле, пусть и педагог по образованию, окончил университет, зря времени после интерната не терял. Но, в конце концов, он мужчина, наверное, сможет сделать то, чего не смогла она.

- И красивая, - заметил он, опять черкая в блокноте. – Все на сегодня?

- Да, это была последняя.

- В смысле, вообще все? Больше никаких собеседований? – с надеждой уточнил он. Это оказалось так скучно и противно, что не хотелось повторять еще хоть раз.

- Никаких, - успокоила его Магда с улыбкой, но когда будущий директор встал из кресла, умиление куда-то пропало, она никак не могла привыкнуть к его виду через столько лет. Магда не встречала его ни разу после выпускного, к тетке он не ездил, только она иногда приезжала навестить их с Дитером. И для Магды его вид сначала стал шоком – рост, перекроенное лицо, длинные, гладкие, как смола, волосы, обычно либо распущенные, либо заплетенные в сложную косу. Привычным, наверное, был только макияж, ведь он и в Стрэтхоллане всегда ходил с черно-белой «маской». Правда теперь маска стала профессиональной и куда более красивой, но легче на него смотреть такой воспитанной даме, как Магда, не стало.

«Подрос мальчик» знатно, да и каблуки вполне мужских казаков добавляли добрых восемь сантиметров, так что о люстру Нэнэ вполне мог приложиться лбом в потемках, а до потолка было рукой подать.

Слава богу, в особняке, ставшем интернатом и будущим домом для больше сотни юношей, потолки были высокие.

* * *

В жизни Магды это была не первая поездка в роли сопровождающей с автобусом новеньких старшеклассников. И она надеялась, что это будет не последняя ее поездка, но сидела недалеко от водителя, облокотившись о поручень перед собой, прямо перед единственной дверью автобуса, и думала о странностях.

Эти мальчишки были не похожи на тех, что она видела впервые в своей жизни, когда только начала работать в Стрэтхоллане. Они не были похожи ни на тихих умников, ни на отвязных хулиганов, которых она видела после. Они не разговаривали, но их тишина не напоминала гробовое  молчание, они переглядывались, но тут же опускали взгляды, будто им стыдно было заговорить.

Обернувшись в третий раз и уловив очередной такой опущенный взгляд, Магда подумала, что это выглядит, будто мальчишкам заклеили рты супер-клеем, а сказать очень хочется, и они пытаются выразить это взглядами.

Они были очень… свежими. Или все дело было в их манерах, но ведь целая толпа не может иметь одни и те же манеры, так что дело было в чем-то другом.

Они едва только тлели, еще не разгоревшись, а парни, знакомые Магде раньше, приезжали в Стрэтхоллан уже погасшими. Эти новички верили, казалось, во все, что попало, в привидений, в левитацию, в дружбу и даже в такую фантастическую чушь, как любовь. Ученики, виданные Магдой раньше, не верили вообще ни во что, не считая самих себя, интим считали способом получения удовольствия, а любовь – бредом.

Но будь на ее месте в этот момент Шарлотта, она точно подумала бы и о тех парнях, среди которых учился ее настоящий сын. Те парни были по-настоящему невинными, а ехавшие в Дримсвуд – просто непорочными. Парни прошлого века понятия не имели об «этом», лишь слышали пару раз и представляли что-то запредельное. А эти мальчишки про «это» знали все, не пробовали лишь по вине возраста и отсутствия возможностей. Но всякое «не» сохраняется до поры до времени.

В воздухе повис интерес. Магда еле сдерживала улыбку, кусая щеки изнутри, стискивая зубы, стараясь смотреть вперед. Она любовалась пейзажами, роскошным видом открытой местности. Несколько лет гниения в холодном, мрачном Стрэтхоллане, его тучах и дождях обернулись желто-розовым закатом, огромными, пушистыми, но гладкими и будто ванильными облаками, плывшими по яркому небу нежно, но быстро. Небо было в этом месте бескрайним, дорога не просто струилась вперед по плоскости незасеянных полей, как на острове, она устремлялась вверх, а потом вниз. Дримсвуд стоял на возвышении, но за «краем» был не обрыв, а песчаный спуск на берег, который лизали мягкие волны.

Магда была безумно благодарна бывшему воспитаннику за то, что он выбрал именно это место, этот особняк. И будущие ученики, даже самые грустные и обездоленные, сидевшие с кислыми лицами, заплаканными глазами, согревались в этом теплом свете. Лес тоже был, но он не казался черно-синей стеной, это были легкие, светло-зеленые деревья с пышными кронами, стоявшие вдалеке, а не прямо вдоль дороги, на «краю» их просто не было. Стена деревьев ограждала задний двор интерната, но его фасад выходил на море, на небо, на всю эту красоту.

Парни в автобусе не знали, чего хотели больше – есть, спать или просто погулять по окрестностям, потому что никто никого еще не знал, знакомиться было глупо и стыдно. Что, подойти и сказать: «Привет, давай знакомиться»? В семнадцать и только что исполнившиеся кому-то восемнадцать лет? Ну, да, конечно, еще чего. Не было и враждебности, потому что большая часть старшеклассников, в отличие от принятых в интернат малышей, не росли в приютах, а лишились родителей недавно. Большинство, но не все. В отношении малышей все сработало обратным образом лишь потому, что Нэнэ и самому близка была тема интерната, он не хотел, чтобы такие малявки страдали, вырастая в жутких условиях государственных приютов в чудовищ, вроде Гаррета и Одри. Пусть лучше будут сразу в месте, где он попробует сделать что-то, чтобы не вырастить их моральными идиотами, скупыми на эмоции и не способными испытывать что-то, кроме ненависти.

Глаза у них блестели, но были чуть сонно прищурены, лица серьезны, но не холодны, а расслабленны, томно разморены не жарой, а теплом, и Магда сама очаровалась постепенно этим настроением, умиротворяющей тряской автобуса, не прыгавшего на ямах, а просто качавшегося по мере движения. Главное – чтобы не заснул водитель…

Фрэнсис Фицбергер тоже немного расслабился в этой атмосфере и начал постепенно выходить из ступора. На вокзале он плакал, это видели все, но никто ничего не сказал, просто сделали вид, что не заметили. Он перестал рыдать только тогда, когда подтянулось уже больше двадцати человек, привезенных в синих фургонах от приютов. Его привезла тетка, так и не решившаяся стать опекуншей после смерти матери. Фрэнсис не винил ее, но не мог сказать, что не обиделся. У нее и так было трое детей, две невестки, один зять, четверо внуков, муж… Куда бы она дела еще и сына сестры, непонятно было даже ему самому. Но интернат, пусть и разрекламированный до предела, ему казался чем-то средним между тюрьмой и армией.

С ним сидел парень, который выразительнее всех смотрел на его рыдания на вокзале, на его просьбы подумать еще раз, обращенные к тетке. У нее сердце разрывалось, но она уехала и обещала навестить его.

Он не верил, у него не было истерики, но вдруг пришла жалость к самому себе, он жалел себя за то, что ему пришлось столько всего вытерпеть за одно несчастное лето. И слезы текли как-то сами, что в данный момент было заметно по покрасневшим векам. Странно, но его это не испортило, всему виной был тип лица. Сидевший рядом Эйприл Кле, мечтавший сменить имя и фамилию, на соседа не реагировал совершенно, он поставил локоть на узкий подоконник огромного окна, заткнул уши наушниками, закрыл их пышными, но не слишком длинными волосами, смотрел в окно и чуть заметно двигал плечами, еще незаметнее – торсом, будто пританцовывая в такт музыке. Он иногда оборачивался, будто просто посмотреть вокруг, но на самом деле смотрел на задний ряд, сплошной и буквально забитый парнями-картинками. Они все не были моделями, не были потрясающими красавцами, но были такими взрослыми на вид, что Эйприл, давно определившийся со своими предпочтениями, надеялся на внимание хотя бы одного. Ну, хоть на один взгляд. Хотя бы случайный.

Ну пожалуйста.

На него никто не смотрел, смотрели все на Фрэнсиса, и даже соседство с ним не очень срабатывало, как пиар-ход под названием «присоседиться к чужой славе».

В голову Фицбергера такая ерунда, как гомосексуализм, не забредала совершенно, но когда его сосед с прической, как у неформальной девчонки, наконец добился своего и получил по затылку комком бумаги, до Фрэнсиса резко дошло. До него дошло резче даже, чем если бы по затылку прилетело ему, и не бумажкой, а носком с песком.

«Интернат. Мужской интернат. Мужской, закрытый интернат, полный парней до девятнадцати лет включительно. Никого на расстоянии… Сколько километров в двух часах езды на довольно большой скорости?»

Он не мог посмотреть на спидометр, но мог увидеть реакцию Эйприла на «приставания», а она его убедила в том, что он не ошибся.

Гомосексуализм. Жестокий и неведомый зверь, приветливо махавший ему из ближайшего будущего.

Кле не заметил, как его сосед по автобусному месту снова не удержался, и по его щекам прокатились две слезы. Так не могло быть, не могло случиться так, что ему по жизни перестало везти. Но на него, слава богу, никто не смотрел.

Эйприл взбесился, потому что обернулся уже дважды, но не смог понять, кто из наиболее подозрительных бумажки кидал – то ли черноволосый парень с паскудной рожей, то ли скользкий, тощий, но очень высокий тип, то ли безумно серьезный и сонный любитель пирсинга. У него было кольцо в левой ноздре, бусина под нижней губой, прямо в середине, маленькая штанга в брови, цветные «клыки» в ушах, в хряще левого уха красовалось металлическое кольцо. Но это все было ерундой по сравнению со стержнями, торчавшими из щек, прямо под скулами, которые и так были тонкими, высокими и очень выпирали. Блестящие шипы, торчавшие прямо из щек, их просто подчеркивали.

Судя по тому, что он завесился тонкими, вытравленными до цвета стирального порошка волосами, и смотрел в окно, как одержимый природой художник, кидался не он. Эйприл вздохнул, отвернулся, сунул наушник снова в ухо, тронул пальцами лаком залитую до состояния цемента челку, которая все равно разделилась на три хрустящие части и лезла в глаза. Остальные волосы были просто густыми и напоминали гриву, пусть даже и доставали только до подбородка.

- Да достали! – зашипел он, стиснув зубы, сверкнув глазами, схватив упавшую на колени бумажку, развернулся и швырнул наугад, в направлении тощего и скользкого. Он тихо засмеялся, но потом понял, что парень сидит, развернувшись, и смотрит на него. Кидал не он, но все равно стало немного стремно, Эйприл посмотрел на того, что обладал внешностью какого-то отрицательного персонажа из кино. Тот вообще смотрел в окно, но смотрел так заинтересованно, что верилось с трудом. Кле себе мысленно уже поставил диагноз, но отвести свой взгляд от фаната пирсинга не смог бы и строительным краном, потому что все равно на него уставился. Ходячий металлолом тоже смотрел в окно, он сидел рядом с брюнетом, неизбежно сползая по сидению из-за сонной расплавленности всего тела. Эйприл просто не заметил, что уголок его рта был чуть приподнят, как если бы крашеный блондин улыбался. Крашен он был качественно, так что не было того оттенка маргарина, волосы и правда напоминали стерильный бинт своим цветом и легкостью.

- Я тащусь, как смешно, - Эйприл вздохнул, закатывая глаза, отворачиваясь в очередной раз. Он подумал, что если кинут снова, он точно пойдет жаловаться женщине на переднем сидении.

Сзади послышался какой-то шорох, и комок не успел долететь до цели, как Кле уже предусмотрительно и неожиданно обернулся. Челюсть его чуть не отвисла, бумажка ударилась в спинку сидения, а взгляд зафиксировал то, чего просто быть не могло. Рука металлолома упала за его правое бедро, на сиденье, будто мертвая. Эйприл не считал себя сильно умным, но способен был понять, что просто так руки не падают, она была поднята. А если она была поднята, значит, кидал он. Если, конечно, он не поднимал ее, чтобы поправить волосы, покрутить жуткую длинную штангу из хирургической стали у себя в щеке, не делал что-то еще. Он напоминал симпатичного альбиноса из-за бледной кожи, белесых волос и, кажется, темных глаз.

И именно к нему Эйприл решил привязаться, раз уж нашел повод.

- Эй, ты… - шепотом позвал он, даже не стараясь убрать свою челку с правого глаза. Так ему больше шло, он же знал.

- Досадно… - протянул пойманный с поличным блондин, а брюнет ухмыльнулся. Они вообще не были знакомы, да и не собирались знакомиться, но почему-то у таких парней, как заметил Фрэнсис, все шло куда проще и быстрее, чем у других.

- Тебя как на вокзале рамка-то пропустила? Не запищала?

Тощий засмеялся громче, правая рука металлолома поднялась, и бумажку словил уже он, Эйприл уловил, что его перестали замечать, внимание этих двоих на заднем сидении переключилось на них самих. Он снова отвернулся, услышал шепот. Они о чем-то начали болтать. А ведь они даже не были знакомы…

Фрэнсис уныло подумал, что вокруг очень красиво, когда вылез из автобуса. Он по жизни был довольно скромным, тихим. Он не учился так уж хорошо, как ожидали от ботаника, но почти ни с кем не общался, постоянно сидел дома, в школе, когда мать была жива, сидел в одиночестве. И в школьных автобусах его тоже все толкали, вынуждая пропускать вперед.

В автобусе, приехавшем в Дримсвуд, его никто ни разу не толкнул, но он сам не лез вперед, пропуская толпу, высоких парней, которые были старше почти на целый год.

- Ты чего стоишь? – уточнил у него Эйприл, подняв брови, он уже тоже встал и не мог понять, почему любитель поплакать застрял.

Лукас тоже застрял, услышав этот вопрос, он схватился за спинку сиденья справа от него, в его спину врезался Диего – брюнет с таким мерзопакостным лицом.

- Проходи, - металлолом кивнул Фрэнсису на выход. Тот сначала завис, удивившись, потом посмотрел на него, опустил быстро взгляд и все же вылез со своего места. Долговязый Тео решил пошутить, пихнул в спину Диего, тот налетел снова на Лукаса, и выползающий за Фрэнсисом Эйприл чуть не упал. Он даже побагровел от обиды и стыда, что именно его пихнули, но задрал нос очень гордо, отвернулся и пошел за плаксой Фицбергером. Сзади слышались смешки, но никто ничего не говорил, Лукас не стал возмущаться, что его вынудили налететь на этого манерного придурка.

Последние четыре месяца Лукас жил на заброшенном заводе с подружкой, с двумя приятелями и беременной девушкой одного из приятелей. По утрам парни ползали по помойкам, в основном околачиваясь возле ресторанов, которые выбрасывали пришедший в негодность хлеб, возле секонд-хендов, возле тому подобной ерунды. Девчонки, не считая беременной Лиззи, целый день валялись на пледе в парке, продавая разложенные вещи. Люди просто поражали подростков – они покупали то, что другие выбрасывали, но Лукаса и его компанию это уже не интересовало, их все устраивало. Правда устраивало до того момента, как полиция их не просто разогнала, как раньше, а просто поймала и потребовала документы. Узнав, что половина компании еще не достигла даже совершеннолетия, копы вообще взбесились и собирались отправить их по интернатам. Лукасу откровенно повезло оказаться в этот момент в этом автобусе.

Магда поражалась тому, что видела. Трое старших парней с заднего ряда не только сами вытащили все сумки, помогая водителю, но и помогли Фрэнсису, которого еще немного трясло, найти его оранжевый, громадный чемодан. Причем, сделали они все это молча, вообще не разговаривая, даже почти не глядя друг на друга.

Дотащить чемодан до крыльца Фицбергер сам тоже не смог, колес на чемодане не было, а взвалить его на себя семнадцатилетнему парню было сложно, он тащил его волоком, пока не остановился, не пнул подлый саквояж и не приготовился опять себя жалеть.

- Бери за вторую ручку, - Диего не выдержал, поправил на плече свою спортивную сумку, левой рукой взял оранжевую ручку и подождал, пока шокированный Фрэнсис отреагирует. Отреагировал не он, а Лукас.

- Да ладно, я помогу. Не плачь только, - он не удержался, Диего тоже усмехнулся чуть заметно, вдвоем, да еще старшим парням дотащить чемодан до крыльца было намного проще и быстрее. Фрэнсис шел за ними, чувствуя себя неудачником.

- Спасибо, - выдавил он неуверенно, потому что не знал, принято ли вообще благодарить в интернатах. А вдруг его посчитают за последнего слабака и плаксу? Поздно, его уже приняли.

Эйприл его возненавидел тихой ненавистью, пока пер свое зеленое нечто в одиночку, самостоятельно. От колесиков там было одно название, жесткую сухую тропинку они не воспринимали, и пришлось развернуться вперед спиной, наклониться назад и тащить чемодан таким жутким образом. Но это были еще не все разочарования, потому что у крыльца, затащив на ступеньки оранжевую сумку Фрэнсиса, старшеклассники ему наконец представились. Он просто снова сказал «спасибо», а Раппард не удержался.

- Не за что. Обращайся, если что. Я – Диего, - он протянул парню ладонь, Фицбергер ее неуверенно тронул, так что рукопожатие для него оказалось очень крепким, чуть руку не оторвали.

- Фрэнсис.

- И ко мне тоже, не стесняйся, - голос у белобрысого металлолома оказался настолько чарующим, что даже подобравшийся поближе Эйприл вздрогнул. Да что там Эйприл, Магда удивилась. Он был таким нежным, мужским, но не грубым, затягивающим, что хотелось попросить сказать еще что-нибудь. Посчитать до десяти, например. Лучше до ста.

- Хорошо… - Фрэнсис на него посмотрел, пожимая руку, вопросительно, ожидая имени.

- Лукас, - интонация и даже каждый звук имени, произнесенного его же голосом, морально ласкали.

Магда начала плавиться от удовольствия. Пусть эти новички и не знакомились со стихийной скоростью, они это делали.

- Кто еще хочет записаться в свиту нашего сентиментального… Как тебя там по фамилии-то? – Кле выгнул бровь, обращаясь к Фрэнсису. Он не хотел с ним ругаться, но так получилось.

- Фрэнсис Фицбергер, - с достоинством процедил вдруг плакса, с вызовом глянул на Эйприла.

- Эйприл Кле, - парень хмыкнул легкомысленно, отпустил ручки своей сумки и протянул ему узкую ладонь. – В грузчики не нанимаюсь, но другом быть могу, - он усмехнулся, Фрэнсис невольно улыбнулся, Лукас с Диего переглянулись автоматически, уставились на борзую пиявку и зашли в интернат.

- Кле… - передразнил Тео, догнав их. Раппард тоже не выдержал.

- Кто просил лезть, вообще.

Лукас шел молча, он еще не знал, что ему делать. В последние месяцы жизни он чувствовал оглушительную свободу. На него не смотрели люди, они не видели в нем человека и личность, они проходили мимо, как будто его не существовало. Предполагается, что такой образ жизни человек должен угнетать, но ему это нравилось. Не нужно было строить из себя кого-то другого, не надо было притворяться и ставить себя в обществе. Сейчас он тоже не знал, как себя ставить. И он, как Нэнэ, был неофобом, просто боялся всяких перемен, ненавидел строить все заново. И ему не улыбалось налаживать дружбу сразу, с порога, поэтому отношения Фон Фарте и Раппарда начались отдельно, отстраненно от него, Лукас просто прибавил скорости и пошел за проскользнувшей мимо него Магдой.

- Проходите, вот сюда, да. Здесь у нас спальни, занимайте любые, за ужином все расскажут и объяснят, - она улыбалась, причем довольно искренне.

За Лукасом в длинную спальню с двухъярусными кроватями, как в Стрэтхоллане, ввалилась и вся автобусная компания, сколоченная во время перекидывания бумажками. Фрэнсиса благосклонно пустили к стене, позволили приземлиться на нижнюю полку, Диего оставил сумку рядом, но сам решил залезть потом наверх. Следующую кровать, нижнюю ее полку занял шустрый Кле, упав и раскинув руки прежде, чем Лукас успел отреагировать. Он и не стал ругаться, зашвырнул сумку наверх. Тео досталось соседство с каким-то новичком, которого в автобусе они не видели. Должно быть, он сидел где-то недалеко от водителя и Магды. И сейчас он молчал, сев на кровать и вытащив расческу, раздирая и без того ухоженные, гладкие волосы длиной всего до плеч, как у Лукаса. Только у Лукаса была челка, лезущая ему в глаза, а этот парень мог красоваться открытым овальным лицом, большими глазами и бледными, под цвет лица губами. Магда подумала, увидев его в коридоре, что он очень привлекателен, точно имел бы популярность в Стрэтхоллане. Но они в Дримсвуде, и здесь еще неизвестно, как к нему будут относиться. Она понятия не имела, что он – наследник не совсем адекватного мужчины, закончившего свою феерическую жизнь за решеткой за убийство его не совсем адекватной жены, мачехи парня. Он по интернатам мотался последний год и попал в Дримсвуд только по счастливой случайности, ведь ему еще не исполнилось восемнадцать. Все, кто был на грани этого счастливого события, получили такую возможность, дальше как-то не везло.

- Эй, - Тео первым залез наверх, потому что до ужина, как он успел узнать у Магды, оставалось еще полчаса. Но он не удержался, свесился со своей полки, тронул парня с расческой за плечо. – Ты еще что за чудик?

- Я не чудик, - парень отреагировал так серьезно, посмотрев на него, что Диего выгнул бровь, а Лукас усмехнулся. Эйприл не решился смеяться, ему было не по себе в одной комнате со старшеклассниками, он еще не знал, что их запихнут в один класс. – В смысле, меня зовут Глен, - парень наконец представился.

- Понятно, - Тео шепнул. Почему-то все они говорили шепотом, не рискуя не то что орать, а даже голос повысить. – Пацаны. Это – Глен, - многозначительно, но с иронией сообщил он.

- А это что у вас за азиат? – вырвалось у Глена в отместку, он уставился на Лукаса, но тот стоял спиной, не заметил. Раппард подавился жвачкой. Он тоже сначала метался между альбиносом и азиатом, когда решал, кто же Лукас такой, но потом решил не думать об этом вообще.

- Это – Лукас, - по секрету, жутким шепотом засмеялся Тео. – Он не азиат. И не крашеный. Правда?

Лукас обернулся.

- Правда, - он вздохнул. Стоило присмотреться, и становилось понятно, что глаза у него пусть и раскосые, но не темные на самом деле, а просто непонятного серо-сине-зеленого цвета. Да и волосы оказались такими сами по себе, брови тоже, но их не было видно из-за челки.

- Как вы думаете, директорша вообще психованная будет?.. Эта мелкая, как ее… Магда. Вроде ничего такая, нормальная, - продолжал Тео общение, пытаясь хоть как-то народ развести на разговор.

- Узнаем, - Диего пожал плечами, устроившись на своей верхней полке. Он свесился, посмотрел на Фрэнсиса, тот удивленно ответил на этот взгляд. - Не плачешь?

- Нет.

- Просто проверял, - Раппард ухмыльнулся, утянулся обратно.

- Вы что теперь, будете каждую минуту спрашивать у него, не плачет ли он? Ну грустно человеку было, что вы напоминаете? – Эйприл делал вид, что беспокоился за Фрэнсиса, на самом же деле ему просто завидно было, что ему отдают все внимание такие парни. Многие из воспитанников нового интерната были приятными на вид, но Диего был одним из самых симпатичных. И даже он то ли просто издевался над Фицбергером, то ли всерьез не хотел, чтобы он плакал.

- Да ничего, все равно еще долго будут напоминать, - Фрэнсис ответил Эйприлу, и тот окончательно сдулся, понял, что он пролетел абсолютно мимо всех. Глен заметил его разочарование, но промолчал, просто отвернулся и принялся рассматривать красивые, тяжелые занавески на окнах, цветы на широких подоконниках.

* * *

Так, как волновался Нэнэ, не волновалась, наверное, ни одна девственница четырнадцатого века перед первой брачной ночью. У него участился пульс, сердце колотилось, как сумасшедшее, а Гаррет с Одри пытались его успокоить.

- Расслабься. Столько симпатичных парней, все младше тебя на десять лет, успокойся. Ты опытный, взрослый, тебе уже не семнадцать, не восемнадцать, даже не девятнадцать. Ты же директор, успокойся. Посмотри на себя, ты потрясающе выглядишь, все будет зашибись, - пообещал Гаррет, хотя раньше никогда не замечал за собой способностей психолога. Просто со временем они с Одри поняли – им некого больше любить, только если Нэнэ или друг друга, никуда друг от друга не деться. В принципе, можно куда-то к сказочному «свету в конце туннеля», но им было страшно, ведь никто не знал, что будет за этим светом. Может, ничего? Им было прекрасно и рядом с Нэнэ.

- Так, все, пошел, - решился директор Дримсвуда, поправил черный фрак старинного покроя, открыл дверь своего кабинета и пошел к столовой, оборудованной совершенно иначе, чем была устроена столовая в Стрэтхоллане.

Если Шарлотта предпочитала разделять воспитанников не только по командам, но и по разным, отдельно стоящим столам, то Нэнэ выбрал столовой обеденный зал особняка в той части, что была больше. Спальни, душевые, все это было расположено в главном здании. И в столовой все столы оказались сдвинуты, образуя длинный стол. Предполагалось, что в его главе, в противоположном конце от арки, сидел бы он сам и весь преподавательский состав, но сейчас главный стул пустовал, ученики не шумели, они тихо сидели вдоль столов, глядя в тарелки с абсолютно идентичным содержимым. Нэнэ решил их не баловать для начала, не вынуждать поварих готовить на целую ораву кучу разных вкусностей, за что ему были благодарны сами дамы.

Зал затих совершенно, перестали беседовать учителя, услышав стук каблуков по коридору.

Диего застыл, почувствовав волну холода, прокатившуюся по телу, он случайно бросил взгляд на Фрэнсиса, тот уныло ковырялся вилкой в тарелке, глаза по-прежнему были чуть покрасневшими. Лукас посмотрел на арку, даже боясь предположить, что за грымза появится в столовой через пару секунд. Шаги были звучные, но не тяжелые, за ними послышались шажки Магды, которая собралась бывшему воспитаннику помочь.

Эйприл думал про секс, периодически закрывая глаза и отключаясь от реальности, так что сидевший напротив него Глен вопросительно выгнул бровь, но молчал.

Как раз на мысли о вздохах и стонах появилась «директриса». Тео уронил челюсть, потому что смотрел вниз, на ее ноги. И взгляд его поднимался от остроносых казаков по ужасно длинным ногам, обтянутым полосатыми брюками. Черно-белые вертикальные полоски делали конечности еще длиннее, и когда взгляды учеников, сидевших ближе к выходу, дошли до пояса… Белая рубашка была слишком длинной, так что не позволяла видеть зону ниже пояса, черный фрак, как у профессионального пианиста, подчеркивал плечи.

«Вот это зомби-баба», - подумал Тео.

«Вот это ноги», - подумал Лукас.

«Вот это да-а-а…» - подумал Диего, остановив взгляд на относительно безупречном лице.

- Добрый вечер, - протянул неожиданно низкий голос, губы двигались минимально, так что парни засомневались, та ли «дама» это говорила. – Меня зовут Нэнси Сомори, я приветствую вас в Дримсвуде и с этого дня буду вашим директором. Я думаю, вы знаете, что Дримсвуд – вторая школа-интернат для мальчиков, открытая Шарлоттой Бишоп, директрисой Стрэтхоллана. Многие из вас участвовали в конкурсах, где Стрэтхоллан побеждал, многие приезжали туда на выходные в это лето. Дримсвуд будет для вас домом не хуже, чем Стрэтхоллан, но правила здесь немного другие. Все знают, что в Стрэтхоллане была традиция «Планетария», но здесь все будет иначе. С завтрашнего дня вы поселитесь в спальнях ваших команд, названных в честь драгоценных камней. Думаю, вам лестно будет думать, что вы не марсиане, не лунатики, а, к примеру, бриллианты.

- Да уж, - не смог не согласиться Эйприл тихим шепотом.

Гаррет выгнул бровь.

- Кого-то это мне напоминает, - он встал прямо за спиной Кле, но тот не заметил, конечно. Нэнэ старался туда не смотреть, хотя Одри тоже рассматривал учеников и искал себе фаворита.

- Смотри, какой…Ы-ы-ы… - он засмеялся, обращаясь к Гаррету.

Ильза, все же ставшая учительницей музыки, вытаращила глаза и помотала головой, чтобы отогнать галлюцинации. Ей на пару секунд снова привиделись двое парней немного старше, чем сидевшие за столами старшеклассники.

- Интересно, ему не тяжело это все носить? – Андерсен наклонился между Диего и Лукасом, повернулся ко второму и рассмотрел шип, торчавший из-под скулы. – Класс. Правда поцарапаться можно.

- Хотелось бы уточнить, что распределение по командам тоже, в отличие от традиционного Стрэтхолланского, никак не будет зависеть от ваших успехов в учебе. Никаких тестов проводить ваши будущие преподаватели не станут. Все зависит от того, куда захотите записаться вы сами, какое название вам понравится больше, - «зомби-баба» развела руками, на запястьях которых качнулись браслеты, красовались тяжелые мужские часы, но Эйприла, как и Тео, снова смутила ухоженность рук, относительно длинные ногти, покрытые убийственно черным лаком. Нэнэ руки снова свел вместе, у него всегда была повышенная жестикуляция, он сцепил пальцы в замок, выразительно двинул бровями, посмотрел в сторону и как-то расслабился, разговаривая уже проще, менее напряженно и натянуто.

- Ты забыл про капитанов, - напомнил Одри, воздев палец к потолку, строя из себя умника.

- И насчет капитанов я тоже хотел бы уточнить, потому что многих, я думаю, интересует, каким образом без тестов появятся капитаны команд… Капитанов в командах не будет. В пределах команды ссор быть не должно, это – единственное правило. И, как мне кажется, вы не будете устраивать сцен с представителями других команд, потому что иначе будет очень неприятно и вам, и мне.

- Можно спросить? – Диего поднял руку, рискнув вмешаться.

- Конечно, - Нэнэ поджал губы, будто размазывал помаду по ним, уставился на Раппарда. Тому стало немного неудобно, но он вдруг осознал, что беседует не с женщиной, далеко не с женщиной.

- А что будет за ссоры, к примеру?

Нэнэ завис, непонимающе на него глядя, потом поднял взгляд на Гаррета, тот пожал плечами.

Магда шепнула ему, подняв голову, практически задрав ее, чтобы не говорить слишком громко.

- Он имеет в виду наказание.

- Ты хочешь узнать, как я буду наказывать за нарушения правил? – уточнил Нэнэ у Диего. Голос его звучал так иронично, что многие за длинным столом улыбнулись.

- Ну, я думаю, не только меня волнует, что будет за нарушение, - Раппард пожал плечами.

- А правил нет, - директор неожиданно для всех ухмыльнулся. – Все зависит только от вашего воспитания. Ближайшие две недели я не стану устанавливать жесткий список правил, потому что хочу понять, с кем имею дело. Я впервые нахожусь в роли директора такого большого интерната и не хочу наделать ошибок, вы же меня понимаете? Две недели вы можете делать все, что вам позволит ваша же собственная совесть. Это не значит, конечно, что за ссоры, скандалы, драки, прочие вещи вам ничего не будет, - Нэнэ пальцем правой руки загибал пальцы на левой, считая возможные нарушения. – Я не стану никого исключать, но наказания придумаю обязательно. И я очень удивлюсь, если за две недели ко мне в кабинет не попадет никто. Потом будут правила, пока я просто хочу узнать, на кого мне обратить внимание в первую очередь.

- Команды, - напомнил Гаррет.

- И, да, совсем забыл. Вы все разделитесь на команды, как я уже говорил, но если в команде, в которую вы захотите попасть, не останется мест, ничего не поделать, придется пойти в другую. Принципиальной разницы между командами нет, по уму и способностям они не разделены, в каждой команде по шесть-семь, максимум – по восемь человек. Команды вы будете выбирать, наверное, по названиям, так что я скажу их сразу. Это будут: Агат, Алмаз, Аквамарин, Аметист, Гематит, Гранат, Жемчуг, Индиголит, Нефрит, Оливин, Оникс, Топаз, Турмалин, Циркон и Янтарь. Если кто заметил, на дверях спален названия команд написаны цветом этих камней, - Нэнэ улыбнулся, решив, что все сказал. – У меня все, остальное вам расскажет мисс Мэдли, - он кивнул Магде, улыбнулся и прошел мимо длинного ряда столов к основному, самому дальнему, сел в центре, поставил локти на край этого стола и уставился на бывшую надзирательницу.

Ильза исподтишка смотрела на самого директора, на его безупречный нос, на идеальные брови, чувственные губы. Все же, она уточнила у Магды, какого пола был директор. Магда долго смеялась после того, как ответила, но отвечала она с серьезным лицом, что директор совершенно точно представляет сильный пол. Ильза была в корне не согласна, испытывала жуткое неудобство рядом с этим человеком, хоть и сидела по правую его руку за учительским столом. Младшие воспитанники сидели рядом с учителями по причине особой активности, старшие оказались возле арки, Нэнэ все продумал.

Ильзе в голову пришла зверская мысль, да еще и не одна. Сначала она подумала, что между директором и его помощницей что-то есть, потому что Нэнэ с такой нежностью на Магду смотрел, что флюиды зашкаливали, заставляли волноваться пожилых и относительно молодых учительниц, сидевших за столом. Невозможно оставаться равнодушной рядом с мужчиной, который одаривает кого-то таким взглядом, полным то ли любви, то ли просто нежности. Захлестывает зависть пополам с отвращением.

Потом Ильза решила, что он не может иметь ничего общего с «ней» даже не из-за возраста, ведь ей за сорок, а ему еще нет тридцати. Но мысль пришла совсем другая – если он так выглядит, значит, ему нравятся мужчины? И ОН стал директором мужского интерната? Парни в опасности! Но нет, он же женственен, значит, не станет ни к кому лезть, все в порядке. Что же тогда происходит? Он молод, он привлекателен, он ДО УЖАСА привлекателен, не смотря на заметные изменения внешности, почему же он здесь, на краю цивилизации, в интернате, где нет мужчин, одни лишь женщины и юноши?

Ильза не понимала ровным счетом ничего, через пятнадцать минут Магда закончила рассказывать о форме, о занятиях, о двух библиотеках и компьютерах с выходом в интернет, не считая порно-сайтов, конечно. Некоторые парни нервно хихикали при словах о порно-сайтах, но Магда игнорировала. Многие бесились из-за формы, но узнали, что носить ее придется лишь на занятиях, и расслабились.

Магда прошла тем же путем, что и Нэнэ, села слева от него, улыбнулась бывшему воспитаннику и вздохнула.

- Даже воздуха не хватает.

- Это уже позади, - шепнул он ей, наклонившись, прямо на ухо, не замечая, что приблизился слишком сильно. Для него это было так же нормально, как если бы он был ее мужем. – Я не совсем ужасен был, Магда?

- Нет, что ты. Все прекрасно, замечательно. Не думаю, что они и правда начнут тут драться, скандалить.

- Думаешь, до них дошло, что перед ними немного не… Ну, не мисс Бишоп? – он усмехнулся.

- Видно сразу, хоть как ты шифруйся, - честно, по-матерински отрезала Магда, взяв вилку. – Так что будь уверен, они у тебя по струнке ходить станут.

Нэнэ заметил, что учительница музыки на него смотрит искоса, только когда сам принялся за ужин.

У нее загорелись уши, она отвела взгляд, но рядом  сидели только женщины, за ними были мальчишки лет двенадцати-тринадцати… До старшеклассников взгляд просто не дотягивался, они были слишком уж далеко. Кто виноват, черт возьми, что мужчины так аппетитно умеют есть?! Почему на них так приятно смотреть, почему женщины так не умеют, почему на женщин смотреть не так интересно?

Нэнэ стало совсем не по себе. Когда он жил с матерью, на него никто не смотрел с таким жутким интересом. Когда он учился в Стрэтхоллане, на него смотрели одноклассники, да и то не с интересом, а с подколом, и он огрызался чисто автоматически, по привычке. Когда он жил с Дитером, тот смотрел на него сначала с нежностью, а потом просто перестал смотреть. Это просто была не любовь, а удобство, потому и закончилось так быстро. Так почему же, черт возьми, на него так уставилась половина стола.

- Магда… - он шепнул, наклоняясь снова к ней, и даже она на секунду забыла про то, кто перед ней. Просто стоило скосить глаза, и рядом оказывалась гладко выбритая челюсть, намазанная тоном и бесцветной пудрой, возле уха слышалось дыхание. Не говоря уже о том, что говорил в это ухо мужской голос. – Со мной что-то вообще не так?

- Все так, почему ты спрашиваешь? – она удивилась, пытаясь опять стать воспитательницей.

К сожалению, ничего не получалось.

- Вот знаешь… - Гаррет удивленно на них на всех смотрел, но он, в отличие от того же Одри, понимал Нэнэ. – Когда я устроился к нам учителем физкультуры, они все так же на меня пялились. И я до сих пор не понимаю, почему они это делали. С тобой все в порядке, я тебя уверяю.

- Странно… - Одри тоже пожал плечами, Нэнэ еще о чем-то с Магдой пошептался. У него была чисто мужская манера сказать, а потом чуть отстраниться и смотреть, быстро переводя взгляд с глаз на губы, изучать лицо собеседницы. С мужчинами он так не делал, сам не зная, почему. И улыбался искренне, смеялся тоже.

Ильзу начало клинить, у нее по-настоящему задергался глаз, она закрыла половину лица волосами, распустив их, так что чуткое обоняние Нэнэ уловило запах шампуня.

- Она что, нарочно это делает? – Одри выгнул бровь. Он с женщинами не был так уж близко знаком.

- Нет, у нее тупо глаз дергается, - засмеялся Гаррет издевательски. – Видимо, нервы совсем не в порядке.

Нэнэ не удержался, перестал с Магдой разговаривать, тоже присмотрелся к учительнице музыки, улыбнулся и наклонил голову, чтобы волосы завесили его лицо, скрыли улыбку. Ее дергающийся глаз просто безумно смешил, выглядел мило и забавно.

- У вас все в порядке? – бархатистый голос уточнил слева, Ильза уронила вилку.

- Да, разумеется, мистер… Эм… Мистер Сомори.

- Хорошо… - протянул он, продолжая смотреть. Он смотрел из принципа, чтобы она тоже чувствовала себя неудобно под чужим пристальным взглядом, но Ильзу и так уже задергало.

- Как ты думаешь, если ты еще чуть-чуть посмотришь, у нее начнется болезнь Паркинсона? – засмеялся Боргес, они с Гарретом заржали хором, а Нэнэ жалел, что нельзя поговорить с ними сейчас, при всех, нельзя сказать, что раньше ему не было так интересно с женщинами. Он вообще редко оказывался в женских компаниях и не видел странной реакции, вроде этой.

За столами старших парней творилось что-то менее интересное, но более напряженное. Они молчали, изредка разговаривали, но болтали только Диего, Тео и совсем уж редко – Лукас. Фрэнсис притих и совсем ссутулился, чуть снова не зашмыгал носом, понимая, что это все – его реальность на ближайшие несколько лет. Матери больше нет, ничего больше нет, пусть раньше у него и не было друзей, теперь все стало иначе, так непривычно. Эйприл не вынимал из правого уха наушник, постоянно слушая музыку. Глена тянуло протянуть к нему руку, взять второй наушник, вытащить из-под одежды и прислушаться самому, узнать, что же за песня там крутится на повторе. Лучше бы ему и не знать, потому что Кле слушал томные песенки, которые пели парни не старше двадцати лет, шепча в микрофон так, что создавалось ощущение шепота прямо в уши. Но ни у одного из этих певцов голос не был похож на самый красивый, который Эйприл слышал в своей жизни. Голос Лукаса казался ему просто потрясающим, пусть даже у Диего и Тео голоса были не хуже, они не были высокими и противными.

Он даже не шептал, просто еле заметно шевелил губами, повторяя слова песни, дожидаясь звонка с ужина, на отбой. Еще было время, конечно, но он не собирался идти ни в библиотеку, ни даже смотреть телевизор, он хотел в душ, а потом разобрать вещи и спать. В конце концов, почему бы не остаться в той спальне, где он приземлился? Ведь директор сказал уже, что разницы никакой.

- Эй. Ты спишь уже? – уточнил Глен, наклонив голову и пытаясь заглянуть ему в глаза.

- Отстань, - парень отмахнулся, забыв даже о том, что ему семнадцать, а вот Глену уже в следующем месяце должно было исполниться восемнадцать.

- Я и не пристаю, - обиделся Сезанн.

- Ну, и как вам директор?.. – вздохнул Тео.

- Я сначала подумал, что это «она», - признался Раппард.

- И поэтому начал про наказания? Он выдумает что-нибудь изощренное.

- Мы ничего не будем делать, зачем нам что-то делать? – Диего пожал плечами. – Заняться мне нечем, что ли, скандалить тут с кем-то.

- Логично, - согласился Фон Фарте. – Ты останешься в той же спальне или как?

- Я – да, - вдруг очень жарко заверил Диего, сверкнул глазами. – Кто еще?

- Я тоже, - Фрэнсис поднял руку, Кле кивнул, не глядя ни на кого, трогая свои губы пальцами. Его ногти, как заметил вдруг обративший на это внимание Лукас, были накрашены лаком какого-то непонятного цвета. Это был то ли коричневый, то ли медный, то ли шоколадный, то ли темно-бордовый, но сверху покрытый еще одним слоем прозрачного лака с блестками. Непонятный шоколадный цвет совпадал с цветом его волос, так что все подобрано было неплохо, Эйприл явно обиделся на кого-то конкретного или на всех сразу, он не разговаривал больше. Впрочем, никому до этого не было дела.

- Я, - Глен пошевелил пальцами, подняв только кисть, Лукас в упор уставился на плаксу Фицбергера сквозь свою челку, тоже кивнул, повернулся к Тео.

- Я останусь. Он же сказал, что без разницы, в какой команде быть. Что у нас вообще на двери было написано, кто-нибудь помнит?

Это была кривая попытка насмешить хоть кого-нибудь, но Глен воспринял вопрос всерьез.

- Вернемся – посмотрим, - он пожал плечами, собрался вставать и идти на выход, и тут же прозвенел звонок.

* * *

В душевых тоже произошла революция. Нэнэ прекрасно помнил свою ненависть к огромному залу, кафелю, торчавшим из стены распылителям, кранам. В общем, навести полный порядок ему не удалось, ни о каких отдельных кабинках речи не шло, но перегородки между распылителями наконец удалось сделать. Мисс Бишоп так и не поняла до конца, почему он ненавидел общие душевые, но сдалась, ведь бывшему ученику виднее, чем ей.

После отбоя комнаты погрузились в такую темноту, какой не было никогда в Стрэтхоллане, эта темнота не освещалась совершенно ничем. Но стоило глазам привыкнуть к темноте, и проснувшийся в час ночи Эйприл понял, что происходит что-то не то. Он не знал, что пока он был в душе, вернувшиеся оттуда раньше парни поменялись полками. Теперь Диего должен был спать над ним, Тео – над Фрэнсисом, а Лукас оказался над Гленом. Но Эйприлу об этом, опять же, никто не сообщил, он  посмотрел по сторонам, лежа в середине комнаты, на нижней полке, подумал, что Диего над Фрэнсисом на месте, Тео над Гленом – тоже. Только вот на кровати Фрэнсиса шевелятся два тела, а не одно, а судя по тому, что все на месте…

Лукас?..

«Господи, что они делают?..» - у Кле в голове просто не умещалась ни одна догадка. Лукас, впрочем, тоже проснулся от этих звуков, понял, что в окна не светит ни одна звезда, только тусклая луна немного пытается разогнать мрак. Он лежал над Гленом, у противоположной Фрэнсису стены, посмотрел направо и понял, что полка над манерным Кле пустует. Сам Эйприл то ли спит, то ли притворяется спящим, Тео по-настоящему в отключке… А вот на полке плаксы творится что-то совсем неправильное.

Фрэнсис не мог остановиться и плакал, плакал, плакал без передышки, потому что все его жуткие догадки в автобусе оказались правдой. Чертов гомосексуализм до него добрался в первую же ночь, когда он уже заснул и просто не ожидал, что к нему кто-то полезет. Вырваться не получилось, ему в ухо приятный низкий голос сообщил, что лучше не вырываться, потому что все равно не поможет, а если расслабиться, то будет не так больно. Он себя чувствовал полным неудачником, идиотом, кретином, изгоем общества… Но это все отошло на задний план, потому что конкретно в данную минуту он чувствовал себя сахарной ватой на палочке. Он был каким-то очень легким, воздушным и хрупким по сравнению с парнем на год старше его самого. Насчет палочки тоже все было сложно, но Фрэнсис слушался и не кричал, не вырывался, он еле стоял на разъехавшихся коленях, левое упиралось в стену, правое почти свисало с кровати. К спине прижалась чья-то грудь, обтянутая футболкой, он вообще не мог понять, кто был над ним, на нем и, честно говоря, глубоко в нем. Ничем сверхъестественным Диего не обладал, но не почувствовать было нереально. Это не было так больно, как Фрэнсис в ужасе представлял себе, пока ехал в Дримсвуд, но все равно – очень неприятно. Одеяло Диего не скинул, чтобы никто не рассмотрел его, если вдруг проснется. Он не собирался говорить Фрэнсису даже утром, кто он такой, потому что просто хотелось эту плаксу, очень хотелось. В интернатах всегда так, да он и не делает ему ничего плохого, просто немного… Развлекается.

У Эйприла начала ехать крыша, он уже не мог спокойно слушать, как справа от него, всего в полутора метрах кто-то накачивал эту плаксу. Фрэнсис кусал подушку, вцепившись в наволочку руками, стиснув  ее в кулаках. Он жмурился, задушенно мычал, еле слышно стонал, так что Диего передергивало всего, пробивало дрожью, и он нарочно медленно выскальзывал из расслабленного тела. Фицбергер слушался, он покорно расслабился, следуя совету, и об этом не пожалел, не было невыносимой боли. Но было безумно стыдно, самая скрытая часть тела была открыта совершенно чужому, непонятному, неизвестному человеку. Более того, эта часть тела была буквально захвачена этим человеком, он делал, что ему вздумается, и это убивало, заставляло плакать еще сильнее от жалости к своей беспомощности. Возможно, если бы Фрэнсис захотел, он заорал бы с самого начала, как только его начали раздевать, навалившись сверху, ведь он спал на животе. Но он не сделал этого, значит и жаловаться не на что, сам захотел. Он вздыхал и задерживал дыхание, когда чувствовал каждый сантиметр, снова проникавший в него. И он был в курсе, что это ненормально – получать удовольствие от изнасилования, но что поделать, удовольствие все равно появилось.

Лукас сначала смотрел на шевелящееся одеяло дальней кровати, повернувшись на бок и стараясь не возбудиться совсем, потому что не улыбалось успокаиваться собственными усилиями. Но через пару минут наблюдения он уловил что-то более откровенное и интересное, ведь накрытые одеялом тела вообще было сложно представить в такой темноте, а вышедшая из-за тучи за окном луна отлично освещала нижнюю полку средней кровати. Эйприл уверен был, что все спали, он уверен был и в том, что на Фрэнсиса забрался никто иной, как металлолом-Лукас. И он не скрывал от самого себя, что был «таким», он не скрывал, что Фрэнсису позавидовал в этот момент. Да пусть даже на нем был не Лукас, все равно, он не заслужил испытывать это удовольствие – чужое тело, живое, из плоти и крови, нежное, страстное, горячее. Он не был «таким», он не заслужил прикосновений и этого болезненного наслаждения. Эйприл обиделся на саму судьбу. Почему не его угораздило заплакать на вокзале? Почему не на него забрался чертов дылда металлолом с тупой фамилией «Вампадур»? Интересно, что чувствовал Фрэнсис… Наверное, это невероятно – когда человек не только трогает тебя, он еще и в тебе. Эйприла никто никогда не трогал, и он не считал, что этим можно гордиться, он этого стыдился. Он никогда раньше не жил в интернатах, но у него умерла бабушка, он терпеть не мог эту женщину, напоминавшую ломовую лошадь, кто же знал, что ее хватит удар ни с того, ни с чего. Он не боялся попасть в интернат, потому что в школе никому не признавался в том, что он «такой», все и так догадывались. Он уверен был, что в интернате-то он уж точно найдет себе кого-нибудь, ведь он мужской. Ну, или потеряет, наконец, «Это», если совсем по минимуму мечтать. У него была самая богатая фантазия, наверное, из всех, он мог вообразить все, но так хотел это почувствовать, что зашкаливала температура. Рука сама потянулась к телу, забралась всего лишь под футболку, нежно водя подушечками пальцев по груди, ущипнув сосок, опускаясь на живот. Он задрал футболку, так что Лукасу стало видно плоский живот, на котором лежала его рука, длинные пальцы с темным лаком на ногтях. Блестки не ловили света луны из-за окна, но и без бликов это завораживало.

Эйприл представил, как бы он вел себя, пристань к нему кто-нибудь, начни его кто-то целовать в шею, прижмись кто-то к нему всем телом, вылизывая шею, а может, даже целуя в губы, глубоко проникая языком. Вырвался из приоткрывшихся губ вздох, Эйприл облизнулся, выгнул шею, чуть наклонив голову к плечу, будто подставляясь невидимому «ему», колени сжались, но ниже колен ноги раздвинулись и разъехались. На нем не было пижамных штанов, были только обычные сине-черные трусы. Они вообще мало что закрывали, не похожи были на крутые мужские «Хьюго Босс» или вроде того, но тем лучше для наблюдения.

Да, Эйприл действительно забыл о том, что в спальне он далеко не один. Но когда вспомнил, то подумал, что если уж разрешено заниматься «таким», как Лукас с Фрэнсисом, то почему ему-то нельзя? Он ничего такого не делал. Его правая рука так и опустилась между ног, заползая под резинку белья, снова вырвался тихий вздох, который незаметен был из-за мычания и стонов Фрэнсиса, пыхтения Диего. Движения руки были медленными, трусы он стащил и оставил почти на середине бедер, согнул колени, расставил ноги, прогнулся, как если бы всерьез делал «это» с кем-то.

Выражение его лица вообще надо было видеть, у Лукаса постепенно отвисла челюсть, он заметил это только тогда, когда чуть не капнул слюной на подушку. Вот маленький извращенец этот Кле, что он делал при полной спальне парней. Как он мог быть уверен, что его не засекут? С другой стороны, Диего с Фрэнсисом на это было явно наплевать, так почему Эйприл должен волноваться?

Почему он делал это именно в этот момент? Что, больше не хотелось ждать следующей ночи? А может, просто надеялся, что его невольные, томные, очень нежные вздохи утонут в шумном дыхании парочки на дальней кровати? Или просто возбудился от этих звуков?..

«Достали», - подумал Тео, проснувшийся от того, что кровать тряслась вместе с ним, лежащим на верхней полке. Но он не поворачивался, так и лежал, уткнувшись носом в стенку, дожидаясь, пока парочка утихнет. Они утихли, Эйприл тоже, Диего через несколько минут оказался на полке над Кле. И последний был все еще уверен, что над ним лежал Лукас, а Фрэнсис не изменял привычкам – тихо ныл в подушку, шмыгая носом и всхлипывая, но потом уснул, даже сам не заметив. Торопиться спать было не нужно, их ждало воскресенье.

Лукас не мог уснуть еще долго, потому что думал о куче вещей, о которых раньше вообще не задумывался.

* * *

У Нэнэ было странное ощущение, что он что-то упускал. Не в том смысле, что он был не в том месте и не в то время, нет… Ему все нравилось, его полностью устраивала его жизнь, сменившаяся со скучной на очень даже интересную и оживленную. Но ощущение, что он чего-то не видит, не уходило.

- У меня такое странное ощущение, что вот что-то творится передо мной, а я не замечаю. Точнее, я замечаю, но не вижу, что именно творится, - выдал он вслух, шепотом.

- Довольно оригинальная мысль для человека, который общается с привидениями, - заметил Одри. – По-моему, ты видишь и слышишь даже чересчур много.

- Нет, я не про вас, я про реальность.

- Мы реальны, - заверил Гаррет, взяв ручку со стола, повертев ее. Будь в кабинете кто-нибудь еще в этот момент, он бы с интересом наблюдал, как ручка сама собой летала в воздухе.

- Да черт возьми, вы поняли, о чем я! – разозлился Нэнэ, вскочил и подошел к дверям на маленький балкончик, заменявший окно. – Ну что-то вот такое… Все в порядке, вроде бы, вчера все прошло очень мило, сегодня с утра Магда сказала, что команды распределены, завтра начнутся уроки, форма выдана, все же так, как надо… Но какая-то лажа, - он побарабанил по нижней губе подушечками пальцев, не рискуя грызть ногти, потому что это было слишком по-детски.

- Хочешь, расскажу, что ночью было у Турмалинов?

- Что?

- Команда камня «Турмалин», которые возле лестницы в главном здании. Так ты хочешь узнать, что было у этих камушков? – Гаррету до сих пор смешно было от альтернативы «Планетария». Но его тоже уже под конец учебы достало быть Нептуном.

- Что? – переспросил Нэнэ, все же пытаясь успокоиться и унять свое шестое чувство. Одри тоже видел веселье Турмалинов в первую же ночь в этом месте, но предоставил возможность все рассказать Гаррету, потому что у того получалось эмоциональнее.

- Помнишь пацана, который спрашивал у тебя про наказание? Брюнет, морда, как у демона из «Зачарованных»? Ну, в далекой юности актера, конечно, но все равно похож.

- Помню, - кивнул Сомори.

- Ну вот. Он где-то в час ночи вдруг встал такой, хитренько забрался на какого-то плаксивого парнишку и жестко, очень жестко его…

- Ты гонишь, - не удержался Нэнэ от своей детской реакции на все шоковые заявления.

- Нет, серьезно, я тоже видел, - Одри подтвердил.

- Он что, не вырывался? Почему никто не услышал? Хотя, тупой вопрос, Блуверд тогда, давным-давно приперся к нам в спальню и хрен бы кто услышал, заори я вдруг. А тут вообще преподы на другом этаже все, стены толстые.

- Он даже не кричал, - сообщил Гаррет эффектным голосом. – Представь себе. Он не орал, не сильно вырывался, он, по-моему, единственный парень, который послушался совета «расслабься и лови кайф». Насчет кайфа не знаю, но сегодня, как сам видел, за завтраком у него все было вполне нормально. Ходит. Медленно, но ходит, не хромает даже.

- Может, он сам хотел?..

- Что ты несешь, мистер директор?.. – передразнил Гаррет, Нэнэ приложил руку ко лбу.

- Черт, действительно, я же директор. Что мне делать? Ну, я имею в виду, если с ним все в порядке, то ничего же плохого не случилось? Мисс Бишоп не ругала нас за «это».

- Но в правилах Стрэтхоллана написано, что запрещено заниматься «этим».

- Но ты больше не там, ты здесь, здесь мои правила, - разозлился Нэнэ. – Здесь вообще нет правил ближайшие две недели.

- Ты надеялся на их совесть, как я понял вчера, - поймал его на слове Одри. – Ну вот. Теперь ты знаешь, что совести у них нет, по крайней мере, у того пацана. Его зовут Диего Раппард, чтоб ты знал.

- У меня два потрясающих стукача.

- Мы такие, - согласился Боргес. – Что ты будешь делать? Накричишь на них? Вызовешь в кабинет и сообщишь, что у них совести нет? Правила-то не установлены.

- Да какое он имеет право диктовать им, с кем и когда спать? – Гаррет возмутился. – Нам никто не диктовал, плевать на правила, мы делали, что хотели, потому что это не нарушение закона даже. Какое директорам и директрисам дело до ЛИЧНЫХ отношений?

- Вы не представляете, что у меня сейчас в голове, - закатил глаза Нэнэ.

- Попробуй объяснить.

- Он его насиловал?

- Теоретически.

- Но ведь с ним все в порядке, с этим парнишкой, все же в норме?

- Вроде.

- Значит, фактически это был просто секс?

- Ну, да, - Боргес с Андерсеном переглянулись, выгнув брови, снова посмотрели на бывшего готенка.

- Ну и все тогда. Секс по правилам не запрещен. ПОКА не запрещен. И я не знаю, запрещать его или аккуратно так и незаметно обойти этот пункт.

- А если кто-нибудь спросит, почему в уставе нет запрета на личные близкие отношения?

- Я посмотрю на них, как на дебилов, и скажу, что сама мысль о «близких личных отношениях между учениками» - абсурд.

- О, да. В первый же день секс между почти незнакомыми парнями – абсурд.

- Но звучит-то, как бред, согласись, - Нэнэ повернулся, прислонился спиной к холодному стеклу балконной двери, посмотрел на Гаррета.

- Но факт остается фактом. Он-то этого не хотел, он был не согласен.

- Но в процессе согласился, насколько я понимаю? – Нэнэ цеплялся за шанс остаться за кадром, не вмешиваться.

- Скорее сдался и обреченно отдался, - честно и оттого еще менее приятно ответил Одри. Он был намного сильнее озабочен интересами Фрэнсиса, чем интересами Диего. А вот Гаррет бесился скорее за их права на личную жизнь. С другой стороны,  если он не хотел, чтобы у них были неприятности, не стоило и стучать Нэнэ на них.

- Ладно, как хотите, - Сомори пожал плечами, и тут вдруг постучали в дверь.

- Сгиньте. Оба, - Нэнэ буркнул, сверкнул на них глазами, привидения ухмыльнулись и будто растворились, но он чувствовал – они по-прежнему в комнате.

- Мистер Сомори?.. – донесся высокий, но вкрадчивый голос учительницы музыки.

- Она тебя достанет, - пообещал из пустоты Гаррет.

- Я прошу, убейте ее, о, боги, - взмолился Нэнэ шепотом, уже ненавидя словосочетание «Ильза Ибас».

- Войдите, - простонал он, так что она сразу почувствовала себя навязчивой.

- Доброе утро еще раз, - она улыбнулась, заходя, закрывая за собой дверь и останавливаясь возле этой же двери. На нее смотрели холодно, выжидающе, равнодушно и скептически приподняв бровь. – Я бы хотела уточнить с вами программу на месяц.

- Я же говорил, все в ваших руках, я в музыке ничего не смыслю, мисс Бишоп сказала, что вы квалифицированный педагог, я ей полностью доверяю, я всего лишь директор, - он принялся отмазываться, зашел за стол, рухнул в кресло, закинув ногу на ногу. – Так что вы от меня хотите? Список патриотических песен обсудить?

«Невозможный человек», - мрачно подумала Ильза, но внешне это было незаметно, она улыбалась во все тридцать два отбеленных дантистом зуба.

- Нет, я просто хотела спросить, что выбрать – практику или теорию?

- А в чем разница? – тупо спросил он.

Гаррет не удержался, Нэнэ снова услышал из пустоты.

- Практика – это то, чем сегодня ночью Турмалины занимались, теория – в учебнике анатомии.

- Понял, - шепнул Нэнэ, и Ильза опешила. Она же еще не ответила на его вопрос, в чем разница. Сомори опомнился.

- В смысле, я просто отвлекся. Да, конечно, практика и теория… А вместе нельзя?

Она растерялась.

- Нет, ну я хотела сказать, что в первом триместре они будут либо учить историю музыки, учиться нотам и всему прочему, а во втором триместре будут пробовать это на практике.

- А в третьем?

- В третьем, я думаю, можно будет поучаствовать в том конкурсе, где Стрэтхоллан всегда выигрывает. У них всегда такие талантливые ученики, такие музыкальные дарования…

- Да?.. – скептически поморщился он.

- А разве нет? – она удивилась искренне, потому что давным-давно слушала «Ванильную Галактику», болела по молодым и симпатичным выпускникам Стрэтхоллана и мечтала, что когда станет учительницей, обязательно выучит не менее талантливых парней или девиц.

- Вам виднее, - он поднял руки, будто сдаваясь, покачал головой. – Я думаю, вы абсолютно правы, мисс Ибас. Сначала теория, потом практика, потом конкурс. Но в третьем триместре что будет?

- Практика, - сказала она уверенно. – Теорию полностью учить необязательно, это просто программа, а вот практиковаться нужно обязательно…

- Да-да, - он опять перебил. – Конечно, я понял, все замечательно. Пусть будет, как вы решили. Что-нибудь еще?

«Ему вообще не интересна программа», - подумала Ильза. «Что за директор».

«Терпеть не могу музыку», - подумал сам Нэнэ. И у него на то была причина, она по документам была его теткой.

- У нее на лбу написано, что ты ее бесишь, - заметил Одри очень позитивно. – Теперь я не одинок.

- Я заметил, - буркнул Нэнэ. Ильза опять опешила.

- Что вы заметили?

- Что я вас раздражаю, - простонал он, вытянув руки, упираясь ладонями в край стола и запрокинув голову на спинку своего винтажного кресла. Ему надоело корчить из себя умницу.

Ильза побагровела, уши у нее загорелись, как и щеки, по шее чуть не пошла аллергия на нервы, руки вспотели, глаз дернулся.

- Да что… Да нет, что вы?! – она чуть не принялась кланяться, поняв, что вот-вот потеряет работу.

- Слушайте, мисс Ибас. У меня жутко болит голова, я впервые сижу в директорском кресле, я закончил педагогический, как и вы, и если вы прибегаете обсудить со мной совершенно, простите, ДУРАЦКИЙ вопрос программы на год, то мне-то к кому бежать и спрашивать, что мне делать? У меня мозги кипят, я понятия не имею, что делать, а вы стоите тут с лицом, как будто я чудовище и виноват в том, что мои ученики… - пока он говорил, он наклонился вперед, к столу, вытянул правую руку в сторону двери и тыкал в нее пальцем. Но он вовремя подавился словами «что мои ученики трахают друг друга по ночам, не удосужившись не то что поругаться, как следует, а познакомиться перед этим». Нэнэ себя почувствовал старомодным. Насколько он знал от Ромуальда с Хэйданом, от Гаррета, от собственного опыта… В прошлом веке нужно было познакомиться, потом поругаться, потом влюбиться, признаться в любви и только потом заняться «этим». В те годы, когда Гаррет учился в Стрэтхоллане, нужно было познакомиться, поругаться, влюбиться и, упустив  признание, заняться «этим». В юность самого Нэнэ достаточно было познакомиться, поругаться, и можно было заниматься всем, чем угодно.

Неужели через почти десять лет после его выпускного можно было ДАЖЕ НЕ ЗНАКОМИТЬСЯ, как следует?!

- Что ваши ученики… что? – выдавила Ильза.

- Что они… - он махнул рукой два раза, тыкая пальцем в сторону двери и не в силах это сказать в лицо девушке. – Блин! – выдал он в конечном итоге, и она окончательно оскорбилась, поняв, что интеллигентным директором в кабинете даже не пахнет. Пахнет приторным одеколоном, книгами из книжного шкафа, кожаными креслами и… Больше ничем.  – Если вам не сложно, мисс Ибас, не могли бы вы позвать ко мне в кабинет ученика из команды Турмалинов?

- Которого? – безропотно пролепетала она.

Нэнэ завис.

- Диего Раппард, маразматик, - повторил Гаррет.

- Склеротик, - поправил Одри.

- Неважно.

- Диего Раппарда! – выпалил Нэнэ. – Срочно! Они сейчас где все?

- Они в гостиной, - отозвалась Ильза, отодвигаясь к двери, потому что чужая агрессия всегда ее парализовала, а от агрессии этого человека просто трясло.

- Вот и пусть сейчас же сюда явится, объяснит мне кое-что!

Она вылетела за дверь, с силой захлопнув ее за собой, столкнулась с Магдой.

- Что-то случилось? – удивилась дамочка.

- Случилось! – заверила Ильза, чувствуя, что щеки горят. – Ваш… Ваш этот… Этот ваш…ДИРЕКТОР… - она выдавила это слово, как ругательство. – Он… Он вообще бесстыжий!

- Такое ощущение, что он там ее на стол пытался опрокинуть, рвал на ней блузку и все такое, - хмыкнул Гаррет, проходя сквозь дверь и отправляясь в гостиную – смотреть продолжение кино.

- Да нет, как минимум – заставил раздеться и рассказать ему о ее первом сексе.

- В смысле? – Магда остолбенела.

- Он накричал на меня, - ледяным голосом, успокоившись, объяснила Ильза и чуть не упала, дверь за ее спиной резко открылась, толкнув учительницу. Она вытаращила глаза, уставилась на появившегося на пороге директора.

- Я ни кричал, - заметил Нэнэ, оправдываясь перед Магдой. – А вы уже ушли за учеником, мисс Ибас, да? – с нажимом уточнил он.

- Да, мистер Сомори, - она сорвалась с места и почти бегом отправилась в гостиную.

- И лучше бы вам не слышать, как я кричу, мисс Ибас! – издевательски прозвучало ей вслед.

- Я что-то пропустила? – скромно уточнила Магда.

- Да, обсуждение программы музыкального обучения в нашем интернате. Было очень интересно, мы обсудили теорию и практику. Прошу прощения, Магда, мне надо еще кое-что сделать, - он втянулся в кабинет и захлопнул дверь.

* * *

Фрэнсис в воскресенье уже больше не плакал, он за завтраком вел себя тише воды, ниже травы, не поднимал взгляд ни на кого вообще, не рискуя посмотреть на соседей по команде. Он понятия не имел, кто из них был на нем и в нем ночью, но догадывался, что это не мог быть Эйприл, однозначно. Такому же сомнению подвергся и Глен, хоть он и был старше на год. Он просто не выглядел достаточно подлым, чтобы изнасиловать кого-нибудь. Диего казался спокойным, Лукас вообще по сторонам смотрел сонно и равнодушно, так что Фрэнсис выбрал в подозреваемые Тео. Он не запомнил телосложения «любовника», так что не мог точно сказать, как он выглядел, даже по ощущениям. А еще Фрэнсис заметил, что за столом, не считая разговоров Фон Фарте с Раппардом и Вампадуром, было очень тихо. Кле перестал с ним разговаривать вообще, он выглядел обиженным, уязвленным и очень недовольным. Это продолжалось и в гостиной, так что Фрэнсиса опять потянуло зареветь от обиды и непонимания, но он не стал, он держался. Что заставило Эйприла, такого ехидного, резкого и общительного вдруг игнорировать его и намного чаще переглядываться с Гленом?

Эйприл был уверен на двести процентов, что ночью плаксу Фицбергера учил прелестям близости именно Вампадур, который в гостиной сидел, приоткрыв рот, засунув в него пальцы, и раскручивал одну из штанг в щеке, чтобы показать надоедливому Тео. Тот удовлетворился видом серьги, толщиной самого стержня, цветом стали, а потом долго рассматривал дырку.

- А если ты вот так наберешь полный рот воды и под давлением задержишь дыхание, она что, выльется через эту дырку? – он восхищенно округлил глаза.

- Ну, да, - Лукас усмехнулся. – Только я не буду этого делать, - он сунул штангу обратно, так что половина гостиной брезгливо поморщилась, он закрутил шип и оставил его в покое.

Фрэнсис бы даже под градусом не поверил, что это металлоломный дылда Вампадур решил над ним ночью поиздеваться. Нет, было не больно так уж сильно, но было страшно, неприятно, обидно… В конце стало приятно, но это детали. Но у Эйприла мозги были скроены совершенно иначе, а потому он был весь в обиде, как лошадь в пене после скачки. И если бы Лукас с ним вдруг заговорил, о чем мечтать не приходилось, то он бы гордо его отпихнул и прошел мимо. Но, как он понимал, мечтать действительно было бесполезно, Лукаса на общение с ним не тянуло, а потому и отталкивать его было сложно.

И все равно Эйприла что-то вынуждало на него смотреть, на узкие глаза, завешанные легкой челкой,  гладкие волосы почти до плеч, обрезанные над ушами, но оставленные длинными сзади, на впалые щеки, на выпирающие скулы и острые шипы под ними, на кучу металла на лице вообще, на серьги из цветного пластика в ушах.

- Мистер Раппард! Кто тут мистер Раппард? – Ильза влетела в гостиную, и Диего в шоке на нее уставился.

- Я, - он поднял руку.

- В кабинет директора! Быстро!

- За что? – вопрос был такой гениальный и сам за себя говорящий, что Тео с Лукасом сразу поняли – Диего точно жил в приютах и раньше. Тот же Фрэнсис спросил бы: «Зачем» а не «За что».

- Не знаю, мне не потрудились сообщить, - неожиданно ехидно отозвалась Ильза. – Быстрее, он злой.

- Почему? – Диего вообще не понял и, если честно, внутри у него все похолодело. Что он успел натворить, да еще так, чтобы директор узнал, да еще такого, чтобы его вызвали в кабинет?.. Ничего особенного, если не считать ночного происшествия, но откуда об этом знал директор? Фрэнсис рассказал? Чушь собачья, он сам не знал, кто это, заметна была его растерянность с утра. Кто-то еще настучал? Бред, скорее Фрэнсису рассказали бы. Да и зачем?

«Потому что он псих», - подумала Ильза, но вслух ничего не сказала, проводила его до двери директорского кабинета, постучала в нее и ушла, оставив Диего одного.

- Войдите, - пропел Нэнэ, уже успокоившись и предвкушая издевательскую беседу с особо сексуально активным учеником. – Мистер Раппард, да?

Диего кивнул, остановился возле двери, закрыв ее за собой.

- Садись, - Нэнэ решил не слишком важничать, он ненавидел эту манеру мисс Бишоп обращаться даже к ученикам на «вы».

Диего под его прямым взглядом сел в кресло и почувствовал себя очень уж неуютно. Разница между директрисой и директором все же была, с Нэнэ, пусть он и выглядел женственно, было совсем страшно.

- Как ты думаешь, почему я тебя позвал?..

- Да мы, оказывается, садист и выпендройда, - заметил Одри.

- Наша тема, - Гаррет хлопнул директора по плечу, он еле почувствовал холодок прикосновения.

- Не знаю, - пожал плечами Диего.

Нэнэ на него смотрел минуты две молча, пока парень не начал нервно ерзать в кресле под давлением взгляда. Темные глаза все же напрягали.

- Вот шел я вчера по коридору второго этажа… И слышал я что-то такое непонятное, то ли скрип, то ли плакал кто-то. А шел я, как раз, мимо спальни вашей команды. И подумал, что что-то там происходит не то, но заходить не стал. Может, ты мне расскажешь, что там такое было?

Гаррет чуть не заплакал, загнувшись за директорским креслом.

- Мне интересно, как он выкрутится, - заметил Одри, сев на край стола.

- Не знаю, ничего такого не было, вроде, - невозмутимо пожал плечами снова Диего.

- Ты, наверное, просто очень крепко спал? – усмехнулся Нэнэ и двинул бровью.

- Да, может, просто не слышал, - Раппард попался в ловушку.

- А если я скажу, что кое-что знаю?

- Что знаете? – парня начало трясти от раздражения и волнения. Почему ему сразу не говорили, что не так? Да и ОТКУДА мог знать об ЭТОМ директор? Ведь никто не мог рассказать, никто не уходил надолго, просто не успел бы.

Нэнэ помолчал, Одри задумался.

- По-моему, того нытика зовут Фрэнсис.

- Фрэнсис Фицбергер, - подтвердил Гаррет, и Нэнэ вздохнул удовлетворенно.

- Ну, например, что ты ночью кое-что сделал.

- Я ничего не делал, - Диего покачал головой.

- Может, ты еще скажешь, что ты не делал ничего «такого» ни с кем из твоей команды? Фрэнсис Фицбергер что ночью делал?

- Не знаю, я спал, - Диего побелел, причем так заметно, что Нэнэ понял – привидения не наврали ради развлечения.

- Я говорил, что правил нет, но видно, что совести у многих тут тоже не очень-то много. Зачем ты мне сейчас врешь? Я что, говорил вчера, что «это» запрещено? Я знаю ответ на свой вопрос, иначе бы не спрашивал, но я хочу услышать от тебя правду.

- Какую?.. – сипло выдавил Диего.

«Я сейчас заору», - подумал Нэнэ, закрыл глаза и постарался успокоиться.

- Выражаясь проще некуда, занимался ли ты ночью сексом с кем-то из своей команды?

Диего уже не побелел, а покраснел. Но раз директор знал ответ на свой вопрос, то врать не было смысла.

- Ну, да…

- С Фрэнсисом Фицбергером?

- Да… - ему хотелось исчезнуть, испариться.

- А может, нам позвать его сейчас сюда и сообщить об этом?

- Думаете, он не в курсе? – все же нашел силы для ехидства Диего.

- Нет, я думаю, он не совсем уверен в том, с кем он это делал, - осклабился Нэнэ. Улыбка у него была широкая, роскошная, но глаза оставались холодными, так что Раппарду шутить расхотелось. Черт возьми, откуда этот жуткий, бабоподобный директор знал ВСЕ?

Нэнэ поймал его испуг и начал издеваться от души, зная, что останется безнаказанным.

- Ну, чисто так, для забавы его сейчас позвать и сказать: «Смотри, вот с ним ты вчера спал». Как думаешь, он оценит? Он будет с тобой общаться после этого? А может, он расскажет всем, и тебя вообще все игнорировать станут?

- Не надо, - Диего попросил, умоляюще  на него посмотрев.

- А зачем ты тогда это сделал?

- Ну… Захотелось, - Раппард не знал, как это объяснить.

- Что значит «захотелось»?  Мне тоже много чего хочется, но я же этого не делаю.

Диего молчал, опустив взгляд.

- Что ты молчишь? Я не выговор тебе делаю, я хочу понять, как с этим разбираться.

- Ну, с ним же все в порядке, что я такого сделал?.. – все же попробовал повыделываться новоявленный Турмалин.

- Тогда я сейчас зову его, говорю обо всем этом, и разбирайся с ним сам, как хочешь.

- Не надо.

- Почему не надо? Ты думаешь, можно просто так из «захотелось» сделать что-то подобное с человеком, а потом даже не сказать ему, что это был ты? Типа, переживет?

Такого директора Диего вообще впервые в жизни видел, он просто не знал, что ответить.

- Если ты собираешься и дальше это делать, то мне плевать, что ты хочешь, а что – нет, я зову его и говорю. А если ты сейчас мне говоришь честно, что больше такого не повторится, я делаю скидку на первый раз и отпускаю тебя, но больше ты к нему не подходишь. Ты трус, что ли? Тебе смелости не хватает взять и подойти к нему днем, вот так, просто сказать, что тебе чего-то не хватает?

Гаррет засмеялся.

- Такое ощущение, что ты провоцируешь его на серьезные голубые отношения.

- Нет, ты просто тупой. Или серьезные отношения, или никаких вообще. Он прав, - отозвался Одри вместо Нэнэ. Со временем он тоже это понял.

- Ну не хватает… - Диего вздохнул. – Я правда не знаю, что на меня нашло, я не хотел с ним встречаться, все такое, вы что. Это же чушь какая-то.

- Раз чушь, тогда и не подходи к нему больше. Еще раз я узнаю, что ты по ночам играешь в бэтмана, ты пожалеешь об этом, - пообещал Нэнэ. – Понял?

- Понял, - Диего кивнул, чувствуя себя глупой малолеткой.

- Иди, - Нэнэ кивнул на дверь. Раппард вышел из кабинета под его неотрывным, даже не моргающим взглядом.

- Дурдом, - выдал Сомори, когда дверь за ним закрылась. Гаррет не мог не согласиться.

- Я не думаю, что он перестанет. Но если еще раз так сделает, ты узнаешь об этом сразу, - пообещал он. – И что ты с ним тогда сделаешь?

- Если еще раз сделает, то я точно приглашу сюда этого Фрэнсиса, пусть разбираются между собой, как хотят. Думаю, это будет очень неприятно.

- А в чем этот пацан виноват, его-то за что? – возмутился Одри.

- А почему он не пришел ко мне сегодня и не пожаловался? Ладно, допустим, это действительно был сдвиг, полнолуние, все такое, просто случайность, и он не решился жаловаться. Но если еще раз повторится, и он снова промолчит, тогда он тоже станет, как бы, соучастником. Он уже не жертва, если его все устраивает.

- Логично, - Боргес двинул бровями и вышел за стену, отправился гулять дальше, смотреть на живых парней. Ему наскучило несколько лет подряд сидеть в доме всего с двумя не слишком активными кадрами, следить за соседями. А тут вдруг представилась возможность следить за кучей народа самого нежного и интересного возраста.

* * *

- Эй, - Эйприл остановил Фрэнсиса уже после обеда, где выбор стал побогаче, было на что взгляд уронить, повара постарались.

- Что? – парень удивился, он уже привык молчать днем, потому что с ним и раньше-то редко разговаривали, а теперь почти игнорировали.

- Пойдем, поговорим? – Кле поднял брови вполне дружелюбно, посмотрел на него, но не улыбнулся.

- О чем?

- Ну, есть одна тема. Просто мне нужно кое-что у тебя спросить, но лучше не при всех, - выразительно заверил парень, поправил свою косую челку, сегодня не залитую лаком, падающую на глаз. Фрэнсис подумал, что от него ничего плохого можно не ждать, но тут же удивился. Неужели это был Кле ночью? Чушь, тот парень был больше, он точно был крупнее, а может, даже выше.

- Блин, тут даже поговорить негде… - заругался Эйприл, пока шел по коридору и смотрел по сторонам. – О, вот и библиотека. Заодно зайдем, посмотрим, - он усмехнулся, взял тащившегося за ним по пятам Фицбергера за запястье и затянул в помещение за высокой дверью. – Здравствуйте, - Эйприл улыбнулся библиотекарше, она кивнула, тоже улыбнулась.

- Здравствуйте, мальчики. Спросить что-то хотели или взять?

- Да нет, мы так, посмотреть просто, - Кле отмахнулся от ответа, по-прежнему улыбаясь и не отпуская Фрэнсиса ни на секунду, чтобы не убежал. Он был даже ниже Эйприла, такой невысокий и тихий, с коротеньким хвостиком, в который стянул темные волосы. И он не вырывался, хотя  мог бы убежать, передумай вдруг разговаривать с соседом по команде. Эйприл начал догадываться, почему ночью он не кричал и так просто сдался.

- Слушай… Мне просто нужно спросить у тебя одну вещь. Только ты об этом никому не расскажешь, понял? – Эйприл затолкал его между стеллажами, к столу с выключенным компьютером.

- Ладно, - Фрэнсис пожал плечами, не понимая, почему он должен рассказывать кому-то об этом. Но Кле мало кому верил насчет честности, а потому встал еще ближе, взяв плаксу за плечи.

- Клянись, что никому не расскажешь, потому что это совсем не то, что ты сейчас подумаешь.

Фраза была дикой, но Фрэнсис округлил глаза и кивнул.

- Клянусь.

- Ночью… - начал Кле, но опустил взгляд, убрал руки, не знал вообще, куда их деть. В итоге он зацепил большими пальцами шлейки на поясе своих клетчатых штанов, переступил с ноги на ногу и все же выдал, стараясь быть невозмутимым и крутым. Но ему было страшно, что Фрэнсис либо засмеется над вопросом, либо просечет личный интерес, либо еще что. Фицбергер не стал бы смеяться в любом случае, но упоминание о ночном происшествии его заставило вздрогнуть, он скрестил руки на груди.

- Что «ночью»?

- Ты знаешь, что было ночью, - Эйприл издевательски заверил его в том, что и сам знал. – Я все слышал. И я знаю, что все спали, только надо мной полка слегка пустая была. Это Лукас был, да?

Фрэнсис промолчал, думая вообще о своем, размышляя о том, мог ли это в самом деле быть Вампадур. Почему нет? Вот только волосы у него длиннее, чем у Диего и Тео, а Фрэнсису показалось, что стрижка короткая, ведь сначала, перед тем, как перевернуть его лицом вниз, некто незнакомый его поцеловал. И логично предположить, что будь у него длинные волосы, они упали бы Фрэнсису на лицо.

- Что ты слышал? – переспросил он.

- Тебе точно и конкретно рассказать? – закатил глаза Эйприл. – Я слышал, что вы делали. И не надо говорить, что мне приснилось.

- Тебе не приснилось, - заверил Фрэнсис.

- Ну, вот. Это был Лукас?

- Почему ты спрашиваешь?

- Потому что мне надо знать.

- Он тебе что, нравится? – Фрэнсис пошутил, но увидел, как изменилось выражение лица Эйприла, и опешил. – Что, правда?!..

- Нет. Я так и знал, что ты так подумаешь, поэтому не смей никому растрепать об этом, понял?! – Эйприл над ним навис, поставил одну руку на книжную полку над его плечом. Фрэнсис мигом спохватился и покачал головой, отводя взгляд, не глядя в глаза, которые оказались чересчур близко.

- Да я же поклялся уже, никому я не скажу.

- Это был он? Нет, я знаю, что это был он, потому что остальные спали, но все равно спросить хотел.

- Но он не над тобой спал ночью, он над Гленом спал.

- Перелег. Ты что, думаешь, он идиот?

- А зачем ему шифроваться? От меня, что ли? Я не знаю, кто это был, - честно, еле слышным шепотом признался Фрэнсис, краснея прямо на глазах, понимая, что рассказывает чересчур интимную вещь парню, которого вообще не знает, который явно ему не друг.

У Эйприла чуть не отвисла челюсть.

- Как это «не знаешь»? Ты что, не знаешь, с кем ты спал?..

- Он просто… В общем, какая разница, я просто не знаю. Я не думаю, что это он. Но я не знаю, потому что он же… ну ты видел, как все было, - он вздохнул, отвернулся, посмотрел в проход между стеллажами.

- Я понимаю, что лица ты не видел в темноте, но ты же мог его потрогать, у него же вся морда в железках, ты что, не почувствовал?

- Он был… - Фрэнсис не мог это выдать.

- Что «он был»?

- Я не на спине лежал, - выдавил Фицбергер наконец. – Я не трогал его, он всего раз меня поцеловал, а потом лицом в подушку ткнул и… В общем, я не знаю.

- И что? Он тебя целовал как? Прямо в губы?

- Нет, в лоб, - закатил глаза Фрэнсис. Он оказался совсем не паинькой, как думалось сначала, но и не такой стервой, какой в душе был Кле.

- Он просто поцеловал тебя или прямо…

- Прямо, - передразнил Фрэнсис, соглашаясь с ним. И тут его осенило, он вдруг замолчал, глаза округлились, и Кле тоже это уловил.

- Что? Вспомнил что-то?

- У него в языке эта штука была, - он просто забыл слово, покрутил кистью в воздухе неопределенно. Эйприл покивал, не моргая, потом закрыл глаза и вздохнул.

- Точно он… У него «эти штуки» везде.

- А может и не он.

- Да у кого еще язык может быть проколот. Не у Сезанна же. Меня знаешь, что интересует?

- Что?

- Как ты собираешься выяснять, кто это был?

- Зачем? – Фрэнсис закатил глаза.

- Что значит «зачем»?! – опешил Эйприл. – Ты с ума сошел?

- Но мне не интересно, кто это был. Я вообще не хочу об этом думать, я нормальный, так что лучше забуду и все. А если я узнаю, кто это, я обязательно с ним поссорюсь из-за этого, и каждый раз, когда буду видеть, буду вспоминать. Ну его к черту.

- Тоже логично… - Кле прикусил губу и задумался. – А если опять полезет?

- Почему тебя это волнует?

- Не должно?

- А разве да?

- Ну, мы же в одной команде. Я предложил тебе быть друзьями вчера, ты подумал об этом?

Фрэнсис застыл, замолчал, глядя ему в глаза, попутно узнавая, что они какого-то дико-синего цвета, очень темного, похожего на карий, но со странным оттенком фиалки. Цвет казался необычным, не типичным для каштановых, даже бронзовых волос.

- А можно еще подумать?..

Эйприл засмеялся тихо, сам Фрэнсис невольно улыбнулся.

- Подумай. Но все равно, если сегодня он снова к тебе полезет, что ты будешь делать? Почему ты не кричал вчера, почему не разбудил всех?

- Не знаю… Правда, мне не нравилось, но я не знаю. Тупо было бы, если бы все проснулись и увидели это. Меня бы стопроцентно начали неудачником считать, потому что ни к кому не полезли, а ко мне – в первую же ночь. Я думал, что просто один раз и все. Тебе кажется, что ему еще захочется? Тут же гомиков нет, зачем ему это снова, просто один раз развлекся и все.

- Тоже правильно. Но если вдруг?

- Тогда я точно заору, и кто-нибудь проснется. Ты проснешься, например, - Фрэнсис пожал плечами.

- Ладно… Ну… А ты… Вообще, сам-то как?

- В смысле? – Фицбергер опять покраснел, Эйприл не мог спокойно вести себя рядом с человеком, испытавшим то, что хотел испытать он сам. Фрэнсис не замечал сам, но он стал симпатичнее, почему-то в нем что-то проснулось не то, он как-то красивее казался, чем вчера.

- Все в порядке? Ну, просто мне тоже рассказывали, когда собирался ехать, что в интернатах всякая фигня, типа этого. Говорили, что вообще в больницу увезти могут. Ты в порядке?

- Я… Да, в порядке, - Фрэнсис окончательно смутился и быстро ответил.

Они так и застыли, Эйприл не хотел его отпускать, но придумать адекватный вопрос был не в силах. Знать хотелось ВСЕ, причем в самых грязных подробностях, но как спросить об этом у парня, с которым они были знакомы всего второй день? У Эйприла никогда не было близких друзей, чтобы говорить с ними о таких вещах, да если бы и были даже парни-друзья, то он точно не спрашивал бы их об «ЭТОМ», просто побоялся бы.

- Можно мне идти? – уточнил Фрэнсис, окончательно охладев, глядя в пол, в нижнюю полку стеллажа за спиной Эйприла.

- Да. Нет, подожди. Ответь на вопрос.

- Опять вопрос?

- Тебе что, сложно?

Фрэнсис промолчал.

- Обещай, что ответишь честно. Обещай, что ТОЧНО ответишь.

- Да, конечно, разбежался, - Фицбергер хотел выползти боком, но не получилось, его опять схватили за плечи, выделываться не выходило.

- Мне очень важно знать кое-что. Тебе это фиолетово, сам же сказал, ты нормальный, а мне надо знать.

- А ты ненормальный? – Фрэнсис опять пошутил, но серьезное выражение лица заставило его покраснеть. – Ты гонишь…

- Я абсолютно серьезен. И если ты кому-нибудь расскажешь, я тебя убью. Просто убью.

- Ты поэтому красишь ногти, да?

- Типа того, - Эйприл отмахнулся. – Клянись, что не расскажешь никому, что я такой.

- Клянусь.

- И клянись, что ответишь на вопрос честно.

- Но я же не знаю, какой вопрос, - Фицбергер не хотел обещать ничего запредельного.

- Клянись, - Кле занес кулак, второй рукой продолжая прижимать его плечо к стеллажу.

- Ладно, клянусь.

- Как это было? Расскажи мне подробно, как это вообще все произошло. Тебе что, совсем не больно было?

- С чего ты взял?..

- Почему ты не кричал на всю спальню? Да что на спальню, ты должен был орать на весь интернат по идее, - Эйприл до сих пор не понимал.

- Это не так уж неприятно… - Фрэнсис сказал раньше, чем подумал, и только потом смутился. – Просто обидно очень было, что ко мне полезли, а я ничего сделать не мог. Но не больнее, чем просто палец вывихнуть.

- Ужас… Так больно?

- Ну… Я не знаю, с чем сравнить. Тебе делали татуировку? Или у тебя есть пирсинг?

- Есть, - Эйприл кивнул, с ужасом вспоминая, как больно было прокалывать пупок, как потом все жутко болело еще три месяца, он невольно коснулся рукой живота, пальцами потрогал сережку через ткань. Фрэнсис на него смотрел в упор, немного снизу вверх.

- Не больнее, чем это делать. Может, даже приятнее, - он усмехнулся. Ему казалось диким то, что перед ним стоял настоящий парень, который любил и хотел парней. Фрэнсис на самом деле был нормальным, но после этой ночи, немного оправившись от прежнего шока, понял, что способен заниматься и подобным. Это не было так уж страшно, физически не было слишком болезненно, все было в порядке. Парни ему не нравились, а вот к Эйприлу он начал испытывать что-то, вроде надменной жалости или интереса. А может, даже то, что испытывает парень к девушке старше на пару лет, которая просит рассказать, «как это».

Эйприлу должно было исполниться восемнадцать только через восемь месяцев, Фрэнсису недавно исполнилось семнадцать, но он все равно чувствовал себя значительно младше по виду, по характеру. По опыту – наоборот, он казался старше. А уж мысли у них точно были разными.

- Кошмар!.. – Эйприл чуть не застонал. – Ужас!..

- Тебе что, больно было прокалывать? – удивился Фицбергер.

- УЖАСНО, - Кле отошел, закрыл лицо руками. – Ты не преувеличиваешь? Как могут быть связаны секс и проколы? Там же кровь, все такое.

- Ну, похоже, все равно. Просто… - Фрэнсис замолчал.

- Что «просто»?

- Так, все, я тебе ответил на вопрос, теперь отстань от меня, - он хотел пойти к прохожу возле окна, но Эйприл его опять схватил за локоть и вернул назад.

- Нет уж, скажи мне все.

- Тогда ТЫ клянись, что никому об этом не расскажешь. Ни о том, что случилось ночью, ни о том, что я тебе сейчас говорил.

- Клянусь, - искренне заверил его Кле, вглядываясь в глаза и чуть ли не затаив дыхание от любопытства. Эйприл его поманил к себе ближе, потянулся и зашептал на ухо. – Просто когда он мне руками вот здесь сжал, меня чуть не парализовало, - он без какого-либо умысла тронул Эйприла за бедра, на которых еле держались клетчатые штаны. – Такое ощущение было, что я не парень вообще, а баба какая-то. Мне потому и обидно было, а тебе приятно будет, наверное. Не знаю, - он засмеялся невольно.

- Не смей ржать надо мной, - Кле обиделся, но отстраняться не стал, шагнул ближе, вплотную, наклонился, и Фрэнсис закрыл глаза, чтобы было не так стыдно.

- Мне просто стремно об этом говорить.

- Я никому не расскажу, честное слово, - пообещал Эйприл так по-детски, что Фрэнсис ему поверил.

- А потом, вот как с пирсингом, когда игла только протыкает, жутко больно, очень-очень. Но, как бы, помнишь, когда тебе уже проткнули, просто не трогают, такое же ощущение. Ну, больно, но не остро, не сильно. И вот, если бы вдруг в проколе начали иглу двигать…

Он вдруг понял, что дыхание у соседа по команде сбилось, даже шея немного порозовела. У Эйприла в самом деле была очень богатая фантазия, отличное воображение.

- И сначала он очень медленно это делал, а потом стал быстро, так что просто невозможно ничего сделать, только смириться. И это тоже было стремно, но тебе бы точно доставило. А еще он потом снова начал двигаться медленно…

- И так же больно было, как сначала? Или еще больнее?.. – Эйприл уточнил чисто по-деловому.

- Нет, потом почему-то приятнее и проще. И очень мерзко было, когда… Ну…

- Только не говори, что он прямо…

- Типа, да, если я правильно тебя понял.

- В тебя?.. – Кле передернулся. Черт раздери всех плаксивых мальчиков мира. ЕМУ уж точно доставило бы, кончи в него кто-нибудь. Не говоря уже о конкретной личности с раскосыми глазами и килограммом железа на лице.

- Очень противно было, - признался Фрэнсис. – А знаешь, что я подумал насчет Лукаса?

- Что? – Кле напрягся. Что он будет делать, если Фицбергеру «это» понравилось? Что он будет делать, если это действительно делал Вампадур? Что будет, если они начнут встречаться?

- Пирсинг же похож на первый секс… - задумчиво протянул Фрэнсис. – Видимо, ему так понравился его первый раз, что он поперся по пирсингу окончательно…

 Эйприл засмеялся, отстранившись от него наконец, Фрэнсис тоже улыбнулся.

- А что, разве нет?

- Точно. Теперь все ясно с ним, - Кле удовлетворенно отметил, что начавшееся сбиваться дыхание снова восстановилось. – Пошли, а то нас потеряют, а потом подумают черт знает, что, - он машинально взял Фрэнсиса за рукав и потащил за собой. Фицбергер не сопротивлялся, шел за ним, не вырывая руку. И он был не против, чтобы кто-то что-то подумал, потому что наконец захотелось узнать личность ночного любовника. Если «он» увидит их вместе, он как-нибудь отреагирует? Он испугается, что его узнают? Он станет ревновать?

Кто знает.

* * *

Глен просто опешил, когда увидел возле интерната кошек. Шарлотта все же не разрешила оставить их в самом здании, но Нэнэ упирался, как баран, как осел, ведь он был овен по зодиаку, а кошек просто обожал.

Сезанн кошек тоже любил, а потому, увидев одну, затем вторую, просто увлекся и начал их считать. Магда за этим смотрела из окна. Он брал на руки каждую кошку, подзывая их нежным «кис-кис-кис», поднимая и шагая за следующей. Кошки сидели под кустами, на деревянных скамейках, на нижних ветках деревьев, они были везде. На четвертой они перестали помещаться на руках, спрыгнули и разбежались, до Глена дошло, что их куда больше десяти. Их привез неделю назад грузовик с вещами самого Нэнэ, без которых он ВООБЩЕ никак не мог обойти. В список этих вещей входил трельяж с роскошными зеркалами, резной столешницей и милыми ящичками, выгнутыми ножками, потайными нишами. В тот же список входила кровать два на три с потрясающей спинкой. Он потратил оставшиеся после продажи дома, машин и покупки всего остального деньги на эту кровати, влюбившись в гарпию в изголовье. Магда, увидев это чисто случайно в его спальне, чуть не ляпнула: «Ужас какой», но удержалась. Она не стала возражать и против кошек, которые повадились кормиться у черного хода интерната, который вел прямо на большую кухню, где все кипело и скворчало целый день.

- Ой, какие кошки… - услышал новоявленный Турмалин, обернулся, хотя только что поймал белую кошку за лапу и подтащил к себе, чтобы взять на руки. За его спиной стоял какой-то парнишка лет пятнадцати или шестнадцати, он протянул руки к нижней ветке дерева и хотел снять кошку, но та махала лапой и явно не разделяла его энтузиазма.

- Возьми эту, та царапается, - Глен протянул ему белую, толстую кошку с пузом, явно полным котят. Она была большая, ленивая и ручная, ее Нэнэ любил больше всех и за нее сражался с мисс Бишоп до конца, но проиграл и вынужден был оставить любимицу на улице.

Парень кошку взял, но губы чуть презрительно и будто обиженно надул. Возможно, для него такое выражение лица было типичным, но Глен прищурился, подозревая в этом кадре очень наглую козявку, развитую не по годам. При желании, в темноте он мог бы потянуть на семнадцатилетнего, но при свете вечернего солнца, тонувшего в море, ясно было – ему только исполнилось шестнадцать. Внешность типа «самоуверенная дебилка» доказывала, что мозги у него кривые.

- Ты из какой команды? – выдавил Сезанн с жалостью, посмотрев на его сосредоточенное лицо, парень пытался удержать кошку, но потом все же сел на скамейку и усадил живность на колени.

- Из Янтаря, а что? – парень взглянул на него снизу вверх, медленно, взмахнув ресницами, потом подняв брови резко. У Глена появилось ощущение, будто он – поклонник безумно красивой девушки, за которой гоняется не меньше года, и вот она, посреди колючего декабря не жарче минус пятьдесят вдруг ответила ему на вопрос «Как вас зовут».

У Глена с воображением тоже все было в порядке, он почти услышал по-настоящему свой голос. «Прошу, постойте… Умоляю вас… О, черт, сейчас отдышусь… Я бежал за вашим «Феррари» пятнадцать километров по бездорожью… Не смею вам надоедать, но позвольте узнать… Ваше имя?..»

И капризный голос тупоголовой блондинки в ответ ему промолвил: «А-а-анже-е-ела-а-а…»

- Ничего, - Глен невольно улыбнулся, тоже скептически выгнув одну бровь, стараясь не засмеяться от своих мыслей и рассматривая Янтаря. Ему команда подходила, его глаза, которые он не закрывал, взгляд которых не опускал и не отводил, были светло-карими. Он сидел боком к солнцу, так что оно удачно подсвечивало радужки, и они в самом деле казались янтарными.

Парню показалось, что высокий старшеклассник с ледяными, почти прозрачными глазами над ним издевается. Его бледные губы, бледный овал лица, большие глаза выражали сарказм круче, чем Мигель Де Сервантес, пройденный в четвертом классе.

- А ты?

- Турмалин.

- А зовут как? – парень вообще закинул ногу на ногу, будто демонстрируя голые лодыжки, очень хрупкие и милые. На нем были «пираты», так что штанины не доходили и до середины икр, ноги казались выбритыми. Темно-русый цвет волос Глена такого бы не допустил, а вот светло-русая шевелюра Янтаря – запросто. Дебильная стрижка под пажа, лишенная челки, делала его таким противным, что вспоминался «Маленький принц» Экзюпери.

- Тебе как ответить – правду или чтобы пафосно? – Глен хмыкнул, понимая, что не должен ловиться на издевки, потому что он старше, обязан быть умнее.

- Давай, чтобы пафосно.

- Меня не зовут, я сам прихожу.

- Понятно, а правду?

- Глен.

- Красиво.

- Спасибо.

- А я – Жульен.

«Грибочки-стайл, приятного аппетита», - подумал Сезанн.

- Француз, что ли?

- Наполовину, - парень улыбнулся, энергично наглаживая кошку. – Ты в той команде, в которой Диего, по-моему, да?

Глен удивился. Эта малышня уже успела узнать имена всех старшеклассников. Кроме него, конечно, отличился, как всегда.

- Вообще, да. С чего вдруг вопрос?

- Да просто. Можешь передать ему вот это, пожалуйста? – Жульен вдруг сунул руку в карман на штанине своих «пиратов», вытащил свернутый конвертиком листок. Это явно была записка, и насколько Глен понял по красному цвету листочка, записка была любовная.

- От тебя?

- Нет, не говори, что от меня. В смысле, она ВООБЩЕ не от меня даже, просто один парень попросил передать, - быстро исправился Жульен.

- Но он спросит, от кого она.

- А ты скажи, что не знаешь. На ней не написано. И в ней тоже.

- Я имел в виду, что он спросит, как она ко мне попала, как я понял, что это именно ему, и кто мне ее отдал, - Сезанн двинул бровями, уже решив поиздеваться над этой гламурной матрешкой и поиграть в «готик-лав-стори» пера сорокалетней домохозяйки с острым недостатком секса.

Жульен молчал, Глен сделал вдохновенное выражение лица и начал записку разворачивать, парень кинулся наперерез, отпустив кошку на землю и попытавшись выхватить листочек.

- А-а-а, - раздельно произнес каждый звук Глен, отставив руку в сторону, так что хмурый Янтарь не дотянулся. – Поздно. Ты мне ее  уже отдал.

- Но я сказал передать ее Диего. Ты на Диего не похож.

- Ты не сказал, что ее нельзя читать.

- Сейчас говорю.

- А кто тебе вообще говорил, что я честный?

- Ах ты…

- Ну, раз ты не против, - Сезанн отвернулся и снова начал разворачивать, но парень забыл о том, что Глен показался ему странно манерным, полез на него сверху, дергая за плечо и пытаясь повернуть к себе.

- Дие… Что? Да отпусти ты! – Сезанн засмеялся, увидев пафосное начало записки, отмахнулся от парня, но вовремя скомкал листочек и повернулся. – Я не буду читать, если ты мне что-нибудь за это дашь.

Господи, они же в интернате, в конце концов. Глен раньше никогда не был в серьезных интернатах, он только недавно там оказался и еще не привык. Раньше, когда он читал по школьной программе «Джен Эйр», ему всегда казалось, что интернат – это что-то сказочное, потрясающее. И у него были особые представления о романтике, которые совсем не хотелось портить грубыми смс-ками, типа «О, я расстегиваю кофточку, кончи мне на трусики» с девчонками, у которых слово «секс» было банальным пунктом в расписании дня.

Жульен был не столько душкой и лапочкой, сколько заразой и хамом, но наглость раздражала, его хотелось поставить на место. Любитель взрослых мальчиков, значит? Любит побольше и посексуальнее, типа Диего? Голубой полуфранцуз?..

За все приходится платить.

- Что тебе дать? – закатил глаза Жульен, поджав одну ногу и так сидя на скамейке. Ему очень не нравилось, как мерзкий Турмалин ухмылялся, кривя свои бледные губы.

- Твой первый поцелуй, - с придыханием престарелого гомосексуалиста прошептал Глен, чуть наклонившись к нему, прикрыв глаза. Но он не удержался, хрюкнул, подавившись, отвернулся и засмеялся. – Вот это рожа…

Лицо у Жульена при первых его словах и правда так изменилось, что удержаться было невозможно. – Ладно, я шучу. У меня есть идея получше.

- Насчет чего? – Янтарь мрачно прищурился.

- Насчет твоей записки, - Глен ее разгладил, не обращая внимания на текст, написанный блестящей гелевой ручкой, свернул снова, очень аккуратно. Он встал со скамейки и пошел к дереву, на котором по-прежнему сидела рыжая кошка.

- Ты куда?! – Жульен возмутился.

- Да лучше просто положить ее в это дупло. Так забавнее, - Глен ухмыльнулся, сунул руку в обозначенное дупло, проверяя, нет ли там кого. Способ проверки был рискованный, но он не стал об этом думать. В дупле никого не оказалось, либо оно было необитаемое, либо хозяева отсутствовали. – Положим ее сюда, а ты напишешь еще одну записку, в которой укажешь место реальной записки.

- А зачем такая сложность?

- А ты подумай, станет ли он отказывать, не подумав, человеку, за запиской которого перся во двор и шарил в дупле, - Сезанн закатил глаза. – Если он вообще пойдет, то у тебя уже шансы пятьдесят на пятьдесят будут, а так их явно меньше единицы.

- Это не моя записка, - повторил Жульен, но с опозданием, Глен на него взглянул скептически.

- Я тебе верю, - он хмыкнул. – Но за идею ты мне все равно должен.

- Мне и так придется писать еще одну записку! – возмутился парень.

- Ну и что. Я в бесплатные помощники не нанимался, благотворительностью не занимаюсь.

- И что ты хочешь? – голосом, по которому ясно было, что ничего хорошего он не ждет, уточнил Янтарь.

- Я тебе уже сказал, - Глен осклабился, прищурился хитро.

Очень хотелось целоваться, но было не с кем. Все учителя были чересчур зрелыми, Магда не настолько зрелая, но все равно переспелая, Ильза начала бы отбиваться, а директор, пусть и на бабу похож, но все равно не поймет. Поймет, но не так и не надолго. Про соседей по команде Глен не думал, потому что они все были его ровесниками  и точно отшили бы. Да что там ровесники, даже Фрэнсис с Эйприлом отшили бы, а он считал себя слишком красивым, чтобы за ними таскаться.

Сейчас же представилась такая возможность, что упускать был бы грех.

- Ты сдурел?

- Ладно, я пошел, - Глен вытащил записку и, на ходу ее разворачивая, сделал шаг к интернату.

- Ну ладно! – Жульен его перехватил за руку, вернул обратно. Глен снисходительно прижался спиной к стволу дерева, как раз возле обрыва, так что из окон интерната их обоих вообще не было видно. – Только один вопрос.

- Ну?

- Ты что, голубой?.. – Янтарь прищурился.

- А ты, вроде как, нет. В смысле, я-то нормальный, но от тебя не убудет, ты все равно мальчиков любишь, - Сезанн мерзко захихикал.

- С чего ты взял?!

Глен выразительно поднял брови.

- Да там вообще ничего ТАКОГО нет, в этой записке!

- Тогда почему мне нельзя ее прочесть? Ты что, готов поцеловать меня, чтобы я не читал записку, в которой ничего «такого» нет?

- Ну, немножко. Да ты, я смотрю, даже в дупле скрытый смысл найдешь, не то что в простых словах!

- Конечно. Ты просто малявка еще, многого не понимаешь.

- Я малявка?! – Жульен сначала выкрикнул это, а потом задохнулся от возмущения.

- Я просто не хочу тебя расстраивать и говорить, что Диего на тебя даже не посмотрит.

- А ты-то смотришь… - Жульен прищурился, поймав его на расхождении слов с действиями.

- С чего ты взял? – хмыкнули в ответ так надменно, что вся уверенность пропала.

- Мне уже почти семнадцать.

- «Почти» не считается.

- В шестнадцать все это делают! А ты, наверное, до сих пор не делал, - Жульен начал выделываться и пошел в атаку.

- Даже знаю, что в записке написано. «Ах, Диего, можно мне с тобой встречаться? Можно мне твою футболку, пожалуйста? Я буду ее носить, не стирая».

- Тупица! – Жульен его толкнул. – Наклонись!

- Зачем? – Глен опешил, не ожидав последнего слова.

- Догадайся! Только я сразу говорю, я не умею!

Глен смутился, но наклонился, не закрывая глаза и глядя на этого самоуверенного умника, который строил из себя гламурную дуру. Неужели он и правда решил его поцеловать? Что там в этой записке «такого»? А может, ему просто самому захотелось?..

Жульен встал на цыпочки, но пошатнулся и тронул старшеклассника за плечо, обтянутое белой футболкой с какой-то ерундой на груди. Глен и так уже удобно наклонил голову, но его дернули еще удобнее. Жульен не знал, как его поцеловать, потому что губы не были сомкнуты, а ничего серьезнее чмока парень, к сожалению, изобразить не мог, а потому сначала застыл, приоткрыв рот, выдохнув, не зная, стоит ли позорно просто чмокнуть Глена в уголок рта. Он закрыл глаза еще когда потянулся к нему, так что Сезанн невольно умилился, и Жульен немного шарахнулся, вздрогнув, когда горячие губы накрыли его рот. Это напоминало резкий и внезапный удар по позвоночнику, шокирующий, но скорее внезапный, чем неприятный, заставляющий выпрямить спину и не горбиться.

Жульен отлично помнил, что надо было всего разик поцеловать, а потому не надо увлекаться, чревато последствиями и насмешками. Поэтому он и поднял правую руку, которой не держался за плечо Глена, хотел его отпихнуть, но Сезанн вовремя эту руку за запястье перехватил. Замерший поцелуй его стараниями продолжился. Точнее, Жульен дернулся, выдохнув то ли испуганно, то ли возмущенно, чуть не споткнулся, когда его дернули за руку и подвинули ближе, так что телом он прижался к чужому телу.

Глен себя почувствовал крутым… Таким крутым, что круче не найти. Это было настоящее удовольствие – немножко заставить, слегка принудить, но делать тем самым только приятно, не мучить. И пусть он знал этого мальчишку всего несколько минут, он ему понравился. Хоть убей, да Глен бы и сам не признался даже себе, но он ему понравился с первого взгляда чисто внешне и своими манерами. В нем было что-то такое… Не было слащавости и испорченности, но было нахальство.

- Отпусти меня, - он отклонился, будто рука Глена, легшая ему на спину, на поясницу, перегнула его пополам. Он даже убедительно отвернулся, но не орал и не дергался, как припадочный. – Мне как-то…

- Как-то?..

- Ну, странно…

- Сейчас пройдет, - заверил Сезанн, опять его дернул на себя, развернул рывком, придвинул к дереву, чтобы не убежал и не отклонился больше никуда.

- Ты сказал поцеловать тебя, я поцеловал, - Жульен начал сползать вниз, так что волосы разлохматились, а Глену пришлось прижаться ближе, удерживая его на месте.

- Нет, это я тебя поцеловал, потому что ты не целуешься, ты лижешься, как кошка, - хмыкнул он в ответ. – И я не сказал, что поцеловать надо только один раз.

- Ах… - начал Жульен что-то, вроде «Ах ты зараза», но не продолжил, надув щеки и глупо выдохнув Турмалину в рот. Глен подавился от смеха, но когда отсмеялся под жалобным взглядом обиженного малявки, к делу вернулся.

Во рту у него было горячо и лимонно, он явно недавно злоупотребил леденцами. Никакого привкуса сигарет, он был таким вкусным, что отрываться не хотелось, а Глен по-прежнему чувствовал себя жутко крутым, ощущая мелкую, предательскую дрожь, выдававшую чужое волнение. И чувствовалось, что Жульен весь поддается и отдается, а не как мог бы это делать тот же Эйприл. Кле целовался бы с чувством собственного достоинства, не позволяя себя захватывать, сохраняя личное пространство даже в такой момент. А Жульена хотелось взять и забрать ото всех, потому что он ничего не скрывал и позволял даже глубоко и настойчиво его целовать.

Гаррет с Одри за всем этим наблюдали со скамейки, глядя иногда на кошек, но отклонившись назад, отставив локти на спинку скамейки и глядя за дерево почти на самом краю, перед спуском на берег.

- Красиво. Жаль, в Стрэтхоллане не было такого берега, моря там… Ну, солнца всякого, - Боргес улыбнулся немного завистливо. Ветер не шевелил его волосы, и Гаррет это видел, что заставляло вспомнить о том, что и он уже точно никогда не будет живым. Но они были друг у друга, хоть и не были вместе, так что все было в относительном порядке.

- Слюняво.

- Нормально, откуда ты знаешь, как они лижутся?

- Я не про то. В том и дело, что они не лижутся, они целуются, - почти по слогам сказал Андерсен последнее слово, закатил глаза и вздохнул. Он в последние годы жизни вообще в любовь перестал верить, а после смерти в ней совсем разочаровался, увидев все на примере Нэнэ и Дитера. Он не отрицал, как и Одри, что любовь существует, что она где-то есть… Но не верил, что она  могла когда-то быть у него. – Смотри. Закат, бескрайнее небо, облака, как сахарная вата, море, волны, песок, дерево, под деревом два сладких мальчика, ЦЕЛУЮЩИХСЯ, а не лижущихся, в темпе любовной попсовой баллады.

- Ты романтик, - с сарказмом протянул Боргес. – Хотя, про сахарную вату загнул, тебе не чужды сантименты.

- Нет, я тупо завидую, - буркнул Гаррет в ответ. Одри завис от шока, что ему так просто и откровенно признались.

Андерсен помолчал, глядя на это все под деревом, вздохнул.

- У меня тоже так не было никогда, - признался Одри, не удержавшись.

- Сам виноват.

- Почему это?! У меня, простите, не было возможности полизаться с кем-то под деревом на обрыве при закате!

- Место не имеет значения, - Гаррет парировал, хмыкнув. – Значит, ты не достоин был такого.

- И ты тоже, значит! – прищурившись, ухмыльнулся Одри.

- Так я-то и не претендую, просто говорю, что такого не было!

- Вот и завидуй!

- Вот и завидую! И ты тоже!

- И я тоже!

Будь Жульен адекватен, он бы поймал себя на том, что тоже уже не мог оторваться, перестать прихватывать чужие губы, вздыхая, хватая воздух ртом, когда удавалось. Учился он быстро, хоть Глен и сам был не специалист в этом деле. Научиться вместе обычно всегда проще, и они в этом неплохо преуспели.

- Пусти… Ну пусти, пожалуйста, - Жульен заныл, но скорее от собственного нежелания уходить и своего же бессилия против желания остаться. Глен уловил, что просьба была риторической, отчаянной, и не отпустил, чтобы получить от этого шанса все, ведь повтора не предвиделось.

- Ты же сказал, что в шестнадцать все это делают?..

- Нет, не все! – Жульен заворчал недовольно, но перестал ворчать, прижавшись затылком к дереву, когда его придавили, чуть приподняли просто телом, вклинив колено между его ног, так что одну ногу пришлось согнуть и отодвинуть, руки вытянуть и положить локтями Глену на плечи.

- Ну а чего ты тогда меня не толкнешь на самом деле?.. – звучало не ехидно, хотя планировался сарказм.

- Я не знаю… - заныл Жульен снова, не понимая, что с ним происходило. Вот вроде и надо оттолкнуть, вроде ужас же творится, а так хорошо, что хочется посмотреть, насколько далеко это все зайдет. Рот ему снова заткнули с подтекстом «Ну, раз не знаешь, так и молчи».

«Заколебали», - подумал Нэнэ, которого ехидные и завистливые привидения решили оповестить о начавшемся романе «под кроной дерева на обрыве берега крутого», как выразился Гаррет, прирожденный стихоплет и музыкант.

«Нифига себе, сколько страсти», - подумал директор Дримсвуда еще раз, когда подошел уже достаточно близко, оторвавшись ради этого ото всех дел и вытащившись из интерната, чтобы разнять парочку. На его глазах творилось такое, какое и в кино-то не увидишь, даже в самой лучшей экранизации романа века восемнадцатого-девятнадцатого. Актеры на такую смесь страсти с нежностью не способны, смесь горячности, юности, похоти и неуверенности со смущением им только снится в страшных эротических кошмарах.

Они его вообще не видели, они никого не видели. Если бы за спиной Глена приземлилась на берегу в вечернем приливе летающая тарелка, и из нее вылезли бы циклопы с песней «Хари Кришна», ни Турмалин, ни Янтарь не отреагировали бы совершенно. Что уж говорить о директоре, который шмыгнул носом, скрестил руки на груди, посмотрел, щурясь, на закатное солнце, казавшееся самоубийцей. Не только Нэнэ так думал, так думала еще и Ильза, больная сравнениями неживого с живым, еще и Эйприл, грустивший на подоконнике в пустой спальне. Он тоже считал, что солнце – человек, вскрывший вены и легший в ванную, а красный закат – его кровь, расплывающаяся по морю.

Нэнэ просто в шоке был от такого бойкота, он достал сигареты, покурил, дым тоже не особо парочку взволновал, а вздохи перешли в тихие поскуливания, потом вообще в неуверенные стоны. Правую ногу Жульен согнул и поднял, обнимая ей бедро старшеклассника, будто они танго собрались танцевать. Руки он вытянул над плечами Глена, так что эти плечи упирались ему почти в подмышки, торсом прижался вплотную, а запястья мило скрестил. Он закрыл глаза, с ума сходя от собственной смелости и от обычного, банального удовольствия, которое доставляли горячие губы где-то в районе артерии на шее. Его шея тоже показалась Глену очень вкусной, безумно сладкой, так что он увлекся, попавшись в ловушку нежности и смущения.

- Пардон, я не сильно мешаю?.. – уточнил Нэнэ, и Глена снесло, он так шарахнулся, что чуть не упал, а Жульен открыл глаза и тут же вытаращил их. Нэнэ даже сам немного смутился, наблюдая, как он поправлял стащенную с острого плеча до самого локтя полосатую кофточку матросского вида. Ему не хватало капитанской фуражки – белой, с гербом над черным козырьком, да красного платка на шее, и тогда все, была бы мечта водолаза. Особенно, с этим его светлым каре, нахальными глазами с клинически пьяным взглядом, с припухшими, но и без того очень чувственными губами. Их уголки были опущены вниз, и Нэнэ сначала показалось, что ученик вообще обиделся, что его оторвали от занятия, но потом дошло, что это губы такие, и растерянность прошла.

- Да что ж вы так шарахаетесь, - не удержался Сомори. – Я просто спросил.

- Извините… - выдавил Жульен, мучительно краснея, забыл про записку, так и оставшуюся в дупле, и метнулся к интернату. Глен делал вид, что внимательно изучает пятна на шкуре трехцветной кошки, одновременно приглаживал волосы, взлохмаченные чьими-то очумелыми ручками.

- Я… - начал он, но Нэнэ перебил, держа сигарету между пальцев в отставленной руке, второй придерживая эту руку за локоть.

- Ага.

- В смысле, не я, а он…

- Ага.

- То есть, мы…

- Ага.

- Что? – Глен опомнился и начал слушать директора, перед которым машинально хотел оправдаться.

- А? – передразнил Нэнэ, но не удержался при виде паники на лице парня и засмеялся, отвернувшись. Кашлянул, успокоился. – Я просто гуляю, что вы так психуете, честное слово… Правил-то нет пока, две недели ваши, - он пожал плечами, развернулся и пошел обратно, к интернату.

Глен подумал, что перед сном в душевой, перед зеркалом точно рассмотрит на голове пару седых волосков. Нереально было не поседеть от ужаса, попавшись директору на глаза за ТАКИМ занятием. А если еще учесть, что они были в сугубо мужском интернате…

- Почему ты не наорал на него, как на Раппарда? – не понял Одри.

- Я не орал на него, я с ним разговаривал.

- Да, ты орешь – в Новой Зеландии слышно, - согласился Гаррет, но ответ тоже хотел узнать. – Но все равно, почему?

- Потому что он его целовал не в темноте и не анонимно, всем все нравилось, вроде. Я же сам ляпнул, что правил две недели нет, какое право я имею им мешать? Закон они не нарушают, никому вреда не причиняют, все взаимно, насколько я понял.

- Он просил его отпустить, - напомнил Боргес, но странно ухмыляясь при этом.

- Ой, я тоже просил тебя кучу лет назад меня отпустить.

Одри завис, Гаррет начал нервно, высоким голосом хихикать, глядя на него, как на дебила.

- Я не понял… - начал Боргес, но Нэнэ поднял руку в его сторону, показал открытую ладонь, Одри замолчал.

- Не поймешь. В общем, это не то же самое. А этот ваш Раппард – просто козел, честное слово. Хоть я и директор, не имею права выбирать любимчиков, но трахать кого-то, кто не может отбиться и стыдится позвать на помощь, а потом еще и скрывать от него, кто это был, просто подло. Потому я с ним и поговорил. А эти двое… Что вам вообще от них надо было, обязательно было меня звать? Нет, я не знаю, конечно, стоит ли разрешать секс на второй день знакомства, но вам-то какое дело?

Привидения умолчали, переглянувшись, шагая за ним, но не касаясь ступнями земли, а потом и ступенек, и пола. Не говорить же ему, что они просто позавидовали.

* * *

За ужином Глен смотрел на стол через один от стола их команды, выискивая взглядом нужного любителя кошек. Взглядами они с Жульеном столкнулись, и Янтарь ничего не успел сказать или сделать, как Сезанн ему подмигнул и протянул руку через стол, тронул Диего за запястье. Раппард отвлекся от разговора с Фон Фарте и удивленно на соседа по команде посмотрел.

- Я тебе сказать кое-что хотел, - Глен улыбнулся загадочно, Диего тоже не удержался, наклонился к нему ближе, стоило его поманить пальцем. – Мне перед ужином один пацан из мелких сказал, что хочет тебе кое-что сказать.

- Кто?.. – Диего покосился на столы справа, теряясь в догадках и рассматривая каждого.

- Не скажу, - Глен хмыкнул. – Он просил не говорить. Но он еще сказал, что это очень секретно и мне ничего не объяснил, ПИСЬМО тебе оставил во дворе. Там дерево возле скамейки, почти на самом обрыве, там дупло. Вот там, короче, записка.

- Ошалеть. А чего так сложно? Просто не сказать, кто это?

- А зачем?

- Я сам бы к нему подошел и поговорил с ним, - Раппард усмехнулся, пожал плечами.

Жульен судорожно соображал, что ему делать, потому что мнение о Турмалинах уже успел поменять.

 Сложно не сменить приоритеты после того, как вместо нужного парня страстно обжимаешься с другим. Он тоже не был каменным, его достаточно было приласкать, как следует.

- Ну, так забавнее. Ну он стесняется, не понимаешь, что ли? – Сезанн опять сделал дурацкий голос манерного гомика, махнул кистью так, будто он был тупым стилистом из «звездной свиты», гнусаво протянул каждое слово. – Что ты прямо…

- Ладно, пойду потом, почитаю. Любовное письмо-то? – Диего просто пошутил, а Глен прикусил губу и двинул бровями заманчиво.

- Может и любовное. Я не читал. Очень хотелось, но не читал.

- Я тебе потом по-любому покажу, - фыркнул Диего, а весь стол на них уже косился просто дико, не понимая, о чем можно так долго шептаться с такими ехидными лицами.

- Отлично, - Сезанн улыбнулся широко, кивнул. Ему хотелось и поцелуй урвать, и текст записки, он был вообще не промах.

И он вообще не понял, с чего вдруг Жульен после звонка первый сорвался с места, чуть не опрокинул стул, шарахнул пустым подносом о большой стол в темном углу, прямо перед окном между столовой и кухней, и вылетел в коридор. Он метнулся во двор, хоть там и была жуткая темень, море казалось чернильным, только по шуму можно было понять, где оно находится, куда идти уже не надо. А с обрыва и вовсе можно было бы свалиться, если бы не светили фонари возле интерната, освещавшие все до самого края. Дерево стояло в полумраке, к нему Жульен Хильдегард, все его Янтарное величество, и подлетел, чтобы вытащить записку раньше Диего.

Но он же не знал, что на него в тот момент вся столовая смотрела, когда он выбегал. И он не знал, что Диего поднял брови, взглянул на Глена и уточнил: «Это что, он был?» Сезанн замялся на секунду, потом смирился с тем, что парень изначально запал не на него, записку тоже не ему писал, целовался с ним только ради платы за секретность, и признался: «Вообще-то, да, это был он».
Диего метнулся в коридор следом за убегающим поклонником и догнал его у самого дерева, так что Жульен чуть не умер от разрыва сердца, когда его схватили за плечо, развернули и толкнули к дереву, стукнув о него спиной.

- Привет, - Диего осклабился, пытаясь поскорее отдышаться, чтобы не выглядеть глупо.

- Э…

Жульен как-то между прочим отметил, что с Гленом у него реплики получались более содержательные и остроумные, и подумал, что надо работать над собой.

- Что ты хотел мне сказать?

- Не тебя. В смысле, тебе, но не я… - начал он оправдываться, комкая вытащенную записку в руке, спрятав ее за спину.

- А кто?

- Ну, там… - подставить соседа по комнате было невозможно, его убила бы потом вся команда, еще и Диего вместе с ними. – Ну, я хотел тебе кое-что сказать, но уже передумал.

- Покажи записку, - Раппард прищурился, притиснул его к дереву и больно сжал запястье, пытаясь отобрать красный листочек. Прижимать Жульена для этого было необязательно, но у Диего были свои цели, и он преследовал их не так открыто, как Глен. Он не говорил, он просто делал.

Мало кого не способна была очаровать внешность этого янтарного полуфранцуза, губы просили поцелуй, глаза провоцировали на страсть, тело хотелось сжать и не отпускать никуда, медовые, ухоженные волосы хотелось потрогать, провести по ним рукой, пропуская пряди между пальцев, вдохнуть их запах.

Он еще не был похож на тех же Фрэнсиса с Эйприлом. К тем если и хотелось пристать, то не всем, если и хотелось прижать, то всерьез, грубовато, а не нежно. По-взрослому, а не красиво. Но кто знал, вдруг Диего просто ничего не смыслил в красоте, с возрастом становившейся все лучше. С Фрэнсисом он наделал ошибок, конечно, но ничего не изменить, что уж жалеть теперь.

Еще буквально два часа назад Жульену было бы безумно сложно устоять перед его лицом, перед заманчивой ухмылкой, не говоря о высоком, сильном теле, прижавшем его к дереву. Но почему-то в этот момент вспомнился очень нежный, хоть и настойчивый Глен.

Диего развернул записку, вытащил зажигалку и щелкнул ей, чтобы был хоть какой-то источник света.

Он чуть не засмеялся, но удержался и сделал умное лицо.

- Ты что, серьезно?

- Нет, я писал это на спор, - вдруг равнодушно и спокойно пожал плечами Жульен, отставил бедро и сунул руки в карманы.  – Просто проиграл одному там… В команде… И должен был написать это. Понимаешь? Ничего личного,  просто шутка.

- И ты про эту шутку сказал Глену? – Диего прищурился снова, но уже начал верить.

- Ага. Я сказал, чтобы он тебе передал, что записка тут лежит. Я просто сам не хотел этого делать, потому что это же неправда… - Жульен играл на публику, и публика, что называется,  «хавала».

- Понятно, - Диего ухмыльнулся. – А если серьезно?

- В смысле?

- Если я тебе предложу встречаться, ты откажешься? – Диего издевался, просто смеялся над ним, но Жульен ужаснулся, представив, каким образом мог Раппард делать те же вещи, которые делал Глен. И если Глен делал это очень страстно, будучи сам по себе нежным, то Диего вообще крышу сорвет… Он же очень взрослый. Очень-очень взрослый.

Жульен не ошибался, он просто не знал детали, которая его догадки подтверждала, которая случилась ночью в спальне Турмалинов. Только Диего способен был не слишком грубо изнасиловать малознакомого парня только потому, что ему так хотелось.

 - Откажусь, - выдал он.

- А чего так? – Диего все равно было смешно, хоть ему и отказали. В конце концов, он не очень любил светлые волосы, да Жульен еще и на два года младше был.

- Я нормальный, - Хильдегард отмазался.

- Ммм. Заметно, - Диего двинул бровью, хмыкнул. – Ладно, пошутили и хватит. Передай всей своей милой команде, что если еще раз вы поспорите, и это коснется меня, я вам ноги повыдираю. Понял?

Жульен кивнул трижды, Диего выкинул записку, так что ее подхватил ветер и унес куда-то в сторону моря, пошел обратно. Жульен уныло потащился за ним, хотя ему показалось, что он видел чью-то фигуру, спускавшуюся по склону на берег.

* * *

Когда Фрэнсис вернулся из душа, держа возле лица салфетку, Эйприл уже спал, Глен собирался спать, а троица если не друзей, то приятелей устроилась на верхних полках. И все, кроме Кле, уставились на плаксу Фицбергера.

- Что случилось? – сразу отреагировал Тео, встав на своей полке на колени и чуть свесившись, держась руками за подножье кровати.

- Да поцарапался…

- Брился, что ли? – ухмыльнулся Диего, глянул на Глена, тот тоже растянул губы в усмешке. Фрэнсису и Эйприлу не светило бриться еще долго, и даже не по причине возраста, а по причине типа внешности. Таким людям лет до тридцати можно смело валять дурака.

- Нет, на рукаве кнопка сломалась, пока лицо вытирал, провел этой штукой, - Фрэнсис вздохнул, зашипел, подошел к зеркалу и посмотрел на царапину. – А если шрам останется?

- Не останется, - успокоили его сразу. – Миллион раз царапался, ничего не видно, - Тео лег обратно, откинулся на спину и взял книгу.

- Ладно тогда. Но все равно уродство, - Фицбергер опять чуть не начал себя жалеть, что ему еще и такое досталось, сел на свою полку, держа салфетку у царапины и стирая кровь. Его немного трясло от того, что все парни в комнате вели себя очень спокойно. К Эйприлу его волнение вообще не относилось, но как остальные могли быть такими равнодушными? Как удавалось тому самому, который ночью к нему лез, быть незаметным? Кто это был? Неужели и правда Лукас?..

Фрэнсис на него засмотрелся, представив, что занимался этим с Вампадуром и даже получил удовольствие. Никакого волнения он не ощутил совершенно, при мысли о Диего и Тео тоже ничего не появилось, он просто был нормальным, ему не нравились парни. Но, наверное, если бы это был Лукас, ему стало бы обидно. Он выглядел очень подлым, этот белобрысый металлолом. И пусть даже голос у него был волшебный, чарующий и соблазнительный, на лице бегущая строка ясно говорила: «Я – подонок, людей ни в грош не ставлю».

Бледное, грациозное, ладное тело не похоже было на истинно мужскую фигуру Диего, которого можно было сравнить с одноименным тигром из «Ледникового Периода». Чем-то Лукас и правда напоминал азиата, если бы не здоровый рост и довольно широкие плечи. Фрэнсиса немного тошнило от обилия металлолома в этом теле. Когда Вампадур стоял в душевой перед зеркалом, одетый только в штаны, да и то с расстегнутым ремнем, он видел штанги у него на шее сзади, на позвоночнике, почти на копчике, две штанги были пропущены под тонкой кожей на ключицах. Это Фрэнсис еще не хотел думать о зверской боли в сосках, которые тоже были проколоты. Он даже представить не мог, как это ужасно – больше месяца, наверное, мучиться от постоянной тупой боли.

Вампадур признался за ужином Диего и Тео, что на вокзале рамка его в самом деле запилила, не пустив дальше. Он выгрузил из карманов всю мелочь, снял цепь, которой соединялась шлейка на штанах с кошельком, сунутым в задний карман, он снял все побрякушки с шеи, единственное кольцо на указательном пальце, но рамка продолжала пищать. Женщина в форме его обыскала под ехидным взглядом самого Лукаса, поднявшего руки и расставившего ноги. Он чуть не зарыдал от смеха, пока на него смотрела половина вокзала, да еще и сопровождающая социальная работница, обязанная проследить, чтобы он не сбежал. Ему и не хотелось сбегать, ему было весело.

Женщина в форме поняла, что на ощупь  никакого оружия нет, взяла какую-то дикую штуковину в руку, провела перед ним, за ним. И ее глаза очень сильно увеличились, когда прибор начал верещать перед торсом и на спине. Что металлическое могло там оказаться?

Лукас предложил раздеться и показать, но его пропустили и так, потому что надоел своими шуточками, а охранник посоветовал «снять всю эту гадость» с лица и тела. Вампадур покивал, отмахнулся и подумал, что не для того мучился неделями, чтобы лишиться удовольствия шокировать окружающих.

- Всем спокойной ночи, - выпалил Фрэнсис машинально, по привычке, укладываясь спать и накрываясь одеялом. Понедельник обещал стать жестоким днем, полным сюрпризов с учебой.

Тео даже умилился такому ласковому пожеланию, но промолчал, Лукас воздержался, Глен тоже, а Диего хмыкнул.

- И тебе тоже, плакса.

Фицбергер выразительно вздохнул, кто-то хихикнул, в спальне выключился свет.

* * *

С утра Эйприла чуть не хватил удар. Он продрал глаза и сонно уставился на Фрэнсиса только в душевой, когда столкнулся с ним в упор, лицом к лицу.

- Доброе утро… - пробурчал Кле, потянувшись к раковине, чтобы успеть почистить зубы перед тем, как очередь в душ дойдет до него. И тут до него дошло, что он только что увидел на лице «друга». – Черт, подожди-ка… Что это?! – он развернул удивленного Фицбергера к себе, схватив за плечи, и уставился на длинную кровавую царапину, растянувшуюся по диагонали на его щеке.

- Я поцарапался. А что? – Фрэнсис даже не понял и не догадался, что так Эйприла разозлило.

- Поцарапался, значит, да?.. – Кле прищурился, тряхнул его. – Поцарапался?! Зачем ты наврал мне вчера?! Это же он, да?! Что, опять не получилось закричать?..

- Замолчи, - Фрэнсис хотел вырваться, оборачиваясь на парней, которые на них уже странно смотрели. – Я вообще не понимаю, о чем ты.

- Ты сказал, что это не он! А я тебе говорил, что это он!

- Я сказал, что я не знаю, кто это.

- А сегодня, значит, узнал?.. И как, понравилось?! – Эйприл затрясся от злости. Ну за какие заслуги этому нытику достался такой парень?

- Да ничего не было сегодня! Я спал!

- Вопрос только – с кем?!

- Да ни с кем, один спал! Ты бы стопудово проснулся, у тебя же всегда ушки на макушке, - передразнил его Фрэнсис, оскалившись, отшатнувшись назад и врезавшись в как раз подоспевшего и проспавшего Лукаса. Старших Турмалинов с утра вообще было не растолкать, они явились позже всех.

- О, привет, - Фрэнсис решил немного отомстить так быстро вспыхнувшему Кле, обернулся к белобрысому и улыбнулся ему широко. Лукас на автомате тоже улыбнулся.

- Привет.

- Ты еще спроси у него, как дела! – Эйприл Фрэнсиса хотел ударить, но тот увернулся, и ладонь со щекой не встретилась, Фрэнсис взвизгнул и шарахнулся, разъяренный Кле метнулся за ним, догоняя по всей душевой.

- Отстань,  я не знаю, кто это был!

- Вторую ночь подряд не знаешь?! Что ты врешь, у тебя на роже все написано буквально и фигурально!

- Что написано?!

- Фигурально – что тебе это ОЧЕНЬ нравится, а буквально – что это был он!

Диего побелел.

- Вы о чем?

- Ах, о чем мы… - Эйприл остановился посреди душевой, выставил бедро манерно, упер в него руку и пафосно поднял вторую, откинул кисть на запястье, как кукла – на шарнире. – Я вам сейчас поясню, о чем мы. Всем поясню. Просто дело в том, что прошлой ночью… Да и этой тоже, насколько я понимаю, в койку к нашему нытику забрался какой-то похотливый козел, который жутко прется по мальчикам. И этот! – Эйприл ткнул пальцем в сторону Фрэнсиса, спрятавшегося за раковинами, ряд которых стоял посреди помещения, а не у стены, как в Стрэтхоллане. – Этот врал мне, что он не знал, кто это был! А теперь посмотрите на его рожу, все сразу ясно становится!

- Что ясно?.. – Диего опять вздрогнул. Неужели Кле все понял?

- Что кое-кто в его койке точно был!

- Кто? – Тео тупил, не понимая, да и никто не понимал из их команды, ведь все они вечером не спали и были в курсе о причинах появления царапины.

- Его величество Вампадур, кажется, был немного неосторожен и в порыве страсти зацепил своими железками нежную морду этого гада!

- Да никто меня не цеплял, не было ничего ночью! – побагровев от стыда, все же возражал Фрэнсис. Парни начали орать и гудеть вокруг, чуть ли не хихикая над ним. Кто-то шлепнул по заднице в шутку, и он опять чуть не заревел. – Я правда не знаю, кто это был тогда!

Диего стиснул зубы и отвернулся, сделал вид, что он вообще оглох, начал раздеваться, потому что половина толпы из душа удалилась в раздевалку.

- А что это?! Откуда это тогда?! – Эйприл не хотел с ним ругаться, не хотел обижать и позорить, ведь у них почти все наладилось, но было так обидно, что ему наврали… А наврали ли? Он начал сомневаться в том, что прав, но царапина говорила сама за себя.

- Я вообще не понимаю, о чем вы, - признался Лукас, поморщившись и не собираясь разбираться в этой ерунде.

- Не понимаешь?.. – притворно умилился и удивился Эйприл, поведя плечом и чуть прикрыв глаза так томно, что Лукас слегка опешил. – А ты понимаешь, что это некрасиво и просто по-дебильному – трахать незнакомых парней по ночам, а потом не говорить, что это был ты?

- Что?.. – Вампадур вообще не понял.

- А кто это сделал, по-твоему?! Может, у нас тут еще кто-то ходит и звенит на каждом шагу?! Кто-то еще мог его поцарапать?! Что, неудачно повернулся, шепча на ушко, как тебе круто?! – Эйприл его толкнул, чтобы не мешал пройти, и вылетел за дверь. Он предпочитал опоздать на завтрак, но не находиться в душе вместе с этими двумя.

Фрэнсис тяжело дышал, глаза у него все равно начали слезиться, хоть он и молчал, стиснув зубы.

- Может, хоть ты объяснишь? – Лукас на него спокойно взглянул, хотя снова перевел взгляд на выход. Он был в курсе, что Фицбергер с кем-то спал прошлой ночью, ведь он не спал в тот момент, он видел и то, как Эйприл забавлялся сам с собой и своими фантазиями… Но почему Кле обвинял его в «этом»? Ведь он должен был знать, что Лукас спал над Гленом, должен был видеть, что он лежит на месте, полка не пустая?

- Я… - Фрэнсис начал, заикнувшись, но Диего перебил, все же заглянув в душевую и оглянувшись, проверив, не осталось ли кого. В душевой и раздевалке была только их команда.

- Это был я, - выпалил он быстро, как отрывают пластырь, чтобы больно было один раз и резко, а потом все прошло.

Фрэнсис хотел спросить: «Что?» но не смог выдавить и звука.

- Я знаю, - Лукас хмыкнул.

Тут остолбенел уже не только Фрэнсис, но и сам Диего. Тео помнил прекрасно, что не мог заснуть ночью из-за трясущейся кровати, и его не слишком убило то, что это сделал Раппард. Они еще мало знали друг друга, никаких серьезных отношений построить не успели. Мало ли, кто кого, почему и когда. В конце концов, Диего хоть и не выглядит, как манерный гомик, но вполне похож на сексуально озабоченного самца.

- Что значит «я знаю»? – Диего уставился на Лукаса в шоке.

- Я тупо не спал. И он не спал, - Вампадур кивнул на Тео, тот виновато кивнул. – И я видел, что полка твоя пустая, а на твоей кто-то такой странный шевелится, - он посмотрел на Фрэнсиса, у которого явно вся кровь ушла в лицо, и ноги перестали держать.

- Одуреть, - Раппард закатил глаза. – На меня уже директор наорал за это, теперь еще  вы знаете… - он отвернулся на пару секунд. – Мне стремно, - пояснил он скромно.

- Понимаю, - заверил его Тео, хлопнул по плечу. – Но ладно, с кем не бывает. Извинись.

- Извини, - Диего, не оборачиваясь, извинился перед Фрэнсисом, и он не удержался, заплакал опять.

- Зачем ты ко мне полез?! – заныл он. – Он теперь не будет со мной разговаривать из-за этого! Почему ты раньше не сказал, он теперь думает, что это Лукас был, и что поцарапал меня он!

- Не твои проблемы, что он спал и не знал, как ты поцарапался, - попытался его утешить Тео.

- Еще и директор знает! Откуда он знает?! – Фрэнсис его не услышал, Диего повернулся и честно покачал головой.

- Я понятия не имею, сам был в шоке. Но кроме него никто не знает, честное слово. Прости, пожалуйста, не знаю, вообще, что у меня с башкой случилось. Просто очень хотелось, а ты… Ну, с тобой же все в порядке? – он тоже покраснел.

- Да какая разница, что со мной?! Все со мной нормально, а он-то в это не поверит!

- Один вопрос, - Лукас тихо уточнил, так что Фрэнсис и сам перестал орать. – Почему тебя так волнует, что он о тебе подумает?

- Я хотел с ним…

У парней начали лезть глаза на лоб, включая Лукаса, с глазами которого это выглядело дико.

- Ну, общаться… И все нормально было вчера, он тоже знал, что это было, но он просто спра… - Фрэнсис завис и просто опустился на пол, сел на корточки и закрыл лицо руками. – Черт, он просил не говорить.

- А ты уже начал, так что говори, - Тео усмехнулся, но под уничтожающим взглядом Диего замолк.

- Я клялся, что не скажу.

- Матерью клялся?

- Нет…

- Вот и говори тогда, - Тео его поднял, прислонил к раковине и приблизился сам, так что парень отодвинулся и отвел взгляд.

- Он спрашивал у меня, кто это был. И все нормально было, пока вся эта ерунда не началась! Я же не виноват, что он вчера спал и не знает, что я просто поцарапался!

- Вот именно. И не парься тогда, ты просто не виноват, он со временем все поймет, - его пытались успокоить, Тео даже приобнял за плечи, Диего смущенно стоял перед ним и слушал это. Он в самом деле сожалел о том, что сделал. Ему понравилось, но из-за этого было еще стыднее.

- Но мне не надо потом, мне надо сейчас! – Фрэнсис не мог объяснить, что просто хочет с кем-то дружить, достаточно близко дружить. – Отстаньте от меня все! – он хотел отойти, но Фон Фарте так умилился, что обнял его покрепче, хихикнул еле слышно.

- Успокойся. Что ты, как истеричка.

- А я не понял… - Лукас прищурился, так что глаза стали совсем узкими под его длинной челкой. – Какого хрена он вообще взбесился так? Какая ему разница – я это был, не я это был, футбольная команда Кембриджа это была или вообще Магда?.. Ему-то какое дело? Он что, тебя ревнует?

Диего нервно хохотнул, Тео смеялся дольше, а Фрэнсис резко успокоился и уставился в точку на полу, чтобы не спалить Эйприла случайно. Лукас оказался слишком умным, он промолчал в этот раз, но двинул бровями и отвернулся, начал тоже раздеваться.

Значит, ревновал Эйприл не Фрэнсиса. Да и с чего вдруг, правда, ведь они оба такие забавные, а Кле еще и ногти красит, еще и такое по ночам вытворяет. Он в тот раз похож был на девчонку пубертатного возраста, которая просто очень голодная до секса и никогда парней не трогала, но очень их всех хочет. И влюбилась по уши в симпатичного парня, который ее игнорирует.

Лукас продолжал развивать эту мысль и в душе, зажмурившись, стоя под горячей водой, и одеваясь в форму из черных брюк, белой рубашки и бордового пуловера. Особенно умилял черный галстук, который он ослабил по возможности, чтобы не давил.

Если эта самая девственница пубертатного возраста, голодная до секса, влюбилась в парня, который ей понравился, но ее игнорирует… То как она отреагирует на догадку, что он запал на ее подругу, да еще и переспал с ней? Да просто взбесится и порвет всех, начиная с подруги. Что, собственно, Эйприл и сделал…

Лукас сам себе не поверил, догадавшись, так что выкинул догадку подальше. Быть такого не могло. Неужели этот припадочный и очень манерный любитель темного лака на ногтях на него запал? Почему? Потому что он в автобусе кидался в него бумажками? Но на самом деле кидался не он один, почему только на него? Быть не может, что он ему ВНЕШНЕ понравился, Лукас мало кому нравился из-за обилия металлолома на лице. Впрочем, его было не так много, в брови, в носу, в губе и в щеках, никакого избытка. Да и черты лица девушкам нравились типичные для «крутых самцов», как Диего. А Лукас отличался тонким носом, тонкими же губами, впалыми щеками, острыми скулами и острым подбородком. Глаза были большие, но раскосые, и это тоже доставляло только тем девушкам, которые любили необычных парней.

Ему не хватало остроконечных ушей, был бы похож на какого-то злого эльфа. Очень злого и очень жестокого.

Все они столкнулись на выходе с Эйприлом, который дожидался под дверью, когда они все уйдут, скрестив руки на груди и держа в них полотенце. Глен ушел раньше всех и уже сидел в столовой, уныло и сонно болтал с каким-то парнем из команды Оникса.

Эйприл не смотрел ни на кого из них, прикрыв глаза, прикусив щеки изнутри и понимая, что промахнулся. Он слышал все, что они там кричали, орали, в чем они признавались. Диего сделал это, он извинился, Фрэнсис вообще был ни при чем, он сам узнал правду только что. И царапина появилась совсем не так, как казалось Кле.
Хуже всего было то, что он успел наорать на Лукаса и, судя по его тихой, еле различимой из-за двери интонации, он о чем-то догадался. Эйприл решил не сдаваться, он был не из тех, кто способен признать свои ошибки, он решил упираться до конца. И если даже за обедом он не ругался с Фрэнсисом, оправдав его мысленно, он все равно молчал, не признавая вину и не говоря: «Прости, ошибся, все снова, как раньше. Будем друзьями, ладно?»

Ему хотелось это сказать, но он не мог, сидя перед Гленом, который тоже о чем-то думал, не поднимая взгляд вообще, чтобы не наткнуться им на противного металлолома.

Тео все ему испортил.

- Слышишь, псих? – он беззлобно его позвал, наклонившись, перегнувшись через стол. – Он просто поцарапался вчера, ты уже спал. И никто к нему сегодня не лез, а вчера это был наш Казанова, - Фон Фарте покосился на Диего, и тот опять закатил глаза, отвернулся. Ему было до сих пор очень стыдно. Фрэнсис смотрел на Эйприла в упор, чтобы понять его реакцию на слова Тео.

Но Кле и так все это знал, он еще сильнее помрачнел, ссутулился, сползая по стулу вниз, принялся ковыряться в тарелке с омлетом совсем зверски.

- Так что не надо на него наезжать, ладно? – Тео тронул его за руку, но Эйприл отмахнулся, звякнули на запястье два разноцветных браслета. Один светящийся в темноте и радужный, а второй просто из бусинок с рунами, сердечками и мелкими монетками.

Тео закономерно оскорбился и разозлился, будто случайно толкнул его стакан, так что молоко пролилось на стол, и все порадовались, что на нем не было скатерти, просто лежали тканевые салфетки под каждым из блюд и под столовыми приборами.
Эйприлу самому от себя и так было противно, без его жестов и намеков, без слов, он надул губы презрительно. И никому не было ясно, что презрение он обратил к самому себе, встал из-за стола, поставив пустой стакан на поднос, и пошел к окну в стене. Через пару секунд он вышел в коридор уже без подноса и пошел переодеваться, снять забрызганный пуловер и натянуть такого же цвета жилетку.

В итоге в класс он пришел тоже с опозданием и понял, что для этого интерната нет разницы между «семнадцать лет только исполнились» и «скоро будет восемнадцать».

Возле учительского стола все толкались, кабинет был не такой уж большой, так что он с ужасом понял, что по росту и всему остальному ему придется сесть именно с… Ну, конечно. С кем же еще. Просто, к сожалению, он оказался выше Фрэнсиса, которого посадили за предпоследнюю парту, и пусть даже был ниже Лукаса, оказался с ним. Он оказался с ним теоретически, потому что остановился, как вкопанный, перед пустым стулом.

- Можно мне за другую парту? – он уставился пристыженно, но все равно гордо на учительницу. Та удивилась.

- Ну… Я же по росту садила… Другим из-за тебя не видно будет ничего…

- Но я не хочу с ним сидеть.

- Почему? – женщина просто не поняла, что такого плохого в белобрысом парне, не считая его увлечения этой «гадостью».

- Потому что не хочу.

- Почему ты не хочешь? Вы же не будете разговаривать, вы на уроке, слушай меня, смотри на доску.

- Мне неприятно сидеть с ним рядом.

- Почему это?! – возмутился Тео с соседнего ряда, тоже с последней парты. Он возмутился вместо Лукаса, потому что тот смотрел в окно, подпирая кулаком подбородок и игнорируя всех и все. Ему было плевать, хоть с ним пингвина посадили бы.

- Ну я не хочу с ним сидеть, - Эйприл устроил проблему на пустом месте, упираясь, как осел, не желая садиться из принципа. Ему просто стыдно было бы сидеть рядом с человеком, которого он незаслуженно оскорбил. Фрэнсис подумал, что на месте Кле он не стал бы так себя вести, потому что весь класс его теперь отлично знал, запомнил эту пушистую гриву, косую челку и нахальный, упрямый вид.

- Диего, может, ты пересядешь? – предложила учительница, взглянув на эту парту. Тео схватил Раппарда за локоть и тоже пошел на принцип, усадил его обратно.

- Нет, - решил подыграть ему парень. – У меня с позвоночником не все в порядке, мне только в середине можно сидеть, - выдал он совершенно дурацкую причину, но это все равно сработало. Глен сидел с Фрэнсисом прямо перед Лукасом.

- Садись, потом что-нибудь придумаем, если тебе будет совсем неудобно, - с нажимом повторила учительница, и Эйприлу пришлось сесть. Он отодвинулся вместе со стулом к самому краю стола, проклиная двойные парты.

В середине урока он незаметно потянулся вытащить из кармана плеер, один наушник от которого шел под одеждой и воткнут был в правое ухо, прикрыт волосами, чтобы учительница не заметила. Без музыки на скучном уроке литературы Эйприл просто не прожил бы.

И тут этот плеер выпал у него из руки, сорвавшись с провода наушников, ударившись о пол. Плееру от этого было ни горячо, ни холодно, но шум привлек внимание, почти все обернулись, Лукас успел первым, так что они чуть не столкнулись лбами, наклонившись под парту.

- Карандаш уронил, - пояснил Вампадур учительнице, и та, улыбнувшись, почувствовав себя глупо, снова уставилась в книгу, из которой зачитывала отрывок.

Эйприл молчал, стараясь держать себя под контролем, стиснув зубы и закрыв глаза. Лукас выгнул бровь, не видную под челкой, листая список песен. Не было ни одной, которая не была бы связана с сексом, и это его не то насмешило, не то взволновало. Какой интересный парень этот Кле…

- Отдай, - шепнул Эйприл мрачно. Лукас протянул ему плеер под партой, держа на ладони. Если бы он держал его в пальцах, то Эйприл мог просто подставить руку, и Лукас плеер «уронил» бы ему на ладонь. Но он из принципа поступил иначе, Эйприл сорвался, смело сгреб свое драгоценное имущество с его ладони пальцами, чуть царапнув не слишком короткими ногтями. Все равно, так или иначе, это было прикосновение.

Эйприл не смог даже оттолкнуть его, когда учительница встала и вышла из класса, как только ее поманила Магда, чтобы кое-что сказать. Первый день занятий, его никто не воспринимал всерьез. Лукас наклонился, взял наушник, висевший просто так, без дела, сунул в ухо и прислушался сам. Женские протяжные, но очень тихие вздохи на фоне, равномерные басы, медленный мужской голос. В общем-то, при желании под это можно было исполнить такой стриптиз, что все захлебнулись бы слюной. А еще под это можно было изобразить такой грязный и развязный секс, что захлебнулись бы не только слюной.

- Слушай, отстань… - Эйприл возмутился, отпихнул его наконец, так что Лукас наушник выпустил и отстранился, хмыкнул, сел нормально.

Учительница вернулась, но разговор продолжился. Хотя, разговором это назвать было сложно. Эйприл не поверил глазам своим, когда по парте к нему подвинулась бледная ладонь с длинными, но узловатыми пальцами. Из-под ладони торчал край маленького клочка бумаги. Спереди, перед рукой Лукас положил раскрытый учебник, который был достаточно толстым, чтобы руку прикрыть. Ладонь убралась, Эйприл поддался искушению, посмотрел на записку и увидел гениальное сообщение. «Я не трахал этого плаксу позавчера, честно. Это был Раппард».

Эйприл промолчал и отвернулся, Лукас тоже уставился в окно, но потом услышал шорох, «вззз» расстегивающейся «молнии» пенала, Эйприл вытащил ручку и своим красивым почерком написал: «Я знаю, я слышал потом». Он подумал, прикусил губу и, стараясь вообще не смотреть на Лукаса, дописал ниже: «Извини, что накричал. Просто эта царапина, и твои эти шипы…»

Лукас хмыкнул, это сошло за ответ «Я понял», Эйприл возмутился и пояснил. «Просто это подло. То, что он сделал. И я думал, что это ты, потому и накричал. Просто жалко Ф.» Он не стал писать имя полностью, и так стало ясно.

Лукас взял оставленный в покое карандаш. У него почерк был мелкий, разобрать было сложно, но Эйприл справлялся. Как говорится, было бы желание, а сделать можно все.

«Ты правда так за него волнуешься?»

Эйприл пожал плечами, что значило относительное согласие. Просто бумага не передавала сарказм.

«Вы что, такие близкие друзья уже стали?»

«А что такого?»

«Он сказал, что хотел бы с тобой общаться».

«Я слышал».

«А может, он тебе нравится?» - Лукас не удержался.

«Ну, да, конечно».

«Так не злятся, если просто беспокоятся за друга. Ты ревнуешь».

«Интересно, кого к кому», - пафосно сострил Эйприл, хотя внутри у него все просто похолодело.

«Я думал, что его ко мне».

«Это не так».

Листок закончился, Лукас его просто перевернул.

«Хотя…»

Эйприл промолчал, Вампадур продолжил развивать свою догадку.

«Почему ты тогда кричал, что он наврал тебе? Что это был не я? Тебя что, так волнует, кто именно это был?»

«Не так уж сильно».

«Какая разница, кто это был, если ты просто беспокоишься за друга? Это ревность».

«Неправда».

«Тогда объясни».

«С какой стати?» - нашелся хитрый Эйприл почти сразу.

«Тогда я буду думать так, как думаю. И всем расскажу».

«А как ты думаешь?»

«Я думаю, что ты, возможно…»

Уголок его губ приподнялся в ухмылке, он смотрел сверху вниз на Кле, пригнувшегося к парте и смотревшего на каждую появляющуюся на бумаге букву. Эйприл просто пытался разобрать написанное, но выглядел так заинтересованно, что хотелось его подразнить.

«Возможно что?»

«Любишь парней», - все же написал Лукас, и парень чуть сознание не потерял, внутри взметнулась ледяная, но обжигающая волна, он так странно и смешно вздрогнул, что будто танцевал цыганский танец, встряхнул плечами.

«Я угадал?» - уточнил Вампадур, хотя и так все понял.

«Нет».

«Почему тогда ты красишь ногти и глаза?»

«Я не крашу глаза».

«У тебя от туши ресницы слиплись. Не усердствуй так уж сильно».

Пришлось Эйприлу вырвать новый лист.

«Какая разница».

«Я просто спросил».

«А я просто не хотел отвечать».

«Почему ты скрываешь это?»

«А ты, как будто, в восторге от этой новости?»

«Мне все равно».

Кле пожал плечами, чтобы не было заметно, как его ударили эти слова. Лукас не имел в виду именно то, что подумал Эйприл, но кто кому это объяснит, как обычно? Лукас воспринял это движение плечами правильно, как «Ну, раз все равно, так о чем разговор».

«Я имею в виду, для меня не имеет значения, кто тебе нравится, ты все равно человек, мы же в одной команде».

Эйприл почувствовал себя немного лучше, не так обидно было внутри, в душе. Но все равно, он ненавидел, когда ему говорили: «Ты хороший человек» или что-то подобное. Это значило, что кроме человеческих качеств в нем не видят ничего привлекательного.

Он продолжал молчать, но Лукас заметил, что его сообщение прочитано, решился на новую издевку, забросил удочку.

«Теперь… Когда мы знаем, что ты у нас любишь парней… Я могу все же спросить кое-что?»

«Ты можешь все, что можешь», - философски ответил Эйприл, поправляя челку.

«Ты ответишь? Точно?»

«Не гарантирую».

«Обещай».

«Не буду».

«Обещай, а то всем расскажу».

Эйприл опешил от возмущения.

«Урод ты».

«Я не спорю. Обещай».

«Обещаю, что отвечу. И отвечу правду», - он предугадал следующий вопрос, так что Лукас вздохнул с ухмылкой.

Грифель автоматического карандаша нацарапал истинный вопрос, крутившийся у него в голове.

«Ты ревновал кого-то из нас?»

«Это нечестно», - Эйприл понял, что его загнали в угол и повторили вопрос, от которого он сначала ловко ушел. Лукас не стал реагировать, дожидаясь ответа.

«Может быть».

«Да или нет?»

«Может быть. Скорее да, чем нет», - ответ опять был неопределенным, лист перевернулся.

«Я не думаю, что ты ревновал Ф. Если бы было так, тебя не интересовало бы, кто именно это сделал. И ты кричал бы не на него, а на того, кто это сделал».

«И что ты этим хочешь сказать?»

«А что ты подумал?»

«Ты никогда не узнаешь, о чем я думаю, так что даже не мечтай», - хмыкнул Эйприл, пока писал это.

«Спорим?»

«На что?»

«На правду. Если я угадаю, а ты не будешь врать, что это не так, то ответишь честно на еще один вопрос. Всего один».

«Ладно, спорим. Ну и о чем я подумал?»

«О том, что я имел в виду, что ты ревновал не его, а м…» - он не дописал, Эйприл выхватил карандаш и отодвинул руку с ним, не позволяя забрать.

- Значит, угадал, - констатировал Лукас, закатив глаза и отвернувшись.

- Нет, не угадал.

- Я же сказал, что врать бесполезно.

- Но ты не угадал!

- Мистер Кле, - учительница на него посмотрела, Эйприл притих.

- Ты не угадал.

- Тогда кого? Если не его, значит, меня. А его ты не мог ревновать.

- Может, я вообще ревновал Диего?..

- Ты узнал, что это был он, только потом, после своей дурацкой истерики.

- Дурацкой?.. Истерики?..

- Ты должен мне еще одну правду, не забудь.

- Ничего я тебе не должен! Ты просто сам придумал это все, сам заставил меня сказать и теперь радуешься!

- Но это же так. Так что оставляю эту правду за собой.

Лукас не знал, что ему нравилось больше – узнавать правду о психике «таких» парней, заставлять вредину Кле смущаться до трясучки или тешить свое самолюбие чужими чувствами. Одно он знал точно – в список того, что ему нравилось, сам Эйприл не входил. Он не входил туда не потому, что именно он не нравился Лукасу, не входил просто потому, что Лукасу не нравились парни. Ему вообще никто не нравился, он мало с кем встречался в своей жизни, с девчонками что-то имел, но недолго. Он не влюблялся и уверен был, что влюбиться можно только в человека другого пола, но все равно было приятно знать, что какой-то там симпатичный вредина в него влюблен.

* * *

Жульен попросил одноклассника, с которым его насильно усадили вместе за одну парту, передать Глену записку. В конце концов, просить кого-то из своей команды было бы глупо, поэтому он выбрал одного из Гранатов. Он выглядел старше всех и не дотянул возрастом только пару месяцев, чтобы оказаться в старшем классе. И он был очень спокойный, почти ни с кем не разговаривал. Жульену даже показалось, что это его он видел прошлым вечером после ужина во дворе, когда тот спускался к берегу. В конце концов, мало у кого в Дримсвуде были такие длинные волосы.

Парень не был, как девчонка, по нему сразу можно было понять – это юноша, но он был симпатичен ровно настолько, чтобы ему шла коса до середины лопаток. Волосы лохматились, вились, были совершенно непослушными, и он пытался таким образом их как-то удержать, отрезать просто было жаль. Вот именно с ним Лукас и столкнулся в коридоре перед спальней, когда парень оттуда выходил. Вампадур завис, не узнав его, сначала пропустил испугавшегося Граната, а потом метнулся за ним и поймал за локоть.

- Эй! Ты что там делал? –  прищурился он.

- Ничего, - тихо ответили ему в неожиданно девичьей манере. – Друга искал.

- Никого не было, урок поздно закончился, - пояснил Лукас, но подозрительность не потерял. В руках и под одеждой у незнакомого парня явно ничего не было, значит, на вора он был не похож, но зачем тогда лез к ним в комнату?

- Отпусти? – парень посмотрел на свою руку. Лукас не понял, почему не видел его на уроке, ведь «воришка» выглядел ровесником того же Кле, если не старше.

- Из какой ты команды?

- Из Граната.

Парень был немногословный, представляться явно не торопился, Лукас подумал, что нарвался на тормоза. Ему, наверное, было лет шестнадцать, недалеко от семнадцати, просто скороспелый очень.

- Зовут-то как?

- А зачем тебе? – удивление было таким искренним, что Лукас почувствовал себя стареньким педофилом, пристающим к школьнице.

- А вдруг ты что-то спер? Откуда мне знать, потом хватится кто-то, сразу тебя найдем.

- Я ничего не трогал, - парень уже пожалел, что решил Жульену помочь. Они почти незнакомы были, только что пообщались на уроках и все.

- А вдруг?

- Рудольф.

- Чего?.. – Вампадур сдвинул брови.

- Зовут меня Рудольф.

«Ой, мама, олень… А чего нос не красный?»

- Не смешно, - сразу сказал Гранат, заметив удушенную улыбку.

- Ладно, иди.

- А можно спросить?

- Валяй, - Лукас не понимал, почему парень такой вежливый. Он просто не знал, что у бедняги, как и у Фрэнсиса, был ступор после смерти родителей. Ему повезло чуть больше – он родителей вообще не знал, у него погибли бабка с дедом, но от этого становилось не легче, он был очень домашний и спокойный, не такой уж и взрослый, просто выглядел старше, лет на семнадцать-восемнадцать. И если Фрэнсис плакал, когда ему было тоскливо, Рудольф предпочитал промолчать.

- Ты – Глен, да?

- Нет. А что тебе от него надо? – Вампадур заинтересовался.

- Нет, ничего.

- Да скажи, - опять отодвинувшегося «малявку» Лукас подтащил обратно.

Эйприл увидел еще из другого конца коридора всю эту милую картину, аж побагровел, но потом побелел и остыл. Лукас трепался с каким-то пацаном, которого почему-то не было в классе целый день. Кле тоже принял его за своего ровесника, особенно издалека, увидев уже не ломкую, не долговязую, а очень ладную, грациозную фигурку.

- Не скажу я, - Рудольф вдруг улыбнулся, вырываясь, и Лукас засомневался, что только девушки могут быть привлекательными. Ведь Эйприл на уроке тоже так говорил: «Неправда, не скажу, отстань, это не так». Но от него это почему-то не звучало ТАК.

- Скажи, а то я расскажу Глену, что ты его искал. И скажу, как тебя зовут, и в какой ты команде, проще искать будет.

- Да это не мне надо даже, меня просто кое-кто попросил передать ему записку, я положил ее там, на стол. Только не читай, это лично ему, очень лично, - попросил Рудольф.

- Ладно. С чего ты вообще решил, что я – он? – Лукас не понял. Они ведь совсем были непохожи, абсолютно разные, не считая длины волос.

- Мне сказали, что у него волосы длинные, и что он… - Рудольф завис, поняв, что ляпнул лишнего.

- Что?

- Это не я сказал, - сразу отгородился парень. – Это он сказал. Кто «он», я тебе сказать не могу, потому что секрет, и Глен тоже не должен узнать, ладно? Но Он сказал, что у Глена длинные волосы и он… ну… симпатичный.

- И ты, значит, решил, что это я, - Лукас издевательски засмеялся.

- Но не я же сказал, что смешного?

- Но ты же посчитал его «симпатичным». Это чисто твой вкус, значит, деточка. Иди отсюда, - Эйприл подошел уже вплотную и слышал конец их разговора, отшил малявку сразу же, машинально. Рудольф быстро на него посмотрел своими очень яркими, светлыми глазами, распахнутыми честно и спокойно, без подтекста и умысла.

Он молча развернулся и пошел подальше от этой спальни, где его чуть не засек сам Глен и засмущали два придурка.

- Я хотел выпытать у него, кто написал записку, идиот, - Лукас мрачно посмотрел на соседа по команде.

- А я-то думал, ты к нему лез, натурал ты наш.

- Я так сказал?

- Ты намекнул. И не волнуйся, я тоже нормальный на самом деле, я просто пошутил про парней, чтобы над тобой поржать. Ты не понравишься даже шестидесятилетней девственнице, так что расслабься и не пугай мелочь.

- Он же простой, как двадцать центов, - вздохнул Лукас, вообще не обратив внимания на исповедь Эйприла. Тот понял, что Вампадур и правда плевать хотел на него и на его мнение. – Все бы рассказал, а ты все испортил.

- Ну простите, - Эйприл буркнул, вошел в комнату первый и сразу отвернулся, стал раздеваться, чтобы поскорее натянуть нормальную одежду, а не неудобную форму. Ее он собирался отнести в прачечную, сразу закинуть в огромный короб.

- Давай, отнесу заодно, - он взглянул на Лукаса, тот отдал ему скомканные брюки и рубашку, а потом увидел на столе упомянутую записку из розовой бумаги.

- О, а вот и любовная записочка. Интересно, почему Сезанну малявки пишут признания, хоть и не День Святого Валентина, вроде, а мне – нет? И Диего тоже. И Тео…

Эйприл промолчал, не стал говорить ехидно, что обошелся без записочек, ведь Вампадур сам выманил из него практически признание, он просто ушел, предоставив Лукасу самому читать чужие секреты.

«Глен, нам нужно поговорить. Ну, насчет вчерашнего. Про Диего и все такое. Я кое-что хочу объяснить. То есть, просто сказать, чтобы ты знал. Если ты не придешь после обеда к тому дереву, я тебя убью, так и знай».

У Лукаса случился шок. Ничего себе разговоры в записках, ничего себе угрозы. Что же успел натворить Глен, если у него уже такие «серьезные» отношения с кем-то из малявок? Встреча у «того» дерева. У них уже даже свое тайное место есть. И причем тут Диего? Он вчера выбежал из столовой, конечно, после ужина очень странно, но мало ли, по какой причине.

Почему-то Вампадур был уверен, что Рудольф наврал, что это именно он сам и написал записку, просто попался с поличным и не хотел признаваться. Но почему тогда ошибся, спросив у Лукаса, не он ли Глен? Просто шифровался, наверное. Может, он не такой простой, каким кажется на первый взгляд?

Лукас вообразил себе эту забавную мордашку, всю усыпанную бежевыми веснушками. Мордашку трогали пальцы Глена, а если вообще приблизить их лица и заставить в его фантазии поцеловаться, то вообще весело становится. Но причем же тут Диего?..

После обеда у Лукаса планов не было никаких, кроме уроков, но их он успел бы сделать и потом, у него впереди еще целый день до самого отбоя. Поэтому вполне можно прогуляться во двор, проследить за Гленом и посмотреть, что там за секреты.

Он взял записку, снова свернул ее, положил на подушку Глена, надеясь, что он не пропустит ее, ведь бумажка яркая.

 ***

Если кто и умел следить незаметно, то это был Лукас. Как только прозвенел звонок с обеда, и народ в столовой начал расползаться по уголкам интерната, он встал и ненавязчиво отправился за Гленом. Сезанна съедало волнение, но заметно это было только двоим – Эйприлу и самому Лукасу, хоть Кле и не читал записку.

Между интернатом и «тем деревом» не было ничего, если не считать редких, будто случайно воткнутых по бокам от тропинки деревьев, деревянных скамеек и кошек. За кошку Лукас спрятаться особо не надеялся, но деревья его вполне закрывали, так что он подобрался почти к самому дереву, за которым остановился Глен. Хотелось увидеть, с кем он встретился, кто послал записку на самом деле, поэтому Вампадур принялся тихо сползать по склону к берегу, чтобы засесть за булыжником, поросшим травой, и следить за всем  вблизи.

И он понял, что это точно был не тот парень с наивными, распахнутыми и внимающими каждому слову глазами.

- Привет, - Глен протянул это так, будто совсем не рад был встрече, Жульену стало не по себе и очень стыдно. На деле же Сезанн просто скрывал радость и любопытство. Что еще этот Янтарный мальчик хотел сказать про Диего? Что они вчера ночью делали это, а Глену спасибо, что помог рассказать про записку?

- Привет, - Жульен поднял руку, согнул ее в локте, прижав его к телу по-детски, пошевелил пальцами в знак приветствия.

- Ты мне что-то рассказать хотел, - напомнил Глен, не зная, куда девать руки, и просто скрестив их на груди.

- А, да, - вспомнил вдруг парень резко и, проведя взглядом по небу, собираясь с мыслями, формулируя реплику. – В общем… Я вчера не успел записку вытащить.

- Вытащить? – Глен не понял ничего, совсем ничего.

- Ну, я передумал. Не хотел, чтобы он ее читал, потому что расхотел с ним встречаться.

- Почему ты тогда вчера так убивался и даже разрешил мне… - Глен завис. Он никогда не думал, что не сможет выдавить слово «поцеловать» при каком-то пацане. Черт возьми, да он же смутился.

- Не знаю, нашло что-то. То есть, сначала я хотел с ним встречаться, а потом как-то подумал и решил, что он очень… Ну, взрослый. Знаешь же, что я имею в виду?

- Не совсем, - Сезанн покачал головой, интонация была скептической и чуть насмешливой. Лукас был ему благодарен за это уточнение, потому что вот он-то вообще ничего не понимал. Насколько ясно нарисовалась картина происходящего, настолько он и был в курсе, что этот мальчик с очень похотливым взглядом, хронически приоткрытыми губами и медовым каре хотел встречаться с Диего еще вчера, но как-то резко передумал после того, что… Что? Что он разрешил Глену? И почему?

Лукас передернулся от волны то ли возбуждения, то ли просто любопытства при мысли о том, что эти двое в самом деле занимались чем-то «этаким», пусть даже это был просто чмок в щеку. Да что там, пусть это было просто прикосновение, они были парнями, и его убивала не их половая принадлежность, а то что им обоим это явно понравилось. Неужели это может нравиться?.. Он об этом раньше не задумывался и считал, что встречаться с парнем – в определенном смысле жертвовать собственной психикой и натурой, ведь парню будет нравиться, а ему – нет. То есть, будет, конечно, но это все равно полуфабрикат настоящих отношений.

По Глену и Жульену нереально было сказать, что у них «полуфабрикат», у них как раз началась стадия разогрева, кто-то поставил блюдо отношений в духовку и включил таймер. Вопрос только, когда он зазвонит.

- Ну, Диего… Он вчера догнал меня во дворе. Не знаю, как он понял, что это я, и куда я пошел, но он меня догнал, отобрал записку. И он предложил мне встречаться. То есть, он не предлагал по-настоящему, он просто спросил, что будет, если он предложит.

- А ты? – Глен делал равнодушный вид, но прищурился, спрашивая это.

- А я сказал, что я просто проспорил парням из команды и написал эту записку ему, потому и тебя попросил передать, чтобы не палиться. В общем, я выкрутился. И сказал, что если бы он предложил мне встречаться, я бы отказался.

- А что так? – Сезанн хмыкнул, но даже Лукас услышал в его голосе удовлетворенные нотки злорадства.

- Потому что я нормальный. Я ему так сказал.

- А чего не сказал, что согласился бы?

- Потому что все же уже знают, что они с этим вашим, который плачет постоянно по поводу и без, делали, - Жульен вообще на него старался не смотреть, пока это говорил. Лукас вслушивался, стараясь отодвинуть шум моря справа от себя на задний план, чтобы он не мешал различать слова. Он сидел за булыжником, спиной встречая свет солнца, медленно, но верно ползшего по небу вниз, по дуге в воду. Время подкатило к пяти, почти шести часам, обед был поздний, но на то тоже была причина – первый урок начинался относительно поздно, гуманно позволяя поспать подольше. Нэнэ ненавидел вставать рано и садистом иногда не был.

Лукас рвал траву клочками, нервно выдирая ее из земли, не видной между камнями и ракушками. Наверное, прокатиться по такому склону на берег было бы больно, особенно, если кубарем. Но если спускаться осторожно, то вполне ничего, можно даже пешком, а не ползком.

- Ну и что? – Глену уже тоже разболтали, хоть он и не участвовал лично в утреннем признании, удалившись раньше всех.

- Ну и все. Просто у него вчера такое лицо было, когда он меня спрашивал про все это. И глаза такие, да и голос тоже.

- Какие?

- Как будто… Да ладно, не важно, - Жульен отмахнулся. – Я просто хотел тебе сказать это. Что ничего вчера не было и не будет уже, я передумал. Подумаешь, он мне понравился, я его совсем не знаю, видел только два дня. Ну, три, и то издалека.

- А зачем это мне? – звучало грубо и слегка жестоко, но Глену важно было услышать ответ.

- Не знаю. Просто решил сказать. А то ты будешь думать, что все получилось, все такое, у нас там всякое-разное, и будут все тоже болтать. Мало ли. Нет, я не говорю, что ты бы сплетни развел, но все равно узнали бы. А так ты знаешь, что ничего не было.

- Тогда ясно. Но я все равно не понял, почему ты ему сказал, что ты нормальный. По тебе не скажешь, ты знаешь?

- Знаю, - Жульен буркнул, ковыряя носком кеда землю. – Но просто он тоже стопроцентно подумал, что я не нормальный, а он такой простой. Ну, взял и переспал вот так с кем-то, а теперь они вообще не общаются, ходят мимо, как будто просто в одной команде.

- И что? Это их дела.

- Я к тому, что для него это все очень просто, как зубы почистить. И если бы я сказал ему, что я не нормальный, что я не знаю, хочу встречаться или нет, он бы точно меня уговорил. Ну, я так думаю, что уговорил бы. Из принципа, наверное, потому что он такой, сразу видно. А потом сказал бы, что раз встречаемся, то…

- Ты фантазер… - протянул Глен, выгнув бровь, чуть округлив глаза. – Интересно… И до чего ты там додумался в конце? Что-то, типа, «Ах, Диего, не надо»?

- Ой, пошел ты, - Жульен обиделся, покраснев от стыда. И правда, чего это он. Нет, он все правильно думал и догадался просто слово в слово, ведь Диего из принципа мог с ним повстречаться, вынудить «дать», а потом бросить. Но зря он сказал это Глену, каким бы нежным и классным он ни казался. Глен напоминал Ромео из какой-то современной экранизации «Ромео и Джульетты», только готической экранизации, гротескной. И Джульетта была бы непременно смертельно бледной, с иссиня-черными кудрями, кареглазой, такой милой и хрупкой, обязательно в белом платье. А Ромео был бы, как Глен, тоже смертельно бледный, с чувственными, но бледными губами, тонкими чертами лица, большими светлыми глазами и такой же прической – почти до плеч, без челки. И его взгляд тоже был бы таким же – во многом наивным, однозначно невинным, не испорченным цинизмом и прочей гадостью, но уже манящим и немного искушенным, будто он точно знал, что с Джульеттой нужно делать. Разница между этими двумя была в том, что если Диего знал и делал без вопросов, то Глен знал, что делать, но не делал из бережливости. Он относился ко всему этому более трепетно.

«Все, додумался…» - Жульен себе поставил диагноз, развернулся и хотел пойти гордо обратно в интернат, но Глен его поймал. Не классически – за плечо, а за предплечье, почти за запястье, чтобы дернуть назад, коснуться грудью чужой спины и уточнить.

- А может, ты просто подумал, что он не такой уж классный, а?

С Жульеном и для него Сезанну хотелось быть Ромео, как в кино или слюняво-кровавом романе о гламурных вампирах. Это было необъяснимо, и он не думал, что это серьезно, но все равно один только вид Янтаря провоцировал на шепот, осторожные фразы, тонко подобранные слова, нанизанные, как на нитку ожерелья из мелкого янтаря.

- Может. А может и нет, - ехидно отозвался Жульен, даже не оборачиваясь, хотя очень тянуло.

Лукас ничего больше не слышал, он даже выглянул осторожно из-за своего булыжника, чтобы увидеть, что они делают.

- Я сейчас заплачу, - признался Одри.

- Привидения не плачут, - покачал головой Гаррет, скрывая, что тоже растрогался. Это было, как в широкопрокатном кино для романтичных девчонок, только главную героиню заменил юноша-дублер. В авторском кино такого не бывало, бывала только грязь и ненависть.

- Неправда, плачут, - возразил Боргес, нахмурившись. – Ну, я так думаю, - он хмыкнул. – Я думаю, что если уж привидение заплачет, то это будет что-то… Не знаю, мир перевернется, конец света наступит, океаны из берегов выйдут, материки столкнутся, затмение пополам с парадом планет.

- Почему?

- Ну, потому что это странно. Привидение плачет. Даже звучит по-дурацки.

- Согласен, - Андерсен вздохнул. Сколько он помнил себя привидением, ни разу не заплакал. Он вообще никогда не плакал с тех пор, как в конюшне пообещал Лайаму, что будет очень сильным и никогда не заплачет.

- Ты никуда не торопишься? – немного язвительно уточнил Глен.

- Да нет. А что? – Жульен не понял, все же повернулся к нему снова, но руку отбирать не стал, пусть даже ладонь Глен не трогал.

Момент был чудесный, даже привидения не смогли бы отрицать, поэтому так не хотелось разрушать все грубостью и самовольством, не хотелось хватать и портить. Было в настоящий, почти наркотический кайф получить разрешение и делать это бережно. Глен снова чувствовал себя как-то странно, но уже не крутым, а каким-то… Не добрым, не хорошим, но ласковым, наверное. И приятно было думать, что этим он отличается от Диего, которого продинамили только за его цинизм.

- Можно тебя опять поцеловать?

У Жульена мысленно глаза вылезли на лоб, сердце замерло, а потом заколотилось, но внешне он постарался остаться спокойным, а Лукас проклял их обоих за то, что у Глена был такой тихий голос. Черт бы побрал эту скромность, все должно быть так открыто и откровенно, что прямо… Ну, вот, заняться этим днем, прямо на улице, под вот этим деревом было бы круто. А что? Рубашку постелить, и нормально, сойдет. Девчонки не отказывались, насколько Лукас помнил. Парни что, ЕЩЕ капризнее?..

Он не был циником, как Диего, но он просто понятия не имел, чего хотят «такие мальчики». Что вообще у них на уме? Мужчины уже отчаялись понять женскую логику и психику, но как понять мужчину с женскими желаниями?

Он снова выглянул из-за булыжника, стараясь остаться незаметным. Но можно было не стараться – заметили его только Гаррет с Одри, стоявшие там все это время, наблюдавшие за картиной «признания».

- Не понимаю, что этот картавый в нем нашел. Он похож черт знает, на кого, как будто взял стопку комиксов и пошел с ними к парикмахеру, а потом в тату-салон, попросил сделать все сразу, - Одри поморщился.

- А по-моему, реально забавный, - Гаррет хмыкнул. – Со вкусом у него все в порядке.

- Да уж… - Боргес уставился на парочку под деревом точно так же, как и Лукас. Отличало их только удивление, ведь для Одри «это» было нормальным, как закат или штиль на море, а вот Лукас вблизи такое видел почти впервые. Нет, он пару раз смотрел, как парни целовались, но это было по пьяни, на спор, из-за игры в бутылочку или еще чего, а не по обоюдному желанию.

- Что у тебя с шеей?.. – с притворным ужасом спросил Глен, когда Жульен закрыл глаза и наклонил голову к плечу, руки поднял, еле касаясь пальцами чужих плеч. Глен его почти не трогал, только правой рукой держал за черную рубашку с крутым воротником-стойкой, а губами касался шеи.

- Что с ней?! – Жульен испугался, но отодвинуться ему не дали, просто пояснив с ухмылкой.

- Очень вкусная. Чем ты намазался?

- Ничем… - Янтарь растерялся, он смотрел ему за плечо, на небо, на облака, на море, но потом закрыл глаза, рот сам приоткрылся, из него вырвался вздох. Правая рука как-то сама поползла вниз, просунулась между телом и рукой Глена, согнулась и вцепилась в его футболку, сжимая на ней пальцы.

- Сейчас опять директор придет, вот это уже не смешно будет, - поделился он догадками.

- Не придет, не будет же он два дня подряд ходить.

- Как раз будет, раз уже знает, что мы тут делали, - Жульен усмехнулся, но не ехидно, он отчаялся вырваться, но вырываться и не хотелось, его так крепко и нежно держали, что хотелось остаться в таком положении подольше. И от Глена вкусно пахло, он был высокий, пусть не такой здоровый, как Диего, но с телом у него был порядок.

И он явно знал, что делал, увлекаясь все сильнее и уже не представляя, как можно оторваться от этой шеи и перестать сжимать тело. Он только в этот момент понял, что Жульена уже успел обнять за пояс, чтобы не убежал. Но он заставил себя оторваться, потянул Янтаря не к интернату, а к склону. Жульен был полупьяный, не сопротивлялся, затуманенным и глупым взглядом следя за ним.

Лукас чуть не умер, когда услышал шаги совсем близко, он и так шарахнулся, когда они оторвались друг от друга, а теперь еще и спускаться начали, чтобы их не видно было даже со двора, а не только из окон интерната.

- Ему хана, - протянул Одри.

- Не факт, - Гаррет тоже во все глаза на это смотрел. – Им, по-моему, плевать на все. И я их понимаю. Вот этот пацан, который светленький, он мне Блуверда напоминает. В далекой юности. Только вот если Блуверд резиновый был и весь потертый, как половик перед дверью, то этот – нет. Прямо потрогать хочется, такой весь…

- У Сэнди просто такие черты лица. Он, знаешь ли, сейчас уже не такой, я видел фото. Они с Нэнэ общаются же до сих пор. На расстоянии, правда, но фотки все равно имеются.

- Ну, его рыжая подружка тоже изменилась, что поделать. Но в лучшую сторону, - Гаррет хмыкнул. – А я тебе не про черты лица говорил, а про состояние психики. Знаешь, такие половички с надписью «Добро пожаловать»?

- Ну.

- Ну, вот такой и Блуверд был. У него были такие патлы, розовый блеск, жвачка, сладкие сигареты с вонючим дымом. Блин, трясло от него.

- Сэнди?.. – недоверчиво переспросил Боргес, который Сэнди видел совсем другим. – Ты гонишь.

- Ты его просто плохо знал. Это он потом стал такой паинькой, а в душе все равно та еще шалава…

- Почему ты его так ненавидишь?

- Не ненавижу, просто не люблю подстилок.

- Ты вообще никого не любишь.

- Вот такой я ублюдок.

- И так просто в этом признаешься, что я даже радуюсь, что ты умер.

- А я не умер, я с собой покончил, если ты еще помнишь.  Так что я настолько ублюдок, что даже смерть за меня нихрена не решает, сам придумал, когда умереть.

- Ты выглядел ужасно, я тебе скажу. Вся твоя красота пошла побоку, когда мозги вытекли и с волосами перемешались. Это я молчу про глазные яблоки. Фу-у… - Одри поморщился.

- Хотел бы я видеть, как ты умер, зараза. Я бы тебе тоже много чего интересного рассказал.

- Это было неприятное зрелище. Пена изо рта, кровь из носа, и меня немного колбасило, как эпилептика.

- Стоп. Ты считаешь меня красивым?

- Что?

- Ты сказал, что вся красота пошла побоку, значит, считаешь меня красивым?

- Нет, это объективная оценка, а не мое мнение. Я просто, в отличие от некоторых, способен признать чужие достоинства.

- Да уж, - Гаррет хмыкнул. – Ты тогда в подсобке так мое достоинство признал, что до сих пор забыть не могу.

- Талант не пропьешь, - Боргес хмыкнул. Он последний день своей жизни тоже никогда бы не забыл.

Лукас думал, как ему выбраться из этой невольной ловушки. Но Глен с Жульеном ничего бы не заметили, потому что Сезанн сидел по другую сторону булыжника прямо на земле, раздвинув ноги, между которых на коленях устроился Жульен. Лукас боялся попасться на глаза именно ему, освещенному солнцем так эффектно, что волосы казались золотистыми, а глаза – по-настоящему янтарными. Правда глаза он скоро закрыл и принялся упражняться в умении отвечать на поцелуи. Глен поморщился от удивления, зажмурился на секунду. Тело как-то очень радостно реагировало на эти прикосновения, а Жульен был очень гибкий и пластичный, неуклюжесть в нем было просто не найти, и прогнулся он по-кошачьи, изучая вкус чужой шеи, держась руками за плечи.

Лукаса уже немного потряхивало от чмокающих звуков, еле слышных вздохов. Он пожалел, что вообще пошел следить, но не потому, что ему было противно, а потому что стало завидно. Надо же, как им это нравится…

«Вот будет смешно, если они скатятся кубарем прямо на песочек. Нет, лучше в воду. До нее далеко по берегу, но хоть остыли бы», - подумал он, отползая, дав задний ход и не поворачиваясь спиной к паре ненормальных, будто они могли напасть и совратить его.

Гаррет с Одри тоже отправились подальше, спускаясь на берег и решив его исследовать. Гаррет услышал музыку первым, у него это было в крови, но дело было даже не просто в музыке, а в том, чья это была музыка.

- Слышишь? – он посмотрел на приятеля-призрака. Одри сдвинул брови.

- Что?

- Музыка, - Андерсен поднял руку, покрутил кистью возле уха, будто мог увеличить громкость.

- У тебя галлюцинации.

- Это у тебя с головой не в порядке, а у меня все нормально, - Гаррет «пошел», не касаясь подошвами призрачных казаков песка.

И через пару минут, добравшись до небольшой песочной «площадки» между двумя склонами, перед какой-то странной, неглубокой пещерой, он остановился, ухмыльнулся.

- Я же говорил, что музыка.

- Конечно, это же твоя.

- Ясное дело, что моя. Другую я бы не услышал, - Андерсен хмыкнул. Он прекрасно помнил, как он орал в микрофон в студии записи. От него обычно не требовали «второго дубля», придуманные лично им песни он пел идеально, просто безупречно.

Про Эйприла сказать «безупречно» было сложно, у него просто был абсолютно другой голос, он не рычал, не соблазнял, не захватывал и не заколдовывал чисто Андерсеновской страстью к свободе, но был таким отчаянным и тоскливым, искренним, как Гаррет и планировал. Да, именно так. Когда Андерсен предложил эту песню записать, он представлял ее спетой совсем не его низким тоном, который получился угрожающе болезненным, будто у него отняли единственную любовь в жизни. Он представлял ее именно такой. Ну, пусть отшлифованной, потому что петь Кле особо не учился никогда, так, занятия «вокалом» в свободное время по всему дому, пока не остался сиротой. Перед зеркалом, с расческой вместо микрофона. Конечно, ему нравилась эта песня, как она могла не нравиться, если там упоминалось про любовь, про свободу, про все сразу.

Эйприл тянул высокие ноты так, что будь Гаррет живым, у него бы сердце защемило. Он впервые за десять лет пожалел, что его сердце больше не бьется, хотя уже навещали мысли о том, что он хотел бы жить и попробовать хоть что-то изменить. Одри такое в голову не приходило, его все устраивало.

Он по-прежнему был чертовым наркоманом, и его не изменило бы ничто, а вот Гаррет жалел о многом, почти обо всем, что сделал за свою жизнь, начиная с отношений с Сэнди. Не жалел он только о карьере, которую закончил достойно.

Голос Кле не ломался, не дрожал даже на долгих звуках, он просто включил музыку на мобильном, оставшемся со времен «богатой, сытной жизни», и подпевал, пританцовывая, чуть ли не изображая игру на гитаре. Жаль, рядом не было швабры, к примеру, он бы навернул и на ней, вместо гитары.

Андерсен себя еще не поймал на том, что залюбовался, а вот Одри это заметил, выгнул бровь, уставился на это дело и немного не понял. Чем этот парень был лучше Сэнди, лучше НИКИ, по которому болели не только девочки до сих пор, хоть он и сбежал давно из группы, чтобы больше никогда не появляться на экране? Чем он был лучше Нэнэ? Чем он был лучше его, Одри? Вообще, чем он так заслужил внимание Гаррета? Только тем, что страдал по всем его песням, по его голосу? Голоса для Эйприла были жутким фетишем, он просто не мог жить без музыки, он был меломаном и чувствовал себя волшебно, когда музыка звучала хотя бы просто в маленьких наушниках, чтобы никто не слышал, кроме него. Но вот так, громко, на берегу моря  он и мечтать не мог, а теперь мечта практически сбылась, и пусть он не нравился чертовому Вампадуру, у него же были все эти песни.

Эйприл закрыл глаза, пока подпевал песне, звучавшей тише, чем его голос, он вспоминал выражение лица самого Андерсена в клипе, снятом на эту песню. Ничего фантастического там не было, минимум спецэффектов, характерных для современных видео, но яркий закат, который Гаррет так любил, присутствовал. Юноша бежал за девушкой по бескрайнему простору, чтобы в конце встретить ее на рельсах, где она так и не покончила с собой, а Гаррет появлялся крупным планом на крыше мчащегося поезда, но перед стойкой с микрофоном и со своей белоснежной гитарой. Он пел, почти касаясь губами микрофона, зажмурившись, искренне до боли, только иногда открывая глаза, но не глядя прямо в камеру, да и вообще, стоило тряхнуть волосами, увлекаясь гитарой, как челка завешивала лицо, и глаза вообще не было видно.

Для Эйприла Гаррет Андерсен, бросивший группу и покончивший с собой через месяц после этого, был не идолом, не кумиром, но идеалом парня. Таких просто не могло быть рядом с ним, такие не жили почему-то в его окружении. Да даже если бы и был похожий на него, он никогда бы не обратил внимания на замарашку Кле. Он считал себя замарашкой и невзрачным чучелом, а кем еще считать, если даже Лукас на него не запал? Просто взял и не запал, что поделать. Его не заставить, а такой человек, как Гаррет… Если судить по куче интервью в журналах и на телевидении, если судить вообще по его мимике, когда он говорил, по его голосу и интонациям, то он был человеком-психом, огнем, с которым не договориться. Он сам был, как поезд – сшибет и не заметит, а потом скажет, что не надо было стоять на рельсах.

Все его мысли и проблемы у него были на лице написаны, Одри видел и читал его, как раскрытую книгу. Такие люди его не интересовали никогда, а Гаррет, взглянув на друга по несчастью, подумал, что Боргес просто ничего не смыслит в людях. Одри мрачно подумал, что с Лукасом мальчишке еще повезло. Лукас просто его не хотел, не воспринимал никак иначе, кроме как возможного друга или просто приятеля. Он не лез к нему и не принимал знаки внимания самого Кле, он поставил точки в их отношениях.

Будь на его месте падла Гаррет, он бы не то что точек, он бы запятых ставить не стал, сплошные восклицательные, вопросительные знаки и многоточия. Самое серьезное, на что способен был Андерсен, это точка с запятой, после которой можно начать все, как бы, сначала. Но на его жизни и активной любовной деятельности жирная точка уже стояла, так что Эйприлу просто повезло.

Так думал Одри.

- Вообще, как бы, здесь надо было не тянуть, а тупо кричать…  - заметил Гаррет философски, риторически, но если и обращался к кому-то, то скорее к Одри. И даже Боргес не ожидал, что двухминутное наблюдение за парнем, который Гаррету запал в его мертвую душу, позволит вытянуть достаточно энергии, чтобы Эйприл это услышал.

Он взвизгнул, замолчал, зажав рот ладонью, и выронив мобильник. Песня замолкла, Гаррет остолбенел, Одри начал думать, что им делать. Они не показывались никому, кроме Нэнэ, который служил, как розетка, и Дитера, которому просто досаждали из принципа, шутя.

Они понятия не имели, как показываться другим людям, чтобы те не бились башкой о стены, они просто не были такими спокойными и самоуверенными, как Ромуальд с Хэйданом. Но Одри помнил, что поначалу сам на стенку лез при виде двух призраков прошлого века, а потом ничего, привык, как с живыми разговаривал.

Загадка была в том, что Ромуальд сам был интернатом, вытащил Хэйдана с того света, и ходить по комнатам они могли либо на старом чердаке, где вся энергия тех лет осталась нетронутой, либо возле Нэнэ, который уже тогда был энергетическим источником для всякой мистической дряни. Одри с Гарретом обречены были либо исчезнуть, либо оставаться возле Нэнэ, вытягивая из него отрицательные эмоции и на них продолжая «жить». Он мог их слышать, видеть, но никто другой не мог, если Нэнэ не было рядом. Им обоим просто не хватало сил, чтобы воплотиться, материализовать голос и, тем более, тело.

Эйприл об этом как-то не думал, он предположил, что у него галлюцинации. Ну, переслушал песен Андерсена, перегрузил мозги его голосом, слишком часто думал о том, как правильнее петь, чтобы звучало красиво с его порой картавым произношением… Почудилось.

- Я не понял, он меня слышал? – уточнил Гаррет у Одри, тот не успел открыть рот, как Эйприл опять завизжал, глядя в пустоту и ничего не видя, но слыша голос своего идеала. Он закрыл глаза, даже зажмурился, выставил вперед руки и зашептал очень громко и убедительно.

- Пипец… Пипец, я рехнулся. Здесь никого нет, успокойся, здесь никого нет, это глюки, это глюки. Фигня-фигня… Это был…

- Ветер? – Гаррет попробовал в третий раз чисто из интереса, Одри опять подумал про точки и запятые. Первые Гаррет ставить был все же не способен, всегда оставлял пути назад. Только вот теперь путей не было, но он открыл для себя новые.

Эйприл не открывал глаза, схватился за голову, приложил ладонь ко лбу.

- Это температура, - потом нервно засмеялся и пропел. – Это просто крыша едет, все в порядке.

- Ты можешь видеть меня? – Андерсен издевался, сделал два шага вперед, протянул руку и постучал кулаком по лбу странного любителя его музыки с классным голосом визгливой истерички, идущим прямо из легких, как у самого Гаррета.

Кулак прошел сквозь лоб, костяшки будто утонули в нем, а Эйприл передернулся, поведя плечами, как индийская танцовщица, почувствовав ледяное прикосновение. Это было, как будто ветер подул только в направлении его лица, но ветер дул справа, с моря, и он был совсем не такой мягкий, не такой томный.

- Галлюцинации… - повторил Кле сам себе, чтобы убедить себя поскорее.

- Попробуй ответить ради прикола, вдруг не галлюцинации?

Парень застонал, запищал от ужаса, согнул колени и опустился на корточки, закрыл голову руками.

- Кыш… - попросил он. – Брысь из моей головы.

- Да я в нее не лезу, я прямо перед тобой.

- Здесь никого нет, - прошептал Эйприл, почти слыша, как скрипит черепица на его явно поехавшей крыше.

Одри стоял в сторонке, рассматривая цветочек на длинном и будто сухом стебельке. Странно, стебелек грязного, некрасивого цвета, а цветок маленький и миленький, живой, яркий.

Боргесу было не то чтобы завидно, просто непонятно, почему этот пацан слышал Гаррета, а не его. Он даже решил проверить.

- Действительно, странно, что он тебя не видит. У него же глаза закрыты.

Эйприл не начал снова пищать и уговаривать всех, что у него шизофрения, а значит, проверка оказалась бесполезной. Он не слышал Одри.

- Может, ты откроешь глаза и посмотришь на меня?

- Нет, - ответил Эйприл категорично.

- Ну, ладно, тогда  мы пошли.

- МЫ?! – в ужасе выпалил Кле и все же убрал руки от лица, открыл глаза. Одри он опять не заметил, а вот сидевший перед ним тоже на корточках покойный певец заставил глаза полезть на лоб, потом закатиться и закрыться.

- Что с ним? – Гаррет не понял, почему парень завалился вправо, к морю и перестал шевелиться, лежа на песке.

- Это обморок, - ехидно улыбнулся Боргес. – Теперь он тут простудится, подхватит воспаление легких и умрет. И вы будете вечно вместе, все счастливы.

Но Эйприл лежал не долго, он все же отреагировал на леденящие прикосновения призрачных рук, теоретически хлопавших его по щекам. Да и голос было сложно игнорировать, он проникал в подкорку мозга.

- Этого не может быть, - прошептал он, таращась на Гаррета в таком ужасе, что Андерсен начал беспокоиться за свой внешний вид. Но он просто не знал, что ужас был обусловлен шоком и удивлением, а не страхом.

- Он не боится, он просто в шоке, - пояснил Одри, видя все это на лице парня, но не стал говорить, что «а еще он в восторге от тебя».

- А ты еще кто?.. – Эйприл вдруг уставился на него, жалобно округлил глаза. Теперь уже Гаррет гнусно захихикал над выражением лица покойного торчка.

- А чего ты раньше его не видел? – спросил он бесстыже и нагло.

- Я сплю, - заключил Эйприл, успокоился вдруг, встал, отряхнулся от песка и отправился вдоль по берегу к месту, где склон был не такой крутой, чтобы забраться обратно наверх. Если это сон, то может быть все, что угодно.

- Досадно, что руки мои ты не чувствуешь, - зашипел Андерсен, шагая рядом, будто они гуляли вместе, Одри ошалело потащился следом.

- Почему? – спокойно осведомился Кле, приняв за аксиому, что у него не крыша поехала, а просто фантазия во сне разыгралась. Вот только он не помнил, когда уснул. Откуда начинается сон и что из всего – сон? Он на самом деле не ходил на пляж? Сегодня не понедельник? Он вообще не в интернате? Что за чертовщина…

- Потому что если бы чувствовал, я бы тебя ущипнул.

- За что?

- За какое место, ты имеешь в виду? – Гаррет издевался, Одри тоже мерзко посмеялся, и Эйприл начал сомневаться в собственной вменяемости.

- Нет, зачем ущипнул бы?

- Во сне не бывает больно. Попробуй, шарахнись вон о тот булыжник. Хотя, во сне даже холодно быть не должно. Пойди, искупнись в море, почему нет? Если уж это сон… А еще во сне можно летать. Давай, изобрази что-нибудь.

Он просто зло шутил, а вот Кле в самом деле отправился к воде.

- Эй, она правда ледяная сейчас, осень же! Придурок, куда пошел?! – Одри метнулся за ним, ведь Нэнэ пришил бы их за такие дела. Но Эйприл просто наклонился и тронул воду рукой, ладонь обожгло холодом.

Он чуть не заплакал, выпрямился и вытер руку о штаны.

- Ну все, - выдал так трагично, будто за ним неслась цунами.

- Что «все»? – хором спросили привидения, невольно переглянувшись.

- Я сошел с ума.

- Мир вообще немного сумасшедший, - заметил уже Боргес. – Меня зовут Одри, - он протянул призрачную ладонь ребром,  Эйприл машинально протянул свою, но рукопожатие напоминало мягкое касание сквозняка. – Я учился в Стрэтхоллане, когда этот дебил там из окна выпрыгнул.

- А все говорят, что ты застрелился, - удивился Кле, посмотрев на Гаррета.

- Да по-любому, - Андерсен вздохнул. – Как Курт Кобейн.

- Подождите. Я не понял, - Эйприл растерялся окончательно. – Я про группу даже недавно узнал, ну, год назад, может… И там сказано, что ты лет десять назад умер, группа тогда распалась. Мне тогда вообще семь лет было, - он переводил взгляд с одного призрака на другого.

- И что? – Гаррет скептически поднял брови.

- Но тебе тогда было двадцать.

- Двадцать один, - поправили его машинально и хором.

- Неважно, - Эйприл отмахнулся. – Сейчас тебе должно было быть тридцать один.

- Слава богу, я умер раньше, - хмыкнул Гаррет, и в этом было что-то от апокалипсиса, от отчаянной тоски по жизни и страсти к ней же. Одри услышал все нотки, Эйприл – еще больше, он услышал между строк. Гаррет так любил жить, что не мог даже думать о том, чтобы взрослеть или умирать. Он любил жить настолько, что предпочел умереть, чтобы не думать о потере жизни, как ни парадоксально. Вечно живой, сейчас он понял, что слишком глупо вел себя. Он любил жизнь и отдавал ей всего себя, никого не замечая вокруг, а потом осознал, потеряв, что лучше было отдать себя живому человеку. Лучше было бы страдать, рвать душу на клочки, захлебываться любовью, отдавая все ему. Но просто, видимо, не нашлось такого человека.

- Почему ты выглядишь так? А тебе, если ты тогда учился, должно быть где-то тоже под тридцать… - протянул Эйприл, с подозрением щурясь и глядя на Одри.

- Я учился с твоим директором, детка, - ухмыльнулся Боргес, не удержавшись.

- А я его учил, - засмеялся Гаррет.

- Да уж, не забыть, - Одри тоже подавился смехом. – Как он валялся потом в грязи и чуть ли не рыдал. Он тебя ненавидел.

- Меня вообще мало кто любил, - Гаррет хмыкнул.

- Наш директор?.. – повторил Эйприл. – Как это?

- Группа распалась, я вернулся в интернат и хотел поработать физруком, но так вышло, что я напился после смерти этого урода, и окно как-то само близко подошло, - коротко и быстро объяснил Гаррет. Он не думал, что ему будет так трудно говорить о своей смерти и ее глупых обстоятельствах.

- Кошмар…

- Я кошмарен, - согласился Гаррет, думая совершенно о другом, в призрачных мыслях распадались на атомы годы жизни. Он мог поклясться, что глаза начало печь, но привидения не плачут, он в этом был уверен.

- Сам  урод, - обиделся Одри. – Хотя, да. Так все и было. И я правда учился с твоим директором. Мало того, я с ним встречался, - он усмехнулся, а Эйприл вытаращил глаза. Боргес поспешил успокоить. – Но всего две недели, мы разбежались.

- По-настоящему встречались?

- Нет, по-игрушечному, - Одри закатил глаза.

- Классно…

У обоих призраков в головах пронеслась одна и та же мысль: «Какие они все забавные и романтичные. Стрэтхоллан бы их испортил». Гаррет решил признать, что Нэнэ не такой уж ужасный директор, каким казался сначала. Он знал, чего хотел в юности сам, а потому примерно мог воспроизвести это для других.

Эйприл вдруг покраснел так, что даже шею краской залило.

- В чем дело? – хором, автоматически спросили у него.

- Я по-дурацки тут выл… Забудьте, ладно? – он не мог не стыдиться и не смущаться своего пения перед парнями… Ну, перед парнем и молодым мужчиной, которые выглядели такими крутыми даже после смерти. У них было похожее телосложение, один и тот же цвет волос, приятные голоса, манера Гаррета вести себя была куда резче и грубее, но взгляд Одри просто уничтожал, пришпиливая к месту. Аквамариновый цвет радужек, такой настоящий и мертвый вызывал жгучую зависть. В такого парня Гаррет, наверное, мог бы влюбиться, как казалось Эйприлу. И они, наверное, были вместе сейчас… После смерти.

«Тупые мысли, с кем еще им быть, если они оба мертвые», - отругал себя мысленно Кле и спохватился.

- А вы мысли не читаете?

- Мне страшно думать, о чем он подумал, если это его так волнует, - заметил Гаррет, будто парня рядом не было.

- Нет, не читаем, - Боргес хмыкнул, чуть надменно, свысока глянув на беднягу.

- А еще здесь привидения есть?

- Насколько нам известно, нет, - Одри поражался странным вопросам, но для Эйприла важно было знать ответы на них. От этого ЗАВИСЕЛА ЕГО ПСИХИКА. Он отставил левое бедро, перенеся весь вес на левую же ногу, поднял руку, покрутил в ухе черную сережку с белыми логотипом «Плейбой», напоминавшую канцелярскую кнопку. Странная, чуть интимная улыбка растянула губы, так что Гаррет наконец поймал себя на том, что не ищет недостатки, а смотрит на плюсы. То есть, недостатков он просто не мог найти, потому на достоинства и переключился.

Беда.

- Так это… Вы, значит… Что-то, типа… - он отвел взгляд.

Одри покосился на Гаррета, подумал: «Слюной не захлебнись, двуличная сволочь».

- Ни за что бы и никогда, - мрачно ответил он, так что Эйприл растерял интимность мыслей и выпрямился.

- А, - коротко ответил. – Извини. Просто подумал, что если привидений больше нет…

- Что на безрыбье и рак – рыба, - Гаррет мерзко загоготал, но тихо, скаля зубы прямо возле уха Боргеса, раздражая его, тем самым молча напоминая про тот последний секс в их жизни в подсобке за спортзалом. – Нет, мы не вместе.

- Ты именно такой, как я всегда думал. Я видел все клипы, все песни слышал, у меня они все есть, - честно признался Эйприл, чувствуя и думая, что несет ерунду, но Одри видел, как от этой мелкой ерунды тащится Андерсен. Для него его музыка была всем. Заслуженно, конечно, но все равно приятно было услышать это лично от кого-то. – И все интервью тоже смотрел, - Кле перешел почти на шепот, затихая и понимая, что немного тронулся. Он разговаривает с призраком любимого певца, которого не воспринимал, как великую звезду, который в самом деле был одним из многих талантов, взлетевших до ворот рая и рухнувших обратно, разбившихся о реальность популярности так же, как разбился Гаррет о бетонную площадку возле интерната. Он не был звездой мирового стандарта, но Эйприл и любил его не как звезду, а как безупречного парня. Такими должны были быть все, как ему казалось.

- Не может быть, - он вздохнул. – Я точно проснусь, и это окажется бредом. Жалко, - парень вообще сник.

- Да это не сон, - Одри хмыкнул. – Нет, он талант, конечно. Я раньше тоже тащился. И когда встретил его, тоже тащился. Но потом, знаешь, знакомишься с ним поближе и понимаешь, что это тот еще мухомор…

- Такой яркий? – Гаррет ухмыльнулся.

- Лучше не трогать, - осадили его, он сделал вид, что обиделся, но улыбка просачивалась сквозь стиснутые зубы.

- Все равно. Это вообще. Вам не понять, - Эйприл махнул рукой, отчаявшись объяснить, что он уже давно смирился со своей участью второстепенного неудачника нетрадиционной ориентации. Это было больно, и где-то в душе таилась надежда, спрятавшись в уголок и зализывая раны после очередной битвы с реальностью. Лукас ударил его тем, что не испытывал даже симпатии, и надежда снова поранилась об этот факт. Кле снова смирился. Он из тех, кто не идеален, но симпатичен и очень привлекателен, его мечты не сбываются, он навсегда останется неудачником и девственником. В общем, все было плохо, и он просто не мог объяснить этим двоим, что ЕМУ не может так повезти. Призрак красавчика-певца, пусть и скотины по характеру, не мог явиться ему, он явился бы кому угодно, только не ему. Да хоть тому же нытику Фрэнсису, чтобы утешить его. Или тихушке Глену, он вообще нежный такой, грациозный, как настоящий Ромео. Он не похож на пассивного девственника ничем, он не слащав и не манерен. Призрак Гаррета мог бы явиться тому же подлому малявке, из которого Лукас пытался вытрясти правду о записке. О, да, таким тихим и наивным обычно везет.

Кле не стал распространяться и давить привидений своими комплексами.

- Куда уж нам, - ехидно процедил Гаррет, продолжая за ним шагать, Одри кивнул с тем же скепсисом. В тишине до интерната оказалось идти ничуть не менее интересно, чем с разговорами.

* * *

Нэнэ сначала решил, что у него галлюцинации.

Ильза этот взгляд в упор почувствовала, конечно, но стиснула зубы и не позволила удовлетворенной улыбке появиться на губах. Она готова была поклясться, что взгляд материален и ощутим на коже, намазанной блеском для тела. То, что было открыто глубоким декольте, сверкало и переливалось в тусклом свете люстр под потолком.

Правда взгляд Сомори это приковало не по вине привлекательности, а по вине неприкрытой откровенности. Даже младшие классы, двенадцати и тринадцатилетние мальчишки на бюст молодой учительницы уставились, приоткрыв рты. Но их взгляды Ильзу не интересовали, интересовал один и конкретный, личности справа от нее.

Нэнэ закрыл чуть приоткрывшийся рот, прошелся взглядом обозленной стервы вниз по телу учительницы. Ее бок виден был ему отлично, их разделял только угол стола, и запросто можно было рассмотреть корсет, утянувший талию еще сильнее, шнуровку на нем, юбку, обтянувшую ноги до самых пят. Казалось бы, все было прилично, но все так подчеркивалось, что распущенные волосы Нэнэ просто доканали.

- Мисс Ибас… - процедил он сквозь зубы, все же не удержавшись и выгнув бровь, чуть презрительно поморщившись, скривив губы.

- Да, мистер Сомори? – она хотела посмотреть огромными, наивными глазами, в которых светилась готовность на все, но вынудила себя посмотреть холодно, спокойно, по-деловому.

- Зайдите ко мне в кабинет после ужина, я хотел бы с вами поговорить, - пояснили ей настолько мрачно, что завистливые пожилые учительницы расслабились и растаяли. Им было ясно, как день, что ТАКОЙ директор ни за что бы не попался на открытую грудь, тонкую талию и крутые бедра, обтянутые пусть даже длинной юбкой. Он ее явно терпеть не мог.

Но Магда заметила, что Ильза парадоксально обрадовалась этому «приглашению».

- Как скажете, - вежливо согласилась она, но Магде снова стало заметно до неприличия, что мисс Ибас хотела скорее подобострастно выдать что-то, вроде: «С удовольствием». Какой же Нэнэ был идиот, если не видел, что девица готова была на все, лишь бы остаться с ним наедине, лишь бы вынудить смотреть только на нее и говорить только с ней, пусть даже зло. Она радовалась даже выговорам и постоянно на них нарывалась.

Магда умилилась и растрогалась тому, как умудрялся ее бывший воспитанник привлекать женский пол даже в подобном виде. Характер внешностью не исправить.

Нэнэ сидел и тихо бесился, кусок в горло не лез. Она что, издевалась? Он спрашивал у нее на собеседовании, при Шарлотте, согласится ли она сменить стиль одежды… А теперь она вытворяла такое. Он заметил, что Магда странно на него смотрит.

- Что-то не так? – уточнил тихо, подняв брови.

- Нет, все так, - мисс Мэдли решила проверить догадку и чисто по-матерински протянула руку к его лицу, заправила выбившуюся из косы прядь ему за ухо. Нэнэ сначала вздрогнул, но потом понял, что это просто обыкновенный женский порыв все сделать «правильно» и по-своему, возражать не стал.

Судя по сузившимся глазам Ильзы, Магда была права, и учительница музыки явно захотела сломать ей руку.

И ни Гаррет, ни Одри тоже не замечали всего этого, как и сам Нэнэ, потому что какими бы женственными ни были черты их характеров, они все равно не понимали женщин. Им была недоступна эта извращенная логика.

Ильза ждала звонка с ужина не меньше, чем его ждал Глен, которому не терпелось еще немного «попрощаться» с Жульеном. И если Глен представлял свои слова и действия лишь образно и примерно, потому что хотелось всего и сразу, то у Ильзы был план. Если бы Нэнэ не отреагировал сегодня на ее наряд, она бы и завтра так вырядилась, но он отреагировал, а значит, был вполне по-мужски предсказуем. Ильзе мужчины казались какими-то хищниками, которые если и были одомашненными, как Сомори, если и забыли свои инстинкты, то обязательно таили их в глубине души. Но таких зверей все равно приручают, просто надо было найти подход. И у нее был четкий план действий.

Слава богу, Нэнэ не был в курсе и не мог читать мысли, иначе он бы сразу сообщил ей, что она уволена. Он не выдержал, встал из-за стола, не дождавшись звонка, проигнорировав взгляд Магды, которая считала это невежливым.

- Я вас жду, не забудьте, - процедил он в адрес Ильзы и ушел, процокав каблуками по всей столовой мимо ряда столов. Если бы Одри с Гарретом не унеслись за ним, обсуждая, что он ей выскажет, они бы заметили, как Ильза провожала директора взглядом.

- Неплохой метод, - сообщила Магда, делая вид, что ничего не поняла, Ильза похолодела, посмотрела на главную надзирательницу. Та уточнила. – Не думаю, что подействует, но метод неплохой.

Она явилась почти сразу после звонка, постучала в дверь, оттуда ей никто не ответил, и учительница вошла сама, уже сомневаясь в собственном решении. Нэнэ делал вид, что очень занят, а на самом деле просто опять чертил всякую лабуду в блокноте, не хотел с этой идиоткой разговаривать. Он подождал, пока она закроет за собой дверь, подойдет к столу.

- Садитесь, что вы стоите, - выдавил сквозь зубы.

Ильза села так резко, будто ей ноги подрубили.

- Я не понимаю, у вас со слухом плохо, с памятью, или вас просто не устраивают условия? – уточнил Нэнэ, по-прежнему на Ильзу не глядя, пытаясь карандашом изобразить правдоподобную штангу в брови над нарисованным глазом.

- Не уверена, что понимаю, о чем вы, - Ильза доводила его до кипения, чтобы просто посмотреть в глаза и проверить, какова реакция. А так ее просто уничтожали руки – тонкие запястья, торчащие на них косточки, выпирающие на тыльной стороне вены, длинные пальцы с подпиленными, черными ногтями. Он до сих пор носил и не мог заставить себя снять кольцо, выцыганенное у Одри давным-давно. Снять его было равноценно снятию какого-то элемента одежды, а чтобы закрыть его банальный вид, на тот же палец было надетое серебряное колечко с извращенными переплетениями.

Нэнэ увлекся рисунком, Ильза увлеклась его руками, подняв взгляд уже по предплечью к локтю, до которого был закатан рукав белой рубашки.

- Помнится, на собеседовании я спрашивал, готовы ли вы сменить стиль одежды, мисс Ибас. И я даже объяснял, почему я этого хочу, почему это требуется для вашей работы.

- Но сейчас не учебное время.

- И об этом я тоже говорил. Ученикам, видите ли, все равно, какое время, смотрят они на вас одинаково и на уроках, и после них. Поэтому не могли бы вы вот так честно и просто ответить, на кого вы пытаетесь произвести впечатление? Отношения с учениками запрещены даже не правилами Дримсвуда, а законом, потому что они несовершеннолетние, преподаватели все сплошь женского пола. Кому вы все это показываете?

- Что «это»? – она выпалила и тут же пожалела, подумав, что это был немного перебор.

Голос у него сипел и чуть ли не свистел, таким тихим и презрительным он был.

- Вы уверены, что я должен уточнить?

Гаррет с Одри его мнение не совсем разделяли. То есть, Одри разделял, а Гаррет – нет, потому что Андерсен-то был способен оценить женскую красоту и видел, какая безупречная и по-настоящему шикарная была эта любительница музыки. Вряд ли она умела преподавать так, как мисс Батори, но образование имела, да и внешне превосходила тетушку Нэнэ по всем пунктам. Но дело было именно в том, что Нэнэ прекрасно представлял, как должна выглядеть и вести себя нормальная, хорошая учительница музыки. И Ильза под его шаблон не подпала никак.

- У нее неплохая грудь, - заметил Одри, нехотя. Девушки его, честно говоря, совсем не привлекали, хоть убей.

- Неплохая? ОБАЛДЕННАЯ, - Гаррет хмыкнул. – Два мячика, все стоит. Мне интересно, лифчик на ней есть? По-моему, нет. Давайте проверим? – он хмыкнул, Ильза услышала, как щелкнул и пикнул, включаясь, кондиционер.

- Смотреть тошно, - выдавил Нэнэ тихо, глядя в блокнот и надеясь, что услышат только парни. Но Ильза опешила.

- Простите?..

- Что? – он вскинул брови, посмотрел на нее.

- Что вы только что сказали?

- Я ничего не говорил. Я спросил, стоит ли мне объяснять вам, что именно вы показываете неизвестно кому.

 - Нет, не стоит, я понимаю, - руки у нее автоматически поднялись и попытались рубашку, надетую под корсет, застегнуть. Проблема заключалась в том, что выше корсета пуговиц на рубашке просто не было, под самым горлом на воротнике предполагалось носить запонки, а их рядом как-то не оказалось. И Гаррет угадал.

- Так кому?

- Я больше так не буду, - тупо выдала она.

Засмеялся даже Одри, Гаррет подавился, согнулся, зажимая рот ладонью и дрожа от смеха. Оба опасались, что раз уж Эйприл смог их слышать, то сможет и учительница, но не могли удержаться. Нэнэ же еще сильнее помрачнел.

- Да я не спрашиваю, что вы собираетесь делать. Я думаю, не надо вообще говорить вам, что это – последний раз, если я еще раз увижу вас в таком виде, вы отсюда вылетите. Полно хороших преподавателей музыки, которые просто жаждут занять ваше место. Я спрашиваю, кому вы вообще все это показываете?

- Никому.

- Вы что, нарцисс?

- Простите?

- Сами на себя любите смотреть? Так смотрите в своей комнате, в вашей ванной, раздевайтесь или одевайтесь перед зеркалом, мне без разницы, и смотрите, сколько хотите.

- Ну, здесь есть, кому показать, кроме учеников и преподавателей.

- Да ну? И кому же?

- Ну, мужчины же здесь все равно есть… - Ильза начала исполнять свой план, но вообще-то, он задумывался немного иначе. По идее, она должна была выглядеть шикарно, как львица, покорять его одним только тоном, а выглядело все, как будто она была малолеткой и провинилась перед строгим отцом. Голос звучал ужасно молодо, даже стыдно стало.

Нэнэ не сдержался, нервно засмеялся.

- Я что-то пропустил? Где здесь мужчины и откуда они взялись?

До Одри дошло, он пихнул Гаррета в бок. Если бы они были живыми, Андерсен даже застонал бы, наверное, от боли, но так только успокоился и уставился на Боргеса.

- Слышь, она где мужчину нашла… - Одри кивнул на своего бывшего и очень давнего «бойфренда».

- С ума сошла, что ли?

- Бабы – дуры, - Боргес просто поверить не мог. – Больная.

- Только не говори мне, что она собралась его соблазнять ЭТИМ, - Гаррет опять застонал от смеха.

- Вы же не женщина, - выпалила Ильза быстро, вынудила себя не отводить взгляд, но получилось так, будто она просто вытаращила на него глаза.

Нэнэ моргнул.

- Снимите это.

Она аж побагровела, но радость захлестнула целиком и полностью, у привидений отвисли челюсти.

- Ты понял, что сказал?

- Я имел в виду, вы свободны. Идите и переоденьтесь, чтобы больше я не видел Этого, - поправился Нэнэ быстро, чтобы его правильно поняли.

Радость как рукой сняло, и Ильза подумала, что умирать, так с музыкой. Она же учительница музыки, в конце концов.

- Я что, не красивая?

- Прекрасная, - таким спокойным и серьезным тоном отозвался Нэнэ раньше, чем она успела договорить, что учительница дернулась.

- Так…

- Так что шли бы вы отсюда. Я вас уволю по вашему желанию.

- Но я не собиралась увольняться.

- А вы соберитесь.

- Понятно… Я недостаточно красивая для вас? – она сделала ударение на последнее слово, чувствуя себя тупой героиней романа. Он тоже подумал, что это выглядело ужасно.

- Нет, вы просто потрясающая, так что попытайте счастья в модельном агентстве. Преподаватель – не ваша профессия, вам лучше на подиум, - он опять уставился в блокнот, написал мелким шрифтом: «Зашибись…» чтобы не говорить вслух, но поделиться с призраками впечатлениями.

- Она больная, - согласился Гаррет. – Что она нашла В ТЕБЕ?

«Ну спасибо», - написал Нэнэ под прежним комментарием.

- Ты же ничтожество, как парень. Подумаешь, пару раз Дитера трахнул. Ну и что. Это все голубые пары проходят, рано или поздно хочется поменяться ролями… - продолжал гадостно рассуждать Андерсен, Одри ухмылялся. И правда, это было убийственно для Хайнца, он еле пережил, его это унизило, на том вся любовь, наверное, и закончилась полностью, без остатка. А Нэнэ ничего с собой не мог поделать, надоело ложиться под кого-то.

«Сам ты ничтожество», - написал Нэнэ.

- Что, задело? – Андерсен ухмыльнулся. – Ну так вперед, что тебя держит? Классная баба, классные сиськи, ты – директор, никто не узнает.

«Убейся»,  - ответил Сомори и вдруг обнаружил, что не заметил, как жертва его ненависти к женщинам встала, подошла к его столу и наклонилась, демонстрируя крестик, болтавшийся на длинной цепочке. Когда она стояла прямо, этот крестик лежал на ее груди, вертикальной палочкой упираясь в ложбинку.

- Хватай ее! Хватай и вали! – Гаррет аж кулак сжал, он бы возможность не упустил, каким бы женственным ни был. Но он никогда не был женственным, он покончил с пассивностью, даже не увлекшись, пообщавшись с Лайамом очень близко и решив, что это не для него.

Нэнэ завис, а Ильза решила, что самое время довести план до конца. Она же тоже человек, она женщина, живая, теплая, и она не могла долго жить без мужского внимания. А откуда его взять в интернате? Не к ученикам же приставать, в самом деле. Это этим старухам с климаксом уже наплевать, а ей – нет, ей очень хочется, чтобы ее считали привлекательной.

Она решила брать от жизни и от момента все, раз уж ей и так грозило увольнение, и больше возможности не представится. А потому Нэнэ не успел ехидно спросить «Что вы делаете?»

- Обалдеть, - Одри просто возмутился. Невероятная женщина с потрясающей нижней частью тела, ничуть не уступающей по аппетитности верхней части, приставала к НЭНСИ СОМОРИ, умиравшему на физкультуре десять лет назад. К этому нытику и упертому ослу, перешившему себе все лицо.

Точнее, она пыталась пристать, пыталась его поцеловать, только вот ответ был ледяным. Нет, ответа просто не было даже не из-за удивления, а из принципа. Ильза почувствовала, как вся кровь вскипела и поднялась к лицу, делая его похожим на помидор. Открыть глаза и увидеть перед собой темные глаза директора, которые он даже не закрывал, было равно психологической смерти.

- Пошла вон.

Челюсть отвисла всерьез даже у Одри, который изначально был против этой идеи. Как бы ему ни была неприятна Ильза, ему ее стало жалко.

- Ты что несешь?! – Гаррет возмутился. – Вот идиот!..

- Что?.. – Ильза просто подумала, что у нее галлюцинации.

- Пошла вон, говорю, - Нэнэ не удержался, губы его растянулись в широкую улыбку,  превратившуюся в издевательскую ухмылку. – Вон из моего кабине… Черт! Больно же! – он схватился за лицо, по которому влепили такую пощечину, что не спас слой макияжа, ссадина точно осталась бы, щеку будто обожгло кипятком, и голова мотнулась вправо. Он застонал, медленно привыкая к боли, одновременно поднимаясь из кресла, так что перед Ильзой будто два метра монохромной истерики выросли. К счастью (или к сожалению), их разделял стол, иначе он бы врезал ей так, что Ильза собой опрокинула бы кресло.

- Ой, - заметил Гаррет ехидно, но Одри не понял, к кому это относилось, кого пожалел Андерсен.

- Простите, - выдавила Ильза, опомнившись, придя в себя и сменив гнев на ужас. Она развернулась и метнулась к двери, но у Нэнэ просто ноги были длиннее, двух шагов хватило, чтобы оказаться перед дверью раньше.

- Куда?..

- Так вы же сказали, чтобы я шла вон, - ехидно напомнили ему, но Ильза, в отличие от директора, недотрогой не была, когда речь шла о симпатичном ей человеке. Но вырываться она стала из принципа, чисто женского принципа «показаться неприступной», стискивать зубы не рискнула, злобный и грубый поцелуй вытерпела, шарахнулась и упала в коридор. Нэнэ ухмыльнулся, потому что специально толкнул дверь перед тем, как мерзкую бабу отпустить, и она, зацепившись каблуками за порог, вылетела в буквальном смысле этого слова, приложившись локтями и спиной о пол. Дверь за ней захлопнулась, послышались ругательства и оскорбления в ее адрес – Нэнэ пытался остудить горящую щеку.

Ильза возмущенно подумала: «МЕРЗАВЕЦ!»

- Чего это ты вдруг мнение поменял?.. – Гаррет удивился.

- Я не менял, просто странно получать по роже за то, чего не делал.

- А, значит, так ты, вроде как, за дело получил?

- Типа того. Хоть не так обидно, - он опустился обратно в кресло и закрыл глаза. – Блин, печет, зараза… - пожаловался он, Одри не стал строить козла и приложил руку к его щеке, прохладным прикосновением даря настоящее наслаждение.

- Она тебе так от души наварила, что мог бы не только засосать, мог бы даже помацать.

- Фу, противно.

- Кому как, - Гаррет хмыкнул. – Но ты заметь, она добилась своего.

Нэнэ застыл.

- Вот гадина. Ну ладно, я устрою ей райскую жизнь.

- Ты же ее уволить собирался.

- Я передумал.

- Какой-то ты переменчивый, - притворно умилился Андерсен.

- Я не переменчивый, я просто сам по себе непостоянный. С кем поведешься, - он покосился на покойного «учителя физкультуры» и вздохнул. – Ну и зараза…

Одри его мнение частично разделял, но подумал, что сплюнуть в мусорное ведро, выдвинув его ногой и брезгливо поморщившись, это уже чересчур грубое оскорбление для такой красивой девушки, как Ильза.

- Что, так неприятно было?

- Приятно, просто зря она освежителем дыхания с запахом КИВИ себе в рот набрызгала. Не выношу киви.

- Зато хоть не стиснула зубы, как некоторые придурки. Тебя девушка целует, а ты ржешь над ней и посылаешь к черту.

- А что мне надо было сделать? «О, да, мисс Ибас, идите сюда», порвать на ней блузку и на стол завалить? Так ты себе это представляешь? Ты, что насмотрелся порно?

- Заметь, сказал не я, так что кто из нас еще смотрит порно и знает стандартный сюжет… - протянул Гаррет ненавязчиво, Одри скромно похихикал, уловив его мысль.

- Вы больные.

- Это ты больной, раз у тебя на баб не стоит.

- Ошибаешься, - прошипел Нэнэ сквозь зубы, прищурившись заодно, чтобы было убедительнее.

Как раз проблема стояка его волновала в данную минуту.

- Позови ее обратно, - предложил Одри со смехом.

- Вторую щеку подставить? Нет, спасибо, я не настолько альтруист.

- Побудь альтруистом ради своего эгоизма, а то так и просидишь тут до самого отбоя, пока не успокоишься. Дыши глубоко.

- Я знаю! – огрызнулся Нэнэ, откидываясь на спинку кресла, закрывая глаза и дыша ровно, глубоко, спокойно.

- Хакуна Матата, друг мой, - Гаррет его «утешил», сев на подоконник. – И никаких проблем.

- Откуда ты выдрал эту хрень? – Одри заметил, что Гаррет повторял эту фразу уже раз в десятый.

- Малышня вчера вечером гоняла «Король лев» с диска, у них ностальгия, а смотреть было нечего больше. Мне просто было скучно.

- Ты смотрел мультики с малышней?! – Боргес то ли просто опешил, то ли захохотал.

- Это классика! Ты не представляешь, как я ревел в детстве, когда Муфаса умирал!

- Кошмар!

- Заткнись!

- Хакуна Матата, мать твою… И никаких проблем, - Одри загибался.

- Как будто у тебя не было любимых мультиков, - сострил Нэнэ, все же улыбнувшись, но не открывая глаза.

- Были, - Одри хмыкнул. – Но я не скажу, какие.

* * *

Ночью Лукас все же узнал, что с головой у наивно хлопавшего ресницами Граната было не все в порядке.

Но если быть честным, то у него с головой было ВСЕ не в порядке. Лукас вышел из рекреации, где стоял автомат с водой. В спальне бак закончился, новый должны были привезти только завтра, а спать вообще не хотелось. И Вампадур не ожидал увидеть в коридоре шарахавшегося, как самое натуральное привидение, парня, передавшего записку для Глена.

Казалось, что он в норме, он осознает себя и поступает именно так, будучи в здравом уме и трезвой памяти. Но вряд ли можно было назвать нормальным его поведение посреди ночи, часа в два или даже в четверть третьего – Лукас точно не знал. Он сам стоял в расстегнутых джинсах и распахнутой рубашке, сунув ноги в расшнурованные кеды, потому что спать предпочитал в одних боксерах, а не в пижаме, но практически голым по интернату слоняться не мог. Рудольф же был в тонких, легких пижамных штанах то ли голубого, то ли сиреневого цвета, сползших так низко, что видно было очертания косых мышц. Белая майка была длинной, и то не закрывала живот полностью, а на ногах Граната и вовсе ничего не было. Он на цыпочках, босиком крался по коридору, чуть наклонившись вперед и будто к чему-то прислушиваясь.

Лукас был не из пугливых, иначе не смог бы жить так долго на заброшенном заводе, где постоянно что-то шевелилось, шуршало, стучало или гремело посреди ночи. Он успокаивал девчонок, он вообще не боялся привидений. Но сложно было не испугаться живого человека, который вел себя просто дико.

- Эй… - шепотом позвал он парня, но тот не услышал, он повернулся не на его голос, а совсем в другую сторону, настороженно замер, держа ноги перекрещенными, а руку поднятой к уху.

- Па-па-пам… Па-ра-пам-пам-па-пам… Парам-пам-па-пам… - таким же шепотом пропел он и вдруг быстро пошел по коридору к главному выходу. Лукас потащился за ним, решив проследить, и поблагодарил умных надзирательниц за то, что они на ночь запирали все двери, из интерната было не выйти.

- Куда ты идешь, дверь закрыта, - Лукас сообщил ему, шагая за его спиной и чувствуя себя как-то очень странно, будто в любую секунду милый парень мог обернуться, и вместо лица у него окажется череп или что-то в это роде.

Рудольф поднял руки к дверному замку, но отодвинуть засов было недостаточно, дверь была заперта на ключ изнутри.

- Проклятье… - протянул он уже не шепотом, а обычным голосом, руки упали бессильно, повиснув вдоль тела. Голова резко дернулась влево, улыбка озарила лицо. То есть, это днем, при солнечном свете она озарила бы, а сейчас напоминала оскал. И глаза у него были какие-то странные, потому что Лукас в них заглянул и понял, что парень его просто не видит, он смотрит будто сквозь него. Вампадур ради эксперимента помахал ладонью перед его лицом, эффекта не было никакого, реакции – тоже.

- Эй, ты лунатик, что ли? – Лукас решил, что все должно быть объяснимо чем-то простым. Ну, лунатизм у человека, что поделать, до двадцать первого числа еще далеко, конечно, но у него раньше начинается приступ.

Гаррет с Одри тащились за этими двумя, стоя за спиной у Лукаса и глядя друг на друга.

- Ты не поверишь, - заметил Одри.

- Учитывая, кто мы, на свете вряд ли осталось что-то, во что я не поверю.

- Мы привидения, - согласился Боргес. – Но мне стремно за ними идти. За этим, с косой. Как он сам решился за ним тащиться?

- Ну, давай не пойдем тогда, - Гаррет пожал плечами. – Пошли обратно, а?.. Нэнэ устал, я вместе с ним… Пошли.

- Но мне интересно, что там.

- Так ты же боишься.

- Ну, я боюсь, и мне интересно одновременно.

- Ты придурок, - Гаррет вздохнул. – Ладно, пошли.

- Далеко он все равно не уйдет, дверь закрыта, - фыркнул Боргес. – Нэнэ не совсем идиот, чтобы оставлять ее открытой.

- Ошибаешься, - Гаррет кивнул куда-то, Одри проследил его взгляд и понял, что Лукас, ругаясь, вылезает из окна в коридоре, приземляясь в кусты. Судя по пустующему коридору, Гранат уже вылез, и это была его идея воспользоваться окном.

Вампадур сам себе не мог объяснить, почему идет за этим кретином, почему не возьмет его за плечи и не встряхнет. Если парень спит, то он обязательно проснется, стоит его встряхнуть или врезать ему. Но если не спит… Это Лукаса останавливало. И очень хотелось узнать, что можно делать на берегу моря, где ничего больше, кроме интерната, нет. С кошками директора играть? Но все они уже попрятались и мирно спали.

- Па-парам-па-пам, парарам-па-па-пам… - продолжал шепотом напевать парень, имя которого Лукас никак не мог вспомнить. Оно было идиотское, напоминало о чем-то глупом… Но в голову никак не лезло.

Трава была высокая и холодная, но еще без росы, это Лукас чувствовал даже голыми лодыжками, шагая в своих расшнурованных кедах и штанах, штанины которых чуть задирались внизу. И он не представлял, каково было шагать босиком, по-прежнему на цыпочках по холодной земле, путаясь в траве. Но Гранат холода будто не чувствовал, он целенаправленно шел куда-то за интернат, не спускаясь к берегу перед ним, как думал Лукас. Сам бы он, наверное, пошел к морю, а этот пацан потащился куда-то в противоположную сторону, где просто ничего не было. То есть, Лукас думал, что там ничего не было, и его глаза начали округляться, не смотря на их узость, когда он увидел здоровую мельницу. Деревянные лопасти были пробиты по многих местах, но скрипели и иногда шевелились, каменная кладка самой мельницы выглядела так надежно, что не удивляло, как она простояла так долго. Лукас решил, что она стоит там давно, потому что люди давно не пользовались мельницами. Рядом не осталось ничего – ни домика, ни даже сарая, только эта мельница и колодец, закрытый тяжелой плитой.

- Охудеть… - выдал Одри машинально, Гаррет просто застыл рядом, задрав голову и таращась на строение, превышавшее своими размерами интернат, хотя Дримсвуд был даже выше, чем Стрэтхоллан.

- Вот это шиза у него… - заметил Андерсен, уставившись в спину парню, который шел к двери, как заколдованный. И он явно слышал музыку, которую больше никто из них не слышал – ни Лукас, ни привидения. Но когда Вампадур отошел на пару шагов влево, он увидел, как в маленьком окошке-бойнице мерцает огонек. Его пробила нешуточная дрожь, ведь на мельнице никого не могло быть.

А Рудольф бесстрашно и беспечно взялся за веревочную петлю, заменявшую ручку двери, потянул ее на себя, со скрежетом отодвинул толстую деревянную дверь от косяка и заглянул внутрь. Там действительно горели огоньки.

- Что ты делаешь? – Гаррет прищурился, покосившись на Боргеса, который начал что-то бубнить себе под нос и покачиваться. Но с каждой секундой покачивание становилось все резче, динамичнее, а Андерсен к своему ужасу понял, что тоже начинает двигаться.

- Ты не слышишь? Какая-то ерунда играет. Только где?.. – на привидений это тоже действовало, потому что попав на порог мельницы, они буквально попали в мир того, что удивляло даже покойников.

- Волынки… - Гаррет просто остолбенел. Где и кто еще играл в этом веке на волынке? – И скрипки. Или виолончель, не знаю.

- Ты музыкант или нет?

- И играл на гитаре, - мрачно отозвался Гаррет. – Да что со мной… - ноги двигались против воли, хотелось танцевать, а музыка становилась громче.

Про Лукаса они забыли, а он уже решил разобраться с происходящим, заглянул Рудольфу, имя которого наконец вспомнил, через плечо и чуть не поседел. Хотя, он и так был белобрысым, седеть бесполезно.

Это были то ли гномы, то ли домовые, то ли еще какая ерунда, но выглядели они жутко. Их сморщенные, смуглые лица усыпаны были бородавками, подбородки и челюсти не видны были из-за спутанных жестких бород, а какие-то шляпки с бубенчиками и колпаки просто добивали. Половина играла, половина пила какую-то дрянь из грязных, порой дырявых кружек. И они говорили на непонятном языке, а потом уставились на двоих парней в дверном проеме и даже не испугались, а наоборот  - странно усмехнулись, переглядываясь, о чем-то снова оживленно принялись болтать.

Лукас подумал, что у него поехала крыша, но, судя по всему, Рудольф это тоже видел. И он пришел в себя, потому что остолбенел, моргнул, и его расширенные зрачки стали нормальными, он шарахнулся и обернулся.

- Ай! Это ты?! – он удивился, увидев прямо за своей спиной Турмалина, который поймал  его с поличным совсем недавно.

- Ты тоже это видишь?.. – шокированно и не вполне адекватно уточнил Лукас, кивнув на чертову тусовку, творившуюся за порогом.

- Я думал, я сплю.

- Ты спал, - заверил его парень. – А теперь скажи, откуда ты знал, что здесь эта чертовщина?

- Я?! Я только что здесь оказался!

- Ты лунатик. Замечательно, - заключил Вампадур и понял, что попал под раздачу чисто случайно.

Рудольф не успел смутиться, что его проблему и тайну выведал именно этот белобрысый металлолом, как его вдруг втянули внутрь теплого, даже жаркого из-за обилия тел и светильников помещения. Лукас метнулся за ним, но никто и не препятствовал, напротив – им сунули в руки какие-то деревянные кружки не самого стерильного вида, в них что-то плескалось. Лукас понюхал сначала, чтобы убедиться в растительном, а не химическом происхождении жидкости, а потом хлебнул отважно, чтобы не успеть испугаться и не показаться низкорослым уродцам неудачником. Ему в голову резко ударила дурь, кружка выпала из руки, ударилась о пол, и мутная жидкость расплескалась. Это не был даже алкоголь, в этом было что-то другое, что он никогда не пробовал, и что для людей было не совсем подходящим.

- У меня поехала крыша, или ты тоже это видишь? – Гаррет не мог прийти в себя, и гномы надрывались злобным смехом над привидениями тоже, хотя им не предлагали ничего выпить, просто следили за их поведением одурелых любителей покурить.

- У нас обоих поехала крыша, - заверил Одри, не в силах остановиться и пританцовывая. – Мне никогда не нравилось такое.

- Мне тоже, уж поверь, - с сарказмом сообщил Гаррет. Неудивительно, ведь он сам был музыкантом и совсем в другом жанре и стиле.

Кельтскими напевами там и не пахло, а вот в мельнице – очень даже, а еще там пахло медом, потом кучи страшных человечков, какой-то мерзостью и… Развратом? Это Гаррет мог уловить даже после смерти, лишь вдохнув медленно и пытливо, закрыв глаза. Он слабо чувствовал запахи, будучи призраком, но эту смесь не могло перебить ничто.

Рудольф долго не решался глотнуть из своей кружки, и гномы пытливо на него смотрели, среди них оказались и крепкие, похожие на пеньки женщины с лохматыми волосами, круглыми черными глазами и острыми клыками в широких ртах. Маленькие носы страшилищ напоминали свиные пятачки, только черного цвета, и пальцев на их коротких, сильных ручках было не по пять, а по все восемь. Будь Рудольф адекватен, он бы сам с криками оттуда убежал, но на него влияла атмосфера, музыка, запах, взгляды. Поэтому он не только принюхался к запаху жидкости в кружке, но и лизнул ее перед тем, как глотнуть. А уже через пару секунд его за уши было не оторвать от кружки, он выхлебал все без остатка, так что ему сунули еще, и эту кружку он опустошил, хоть она была наполнена всего наполовину. Лукас занимался примерно тем же, он запрокинул голову, прилип к новой кружке, и видно было только, как дергался кадык на шее при каждом глотке. По подбородкам из уголков их губ потекли струйки, но одуревшие жертвы злобных уродцев не замечали, они только отшвырнули кружки подальше, вытерли эти потеки руками и безумными взглядами уставились друг на друга. Гномы шумели и подбадривали, подначивали, а потом женщины этих уродцев засмеялись, показывая коротенькими пальцами с малюсенькими ноготками на людей, прилипших друг к другу не хуже, чем прилипали к кружкам. Одри хотел что-то сделать, чтобы их остановить, но не получалось, его не слушалось ни призрачное тело, ни голос, у Гаррета была та же беда, его будто приковало к месту, вынуждая смотреть на, откровенно говоря, мерзкое зрелище, разворачивавшееся прямо на полу, на грязном набросанном туда сене.

Андерсен начал задыхаться, Боргес себя поймал на том, что будь у него тело, он наверное, сошел бы с ума от возбуждения. И если их так трясло в призрачном состоянии, то невозможно представить, что испытывали совсем юные и без того озабоченные парни. Они-то были живые, из плоти и крови, и эта кровь кипела, и эта плоть хотела, а потому мозги ушли на дальний план, в главной роли выступала похоть.  Лукас стащил с чужих волос резинку, растрепал косу из буйных, жестких и крупными волнами вьющихся волос, припал к губам, пахнущим медом и какой-то еще растительной ерундой, которая была в напитке. Гномы веселились от души, их смешило, как люди, такие цивилизованные и вообще, высшее звено эволюции, впадали в безумство, в бешенство и сходили с ума, предаваясь подобным делам, как животные. Долго на губах, мокро и скользко вылизывая чужой рот, Лукас не задержался, спустился ниже, стаскивая и пытаясь порвать белую майку на таком нежном и наивном Гранате. Он казался нежным и наивным днем, сейчас он казался сочным, горячим… мясом, которое хотелось рвать зубами, мять руками, сжимать крепче тисков и брать, подчинять, захватывать, владеть им. Рудольф, казалось, был совсем не против, гномки загибались от смеха, держась друг за друга и за своих мужчин, колотили себя ладошками по коленкам и заходились словами на непонятном, стрекочущем языке при виде его блаженного, искаженного желанием лица. Только спятивший мог раскинуться на утоптанном сене, прямо на земле, позволяя рвать на себе одежду, стаскивать ее и трогать свое тело так, будто Лукас на это имел хоть какое-то право. Они за все их знакомство обменялись не более чем двадцатью фразами, а теперь собирались делать такое.

Да что там собирались, они уже приступили.

Гаррет и Одри последние десять лет посмертия чувствовали только холод, но теперь ощутили, что начали плавиться, как фруктовый лед на солнце, превращаясь не просто в воду, а в сладкий, тягучий и мерзкий сироп. Гаррет обмахивался собственной рукой, забыв  о том, что у него просто нет тела, нечего обмахивать и нечем.

- Мне жарко, - поделился он.

- Мне тоже, - Боргес выдохнул с надрывом, закрыл глаза.

-  Я бы сейчас не отказался… - Гаррет кивнул на рычащие и извивающиеся на полу тела. Не слышно было ни вздохов, ни шлепков, ни влажного хлюпанья, все перекрывали крики гномов и хохот их «дам». Их язык оставался непонятным, но то, как они изображали блаженные выражения лиц, было понятно даже рехнувшимся призракам.

- Дети, называется… - Одри попробовал пьяно пошутить, Гаррет криво ухмыльнулся.

- Тебе девятнадцать было, когда ты помер…

- Ну, да, тоже верно…

- Когда ты начал спать с парнями?..

- Лет с тринадцати, - признался Боргес автоматически, выпалив это невольно. Гаррет хмыкнул.

- Тогда не имеешь права их осуждать. Вон тому, что с косой был, уже почти семнадцать, а этому – восемнадцать.

- Вот последнее, что их сейчас интересует, я думаю, это возраст... – Одри не мог больше находиться в чертовой мельнице, где все сходили с ума и пялились на бесплатное представление, но выйти не представлялось возможным. Они ходили сквозь стены, но каменная кладка мельницы не пропускала, выйти можно было только через дверь, да и ее должен был кто-то открыть.

Единственные живые ЛЮДИ, которые могли это сделать, в данный момент были невменяемы совершенно и выглядели, как пещерные люди. Те, что жили давным-давно, ходили в шкурах и охотились, мычали и рычали, вместо общения культурными словами. О связной речи и мечтать не приходилось, насколько понимал тот же Одри. Гаррет увлекся рассматриванием процесса, как и мужская половина гномов. Их очень интересовало, как выглядят тела, а вот гномки сбились в кучу за головой Рудольфа, глядя на его лицо и переговариваясь, обсуждая это. Неужели люди получали такое удовольствие от занятия совершенно пустым делом, которое не приносило никакой пользы? Гномы считали, что «это» делается только для размножения, чтобы плодиться. И мужчины этим заниматься явно не могли, ведь какой смысл? Гномы были рациональны до трясучки, и вид двух совокупляющихся тел, ничем не отличающихся друг от друга анатомически, их забавлял ужасно. А молодость и красота всегда привлекает внимание, что уж и говорить о том, как выглядел тот же самый Рудольф. Хоть он и морщился, открытое, светлое лицо с россыпью веснушек выглядело так привлекательно и свежо, что гномки все впали в ярость от зависти и принялись то ругать своих кавалеров, то лезть к ним с жуткими поцелуями. Мельница огласилась стонами, и это были стоны не только Граната, поспевшего, в самом деле, слишком рано физически. Умственно он еще явно не дотянул до того, чтобы заниматься подобным, но телу об этом сказать забыли.

Гномы отмахивались от «глупых баб». Это было единственное словосочетание, которое Гаррет уловил, расшифровал и понял. Уродцы обсуждали кучу металлолома под кожей белобрысого, на его позвоночнике, на копчике, на ключицах, на лице. Они вообще не представляли, зачем это было сделано. Для устрашения, что ли? Так поступали воины, вставляя тонкие кости в перегородку в носу, но это было давным-давно, даже гномы считали это древним обычаем. Они не понимали ничего, только те что постарше одобрительно поднимали руки, сжимали увесистые кулачки и подбадривали Лукаса. Его и подбадривать не нужно было, он свихнулся. Он не мог успокоиться, так привлекало все в чужом теле. Привлекал запах, вид, ощущение мокрой и горячей кожи, самого тела, которое дрожало и гнулось, подавалось ему навстречу бездумно, невольно. Он игнорировал то, что Рудольф умудрился короткими ногтями расцарапать ему спину крест-накрест, не просто украсив ее красными полосами, а разодрав до крови. Он не реагировал и на то, что парень прокусил ему кожу на плече, его гораздо больше интересовало то, как после этого Рудольф откинулся назад, выгнул шею, приоткрыл рот и, захлебнувшись слюной, облизнувшись, застонал.  Глаза он опять закатил, закрыл, начал задыхаться, жарко дыша и не стесняясь совершенно ничего.

Скажи ему кто-нибудь, что ночью из-за своего лунатизма он не просто лишится девственности, а со всей возможной и нереальной страстью отдастся малознакомому парню прямо на земле, в какой-то задрипанной мельнице, он бы долго смеялся, не поверил бы и смутился. Но сейчас он не смущался ничего, не смотря на то, что скулы горели почти алым румянцем, а глаза сверкали, стоило их открыть.

Гномы решили, что еще чуть-чуть, и бедные человеческие парни сойдут с ума, просто изнасилуют друг друга до смерти. То есть, Лукас изнасилует до смерти, а Рудольф – до потери пульса, потому что Вампадур не мог уже даже вдохнуть, сердце колотилось, как бешеное, а давление подскочило до предела.

Они едва успели вжаться друг в друга, вздрагивая от судорог и стиснув зубы, вцепившись в чужое тело и обхватив его крепко-крепко… Как сверху на них щедро вылили три ведра воды ласковые гномы. Что поделать, они знали только такой способ снятия «чар», наведенных волшебным порошком, растворенным в обыкновенном медовом пиве. Они не хотели людям зла, просто посмотрели и пожалели бедняг, открыли дверь, и Гаррет с Одри мигом вылетели за нее, будто за ними дьявол гнался. Гномы отодвинули от колодца, оказавшегося еще вполне действующим, плиту и оперативно, помогая друг другу, вытянули оттуда ледяную воду. У них было всего три ведра, но парням, перегревшимся от всего «этого», хватило с лихвой. Если такую воду выпить, то свело бы зубы, а уж что почувствовали они, промокнув с ног до головы, было не передать. И гномки опять захохотали, когда бедные людишки расцепились и шарахнулись в стороны от места, где сено намокло от воды, как собаки. Собак по весне тоже обливают водой, стоит им заняться чем-то этаким.

Лукас побагровел от стыда, мигом придя в себя и почувствовав себя, будто спятил на несколько прошедших в приступе страсти минут. Он будто не помнил самого себя, но все отчетливо понимал, как будто не контролировал тело, но разум оставался все это время неподалеку. Рудольф просто не мог вымолвить ни слова, даже покраснеть не мог, просто таращился на него из своего темного угла, а все вдруг пропало – светильники, ведра, кружки, уродцы и их уродки. Все исчезло, мельница стала нежилой, темной и холодной, как если бы это был сон.

Только два человека и два привидения не могут видеть один и тот же сон вместе, одновременно. Лукас в темноте натянул сброшенную одежду, случайно рукой задел пальцы Рудольфа, шарившие по полу в поисках майки. Пижамные штаны он уже натянул, а майку найти не мог. Лукас вскочил и вылетел за дверь первым, метнулся по темноте сквозь несколько рядом деревьев подальше от мельницы, к интернату. Гранат был не в состоянии понимать все отчетливо, но подсознательно был ему благодарен за такое поведение. Хотелось сделать вид, будто ничего не случилось, только вот тело не давало.

Нет, ничего не болело, и это удивляло. Порошок, который растворяли в пиве гномы, их просто пьянил, а людей сводил с ума, но исцелял от всего. Просто панацея, и если у Рудольфа еще вечером болела голова, и немного пульсировал ушибленный на физкультуре локоть, то теперь все это прошло. И он не чувствовал боли даже там, где должен был чувствовать. Гномы были благодарными зрителями, не эгоистами, и актерам за спектакль заплатили физическим здоровьем. А вот кто восстановит им психику, гномы уже не знали, это были не их проблемы.

Лукас просто не представлял, что ему думать, голова была пустая, но тяжесть случившегося навалилась со всей силой – чувство вины, сожаление, стыд, смущение, паника, ужас от того, что он сделал это с ПАРНЕМ…

Ночь прошла настолько жутко, что даже Гаррет с Одри уснули в спальне Нэнэ, пригревшись от его восстанавливающейся во сне энергии. Они больше ничего друг другу не сказали, стесняясь вспоминать о том, что видели и чувствовали на мельнице. Это было невероятно, кошмарно, но если существовали привидения, то почему бы не существовать и таким чудовищам? Уж они-то двое точно не могли ни в чем обвинять гномов.

* * *

Нэнэ обещание решил сдержать и влез во все дела учительницы музыки. С самого утра он искал ее взглядом, пока она не вошла в столовую. Он высказал ей за опоздание на пять минут после звонка, потом критично осмотрел внешний вид, придрался к расстегнутой пуговице на воротнике, вынудил застегнуть ее, одернуть юбку, затем поправить волосы и смыть макияж. Ильза была в шоке, Магда удивилась и даже не рискнула спрашивать, что случилось прошлым вечером. Но девице пришлось-таки умыться перед началом занятий. Нэнэ выкроил время даже для того, чтобы посидеть на паре ее уроков, устроившись за задней партой, давя на психику тяжелым взглядом и ледяным выражением лица. Щека, на которой осталась ссадина, была замазана светлым гримом, еще светлее обычного, и Ильзу это убивало. Неужели она ударила директора, а он ее не уволил?.. Но он и сам хорош, поцеловал ее. Это было хорошо… И очень приятно… Но потом  выпихнул так, что она ударилась локтями – это пахло садизмом, причем без намека на интим.

Ильза вытерпела все, после занятий он еще раз осмотрел ее внешний вид за обедом, не нашел, к чему можно было бы придраться, промолчал и отвязался. И ему ужасно приятно было услышать облегченный вздох учительницы, когда она поняла, что ее наконец оставят в покое.

Ну как объяснить человеку, что если у тебя все плохо, купи козу? Купи ее, а потом убей, и ты поймешь, как тебе здорово живется, хоть ничего и не изменилось.

Лукас с утра был никакой. Физически он чувствовал себя превосходно, но присутствовала жуткая разбитость от разрозненности мыслей. Он не смотрел на стол Гранатов, взглянул лишь раз, столкнулся взглядом с Рудольфом, тот побагровел, Лукас наоборот – побелел, и оба опять уткнулись в свои тарелки. Диего не удержался.

- Что-то долго тебя не было ночью…

- Ты не спал? – удивился Вампадур.

- Нет, не спал. Я думал, ты пошел отлить, а тебя все нет и нет…

- Да я просто…

«Библиотека ночью открыта или закрыта? А, ладно».

- В библиотеке был. Не мог заснуть, решил полистать пару книг, - он пожал плечами.

- Понятно… Библиотекарша разве разрешает брать на ночь, без записи? – Раппард прищурился скептически. Тео тоже выгнул бровь, подозревая, что это – наглая ложь.

- Я через вторую дверь зашел, в читальный зал. Он-то открыт, я ничего не брал.

- Ясно, - фыркнул уже Фон Фарте. – Тогда почему вон тот пацан так на тебя смотрит уже в сто двадцать пятый раз за десять минут? Мы так подумали… Тебя не было ровно столько, сколько хватит на то, чтобы... – он наклонился к Лукасу близко-близко и прошептал ехидно. – Чтобы дойти до их спальни, вытащить его оттуда, уволочь куда-нибудь и позаниматься дополнительно бадминтоном.

- Это парень, который вчера передал для Глена записку, - мрачно пояснил Лукас, Тео остыл, улыбка с его лица пропала, Глен кивнул, мол, записку и правда кто-то передал. Эйприл тоже выглядел спокойным, ведь он видел это все в коридоре и парня с косой и зеленовато-прозрачными глазами помнил. Вот только даже Кле видел, что парень изменился. Если вчера он был глупее Бэмби со своими распахнутыми наивными глазами, то сегодня он умнее не стал, конечно, но что-то в нем появилось другое… Будто он и правда ночью делал что-то, что в рамки невинности и наивности не вписывалось.

Но Лукас на такое не способен, он же не голубой, он сам сказал ему, Эйприлу. Хотя, Кле гораздо больше интересовало то, что вчера он видел двух привидений, и они с ним разговаривали. Более того, среди них был Гаррет, и все шесть часов на занятиях Эйприл думал про него, а не про Лукаса, с которым сидел рядом. Он даже не хотел уже  отсесть подальше, его все устраивало, потому что Вампадур не магнитил так сильно, как Андерсен.

Гаррет увидел его издалека, хотя раньше мало обращал внимание. И он оставил Одри стоять за спиной Нэнэ и давить ему на психику, а сам ненавязчиво прошагал по всей столовой к столу Турмалинов.

- Доброе утро, - наклонился он к Эйприлу, чем заставил того напрячься, вздрогнуть и сильно заволноваться. Не смотря на то, что Гаррет был прохладным во всех смыслах, его появление заставило температуру немного повыситься.

- Доброе утро, - ответил Кле, и на него в шоке уставился Глен, который не был увлечен обсуждением бурной ночи Вампадура. Фрэнсис тоже покосился на Эйприла немного удивленно. Они не разговаривали, но все равно постепенно снова сближались.

- В смысле, день хороший, солнце там… - пояснил парень, жутко смутившись, поняв, что лучше не отвечать Гаррету вслух. Но он не читал мыслей, так как с ним поговорить? Говорить очень хотелось и именно с ним, ни с кем больше.

Глен двинул бровями с выражением лица «все ясно», не стал смотреть на Жульена, хотя очень тянуло. Он думал, что ему делать, ведь…

Диего выразительно давил на Лукаса взглядом и голосом, потому что тот уже устал отбиваться и просто решил сдаться.

- Да, я поимел кое-кого сегодня. Но я не скажу, кого, - буркнул он.

- А все и так понятно, - Фон Фарте первым отодвинулся и успокоился. Глен ковырялся вилкой в тарелке и думал снова о том, чего от него ждал Жульен. Это было смешно и интересно – целовать его, проверять, сколько он позволит, как далеко разрешит зайти. Но проблема оказалась в том, что Глен представил себе, что будет, разреши вдруг Янтарь зайти очень далеко, почти до конца. Сезанн просто… Просто не хотел таких отношений. Не с ним. Почему так бывает? Почему с человеком забавно, интересно смотреть на его реакцию, общаться с ним, рассматривать его, но по-настоящему Хочется совсем не его? Хочется другого человека, который совсем не подходит, который не нравится изначально, которого ты почти презираешь, который даже бесит порой.

Жульен сильно обидится? Стоит сказать ему о том, что это все – просто шуточки? А может, постараться подольше подержать его рядом с собой, не заходя дальше ласк выше пояса, чтобы он не наделал глупостей и не сделал «этого» с кем-то еще? Что же делать… И что делать с тем, что нашло на него самого? Забыть. Забыть и не вспоминать никогда, потому что это – бред.

Лукас понял, что его спалили именно из-за постоянных взглядов Рудольфа, которому было жутко стыдно, и это Вампадура разозлило до предела. Захотелось вычеркнуть случившееся из памяти, чтобы никогда не вспоминать.

Гномы, волынки, пиво со странным вкусом, грязная земля и сено на ней, ледяная вода. Все это было такой милой сказкой, преследовавшей Граната везде, куда бы он ни пошел. Он сам был не от мира сего, он был странный и волшебный, просто очаровательный.

Хотелось причинить ему боль.

Нет, не в том смысле, в котором подумал бы тот же Диего, услышь он вдруг мысли соседа по команде. Лукасу хотелось то ли растоптать его, сделав «это» еще раз, только в трезвом, адекватном состоянии, чтобы все запомнилось и очень сильно и долго болело, то ли уничтожить его чертово очарование, разломать сказку, разбить всю эту прелесть. По Рудольфу видно было, что он в полном порядке, и это тоже раздражало. Он испортил Лукасу все своим существованием, он сделал его каким-то гомиком, который переспал с парнем и действительно получил удовольствие от этого. Он был таким глупым, глупее не придумаешь, просто тупым, как дерево, хоть и учился хорошо. Его начитанность и способность к учебе никак не отражались на простом поведении в социуме.

Хотелось увидеть, как он плачет, как ему больно морально, как он растоптан и унижен. Но Лукас понятия не имел, как это сделать, он просто никогда этого не делал. Он не знал, что желая чего-то очень страстно, ты никогда этого не получишь. Гаррет, который растоптал немногих, но окончательно и почти насмерть, никогда не собирался делать этого нарочно, специально. Просто так получалось, что он поступал в соответствии со своими желаниями, а они шли вразрез с понятиями общества о нравственности. Что поделать.

Лукас перебрал миллион способов унизить человека так, чтобы не просто унизить, а сначала завоевать доверие, чтобы потом уничтожить.

Милые, странные, необычные всегда раздражают. А когда они еще и не самодостаточные, не способны укусить и огрызнуться, не способны защититься, им хочется причинить много боли, сделать их такими же грязными, как все остальные, вымазать в этой реальности, спустить с небес на землю, показать все ужасы правды. Лукас почувствовал себя грязным из-за этого малолетнего идиота. Он и так был не показательным парнем, он занимался много чем за последние полгода своей жизни, но стать гомиком из-за какого-то безмозглого малолетки было слишком унизительно. Должно быть, для Рудольфа это было романтикой, сказкой в каком-то смысле, но для Лукаса это было отвратительно. Если и становиться гомиком, то только красиво, а не так, не на земле при толпах галлюцинаций в каком-то безумном порыве. Это было не то, что он хотел, о чем он мечтал.

Именно поэтому он остановил Рудольфа после обеда, схватил его за запястье и потащил удивленного Граната за собой, прочь из столовой, на улицу, чтобы остановить возле скамейки и развернуться, зашипеть ему в лицо.

- Что ты пялился на меня целый час, а?.. Тебе что, не хватило? Так понравилось, да? Я не знаю, что ты туда подмешал, чем ты меня напоил, но чтоб я еще раз ширнулся этой дрянью… Я понятия не имею, как тебе удалось всю эту дрянь мне навязать, почему мне это все глючило, но если ты хоть кому-нибудь хоть слово скажешь об этом… Я тебя придушу вот этими руками, - пообещал он, а Рудольф просто опешил. Да, он хотел поговорить с Турмалином о вчерашнем, тоже хотел попросить никому не говорить, сказать, что он не знает, что это был за странный сон такой… Но не таким образом. Поэтому он просто молча смотрел на Лукаса, который казался ему еще вчера таким необычным внешне и по характеру, не подлецом, как Диего, которого все уже обсуждали… Лукас оказался не таким, он оказался еще хуже, мелочным, низким, закомплексованным. Но Рудольф даже слов таких не знал.

- Что ты пялишься?.. Ты думаешь, мне вчера доставило это? Да я просто трахнул тебя, потому что ты меня напоил этой мерзостью. И меня до сих пор тошнит от мысли, что я вообще тебя трогал, идиота ты кусок. Ты половину слов, по-моему, которые я тебе сейчас говорю, не понимаешь. Правда же? И не надейся даже, что это такая у тебя будет обалденная романтика. Знаю я вас, что бабы придурочные, что ты такой же… Хлопаете своими тупыми глазами, ни капли мысли вообще на лице, просто кретинки и кретины, а сами рассчитываете на то, что какой-то придурок западет на ваш необыкновенный «внутренний мир» и втюхается по уши. Не надейся даже. Забудь про это и, знаешь… Ты ничтожество. Лучше больше ни с кем и никогда этого не делай, не позорься, потому что ты не просто бревно, ты просто ничего не умеешь. И слишком тупой, чтобы научиться даже этому.

Странность Рудольфа была в том, что если другому человеку все эти слова взорвали бы мозг и ранили бы его чувства, порвали в клочки душу, то он ничего такого не почувствовал. Другой бы на его месте сказал: «Да пошел ты» и ушел. А может, ехидно спросил бы: «А ты-то много умеешь?» Можно было холодно процедить: «Все сказал?» а потом развернуться и уйти, чтобы затаить жуткую обиду. И Одри, стоявший рядом и смотревший на эту попытку сломать ни в чем не виноватого человека, ожидал от него именно этого. Рудольф убил обоих, хоть второго и не видел.

- Можно я пойду? – уточнил он, подняв брови, совершенно беззлобно.

Лукас отдышался от своих откровений, уставился на него в шоке, очень зло и возмущенно.

- Ты ВООБЩЕ меня слушал?!

- Да. Я понял, - Рудольф кивнул. – Извини, пожалуйста. Я не знаю, что это ночью было, я не подмешивал ничего, я правда лунатик. Меня ближе к полнолунию начинает немного… Вести. Я сам не думал, что так получится. Может, это просто сон был? У меня ничего даже не болит.

У Лукаса не осталось даже царапин на спине. Ну неужели они просто отключились, и им приснился одинаковый сон, который они оба помнят? Бред собачий. Но его удивляло в данный момент не это.

- Ты издеваешься, да?.. Или ты пытаешься показаться крутым, показать, как тебе пофиг, а потом пойдешь реветь где-нибудь втихаря, да? Тебе же обидно?

- Нет, - Рудольф покачал головой, улыбнулся. – Я не знаю, как так получилось, мне правда жаль, если тебя это так обидело… Я не хотел. А может в тот момент и хотел, я не помню. Я на самом деле про парней вообще не думал никогда, сейчас тоже не думаю, я просто в первый раз это делал, так что не знаю, как надо себя вести, все такое… Мне стыдно, - он виновато улыбнулся снова.

- За что?.. – выдохнул Лукас, глядя на него, как на дьявола во плоти. У Одри появилось примерно такое же ощущение.

- Что я бревно и ничего не умею, ты же сам сказал, - это прозвучало бы ехидно и ядовито, если бы не его тон и выражение лица. Тон был спокойный, немного удивленный, будто он говорил: «Ты что, уже забыл, как сказал это?» А лицо такое спокойное, открытое, как и вчера.

Боргес не понимал, за что белобрысый Турмалин начал на парня наезжать. Насколько привидение помнило, Гранат был не виноват в том, что случилось, первым «волшебное пиво» выпил сам Лукас. А потом они просто накинулись друг на друга, никто никого не совращал и не принуждал. И Одри совершенно не способен был понять реакцию Рудольфа на подобное унижение. Рудольф Энсор был то ли глухим, то ли очень сильным морально, способным пережить обиду в какие-то секунды, то ли просто тупым до предела.

Судя по всему, это был третий вариант.

- В общем, мне жаль, - повторил он. – Я никому не скажу, правда. И я думаю, что это в самом деле был сон. И все равно извини, что тебе так не понравилось, ты прав, я вообще никто. Не смотри на меня больше, ладно? Вообще не смотри, даже там, - он кивнул на интернат.

- Почему? – Лукас озвучил вопрос Одри, который просто остолбенел, чуть не воскреснув от возмущения. Хотелось закричать: «Ты что, глухой?! Он тебя оскорбил! Ответь ему или хотя бы обидься!» но он не мог или просто не стал, не рискнул снова проявиться, как получилось с Эйприлом. Последняя просьба Рудольфа звучала, как реплика какого-то обиженного человека, трагично требующего, чтобы его оставили в покое. Вот только тот же самый тон и улыбка говорили об обратном. Он не был обижен, он правда этого хотел.

- Ну, потому что мне стыдно, - парень нервно улыбнулся, пожал плечами. Похоже, его действительно волновало только смущение, что он не сумел доставить Лукасу удовольствие.

Это была наглая ложь, но кто ему-то об этом скажет? Одри? Гаррет? О, будь Гаррет рядом, присутствуй он при этой сцене, он бы не остался в стороне. Он высказал бы что-нибудь либо Лукасу, либо Рудольфу, и Боргес не знал, на чью сторону встал бы Андерсен. Он любил унижать, как унизил Сэнди, он рассказывал об этом, и это Одри убило. Он даже понял, почему Блуверд стал таким к моменту, как он появился в Стрэтхоллане. Но Гаррет любил унижать и видеть, как человек страдает, он давил на факты, убивал человека правдой.

Лукас же врал о том, что ему не понравилось, обвинял парня ни за что, а тот и не плакал, не обижался совсем, просто улыбался и извинялся, лишая Одри самообладания, заставляя его возненавидеть белобрысого Турмалина. А Лукаса он просто заставил растеряться, потерять путь, на который он сам себя поставил – путь мести и унижения. Невозможно унизить человека, которому нечего стыдиться.

 - Я… - Вампадур просто понятия не имел, что сказать, накатило разочарование пополам с яростью. Ярость пришла от бессилия против этой чертовой волшебности, этой непохожести на нормальных людей. Он что, действительно был туп, как бутылочное дно?

- Я же тебе не нравлюсь? – не понимал Рудольф, но старался рассуждать здраво. – И ты не хочешь, чтобы я кому-то рассказал, не хочешь помнить об этом сне? Тогда просто не смотри на меня, - он пожал плечами. – А то посмотришь и опять вспомнишь.

Лукас стоял и просто моргал редко, будучи в глубоком ступоре.

- Ну, можно мне идти уже? – Энсор поднял руку, согнул ее в локте и показал большим пальцем себе за спину, на интернат.

- Как хочешь. Мне плевать, - эта отчаянная попытка его задеть Одри не разозлила, Боргес поймал себя на том, что не смотря на презрение к лжецу Лукасу, он испытывал странное раздражение от поведения малявки Граната. Может, все дело было именно в том, что он внешне напоминал ровесника Фрэнсиса или Эйприла, а умственно недалеко ушел от Жульена? Да нет, Жульен был просто гением по сравнению с ним.

Такого простого парня Одри не встречал никогда. Что бы с ним случилось в Стрэтхоллане? Он бы сломался и стал таким, как все, или сводил бы всех с ума в не самом хорошем смысле этих слов своей непоколебимой, неразрушимой наивностью? Не хотелось даже думать, что случилось бы с ним в обычном приюте после потери стариков, которые за ним присматривали и которые его воспитывали. Он был чересчур домашний и хороший, добрый, а Стрэтхоллан, настоящий ад для такой личности, в сравнении с обычным приютом был просто раем. Рудольф в обычном приюте не прожил бы и недели.

Сон. Ничего себе «сон». С ума свихнуться, какой это был сон. А он по-прежнему был невиннее утренней росы. И ни капли злости, ни тени обиды.

С другой стороны, а что еще он мог подумать, если его «грубо поимели» ночью, а он сам пешком дошел до интерната, принял душ, будто просто повалялся на мельнице по земле, и лег спать? Наутро у человека, которого жестко пользовали, как элемент для сексуального удовлетворения, вряд ли будет такое прекрасное физическое состояние. Ничто даже не напоминало об «этом». Ни одного синяка, не говоря уже о боли между раздвигавшихся ночью ног. Конечно, это был ПРОСТО коллективный сон.

- Сумасшедший дом, - выдал Одри, стоя прямо за спиной Лукаса, который смотрел вслед легкомысленно уходящему Гранату.

- Психушка, - сказал Вампадур, не услышав призрака, просто высказав свое мнение относительно ситуации.

* * *

- Что грустишь? – спросил Гаррет, не удержавшись, снова показавшись Эйприлу, который сидел в раздевалке перед душевой. Туда никто не заходил, а Кле ни с кем не хотелось разговаривать, он заткнул уши наушниками и думал о том, кто он и что собой представляет.

- Я не грущу, - улыбнулся он искренне, не кокетливо, как делал это обычно с живыми людьми. С Гарретом он чувствовал себя совсем малолеткой, не зная о том, что после смерти человек просто не взрослел. И Гаррету не было все тридцать, он остался тем же двадцатилетним придурком.

И этого придурка убивала та искренность, с которой Кле к нему обращался. И его голос тоже убивал, тихий, тягучий, потому что и Гаррет, и Одри теперь знали, каким громким может быть Турмалин, когда поет.

- Хочешь? – Гаррет жестом фокусника вытащил из кармана абсолютно реальный чупа-чупс, который захватил из вазы со сладостями в гостиной. Он собирался отдать его именно Эйприлу, заметив, как тот болел по конфетам и леденцам.

- Настоящий, что ли?.. – парень удивился, взял из призрачных пальцев белую палочку и убедился в материальности чупа-чупса. – А как ты его держишь, если меня потрогать не можешь?

- Не знаю, - Гаррет пожал плечами, сел рядом на пол, не на корточки, как сначала. Он по привычке согнул одну ногу, вторую вытянул, и Эйприлу показалось на секунду, что некоторые его мечты сбываются. Просто сидеть рядом с таким крутым парнем рядом, наедине, разговаривать. Но у него всегда все через задницу, ведь даже в подобной ситуации есть «но». Гаррет – покойник.

- Наверное, чтобы смерть медом не казалась, - предположил Андерсен, задумчиво глядя в окно. – Предметы трогать – сколько угодно, а людей – никак.

- И что, за десять лет ни разу не хотелось?..

- Ты читал «Лола-Роза» в средней школе? Ее всех заставляют читать.

- Читал, - парень удивленно кивнул.

- Вот помнишь, как там Виктория говорила? «Соси и молчи».

Эйприл надулся, как мышь на крупу, но сразу разворачивать чупа-чупс не стал, просто замолчал. Подарок с того света не хотелось просто съесть и потерять.

Вдруг кончик его короткого, аккуратного носа тронул палец Гаррета, и парень опешил. Ведь привидения не могут прикасаться к людям? Но он уставился на абсолютно реальную руку, торчавшую из рукава кожаной куртки покойного певца, пальцы были согнуты, только указательный вытянут. Он и тронул его лицо. Гаррет следил за изменениями эмоций, потом засмеялся и высунул свою настоящую руку, в которой держал конечность манекена, припасенную еще из дома Нэнэ. Манекены Нэнэ любил, а потому пиджаки у него не висели на плечиках в шкафу, а красовались на манекенах. От одного Гаррет и отодрал кисть, издеваясь над самим Сомори и над всеми, над кем мог.

- Ужас! – Эйприл шарахнулся к батарее, противный Андерсен загоготал, все еще держа пластиковую кисть за запястье и тыкая ей Турмалину в бок. Но потом он кисть спрятал в глубокий карман куртки и утих, рассматривая зашуганного парня, который не знал, стоит ли убегать от ужаса. Но от Гаррета то ли не хотелось убегать, то ли просто невозможно было сбежать.

- Хочешь посмеяться? – уточнил он.

- Если будет на самом деле смешно, - ответил Эйприл неуверенно, ответ Гаррета удивил и даже понравился ему.

- Вчера после ужина ваша учительница пыталась директора засосать. Правда не получилось.

- Которая? – в шоке округлил глаза Кле.

- По музыке, какая еще-то. Не старая же овца какая-нибудь.

- Обалдеть. А почему не получилось?

- Он выгнал ее. Вот такая ерунда, пока ты теряешь время и занимаешься всяким бредом.

- Я не занимаюсь бредом.

- Ты тратишь часы, просто сидя тут и гоняя плеер.

- А чем еще мне заниматься?

- Ты в интернате для мальчиков, разве нечем заняться?

- Ты тоже учился в интернате, в этом Стрэтхоллане. И что, тебе было весело?

- Мне было просто зашибись, - заверил Гаррет. – Постоянно что-то случалось.

- А у меня ничего не случается, - Эйприл прошептал, двинув бровями, одновременно замечая, что уже вжался в угол, так что левую лопатку грела батарея, локти стояли на полу, он отклонился, потому что Гаррет нависал сверху, прислушиваясь к шепоту. Эйприл подумал, что чувствовал бы, будь это тело рядом настоящим, материальным. Наверное, он бы не смог больше сидеть на месте, свихнулся бы и либо сбежал, либо попытался поцеловать. Но тела будто не было, только холод, а внешне Гаррет выглядел настоящим.

- Все зависит не от тебя, - заметил он. – С тобой все случится, если оно должно произойти, и неважно, что ты будешь делать для этого или от этого.

- Тогда со мной точно ничего не случится. Судьба такая, - хмыкнул Эйприл. – Мне не судьба была оказаться на той кровати в первую ночь, не судьба с Диего потом разбираться. Мне судьба влюбиться в этого придурка, а потом понять, что он нормальный.

- Не думаю, что он нормальный, - Гаррет покачал головой, вспоминая прошедшую ночь на мельнице.

- Ну, или просто не для меня. В этой жизни все так, все не для тебя.

- Может, ты просто лучше их всех.

- Лучше кого? Лучше тех, кому достаются лучшие парни?

- Лучше тех, кого эти «лучшие» сейчас потрут и пошлют, - пожал плечами Гаррет, сидя так же вальяжно, раскинувшись, так что Эйприл не знал, чего ему хотелось больше – подвинуться или отодвинуться. Приближаться было бесполезно, ведь Гаррета не потрогать, но отодвигаться  совсем не хотелось, казалось невозможным. – Может, не стоит тратиться на это все? Это только сейчас кажется крутым, уж поверь мне. Сейчас тебе хочется всего и сразу, побольше.

- Ну и что. Я очень хочу.

- Чего ты хочешь? – Гаррет ехидно выгнул бровь, усмехнулся.

- Ну, всего, - Эйприл буркнул, решив на него не смотреть. – Потому что… Ну, ты же привидение, можно тебе сказать?

- Если бы мне было не интересно, я бы не спросил.

- Правда?

- Правда.

- Просто все эти их взгляды, а тот же Глен еще и подружку себе нашел в этом Янтаре. И они постоянно куда-нибудь сваливают на улицу и там обнимаются, целуются.

- Тебе так хочется? А если я скажу тебе, что точно знаю, что у них все несерьезно? Что ваш Глен его не хочет по-настоящему? Он скоро бросит его, потому что влюблен в кое-кого другого. И после этого тебе все еще хочется оказаться на месте того беленького, мелкого?

- Нет, я не это имел в виду. Мне не нравится Глен, я просто хотел бы…

- Хотел бы, чтобы к тебе тоже лезли, приставали, а потом бросили, потому что просто забавлялись?

Эйприл сдулся, поняв, что Гаррет прав.

- А в кого он влюблен? – вдруг удивился он. – Если не в этого? Они же ходят там, постоянно лижутся… А Лукас вообще на этого тупого, который постоянно глазами хлопает, так смотрел вчера.

Гаррет почувствовал, что слегка смутился сам. Ведь нельзя было рассказывать о том, что он сам чуть не свихнулся прошлой ночью на мельнице.

- Если сам не видишь, с какой стати я тебе буду говорить, в кого он влюблен? Но я думаю, вот у него-то все по-настоящему. И шансы есть. А насчет твоего этого белобрысого и малявки из Граната я не знаю.

Сложно было что-то решить после ночного приключения.

- То есть, у них что-то может быть всерьез? – уныло уточнил Эйприл.

- Я не знаю, - Гаррет покачал головой.

- Я никогда… Ну, никогда раньше не то что не думал, даже представить не мог, что ты будешь со мной разговаривать о таком. Да причем тут «такое», я не мог представить, что ты вообще будешь разговаривать с таким, как я.

- А что с тобой не так? – Гаррет ухмыльнулся. Он раньше, перед переездом в Стрэтхоллан тоже считал себя дефектным и каким-то неудачником.

- Не знаю. Со мной все не так. Ты говоришь, что это лучше, что меня никто не трогает, что ко мне никто не лезет. А я скоро свихнусь уже, что я никому не нужен, - у него еще сильнее обострилась депрессия и тоска, он чуть не заплакал, но вспомнил, что он не такой плакса, как чертов Фицбергер, который приманивает парней именно своими слезами.

- Да расслабься. Найдется тот, кому ты нужен.

- А если он будет не нужен мне?

Гаррета убивали эти вопросы, которые били прямо в цель и по больному. У него с Домиником так и было, с Сэнди, со всеми. Он был нужен, а ему – нет.

- Глупости, - в этот момент он себя впервые почувствовал взрослым. Только взрослые способны знать правду, но врать из принципа, скрывая свой собственный опыт. Они способны врать, чтобы давать надежду тем, кто младше. – У тебя все будет зашибись. Найдется тот, кому ты нужен, а он будет нужен тебе. Так же бывает.

- Но очень редко, - Эйприл вздохнул, а Гаррету стало по-настоящему тоскливо от его реализма. Это даже пессимизмом не казалось, Кле был реалистом и осознавал, что у него нет шансов. Гаррет ненавидел тех, кто мечтал о сказке, кто надеялся на лучшее, он презирал трусливых пессимистов, что надеялись на худшее. Но ему захотелось, чтобы у Эйприла все было по-другому, не так, как он думал. Ведь зачем жить, если ты с самого начала знаешь, что все будет уныло, обычно, как у большинства?

- Слушай, - Андерсен прищурился, рассматривая эту картину отчаяния, достал из кармана пластиковую кисть и все же тронул физиономию манерного Турмалина. Он поднял его лицо, тронув пластиковым пальцем подбородок, повернув мордашку к себе. – Пусть даже это бывает редко, но у тебя все будет. Просто не сейчас.

- А когда? Лет через десять? Тогда я вообще никому буду не нужен.

- Не через десять. Я тебе обещаю, очень скоро будет, но не именно сегодня, не на этой неделе. Обязательно будет, - убедительно, своим низким голосом, внушающим доверие, заверил он, и Эйприлу в самом деле захотелось поверить. – Просто считай, что ты – тот самый редкий случай, у тебя все будет эксклюзивно, не как у всех. Раз и навсегда, по-настоящему.

- Честно? Как ты можешь мне обещать, ты же не знаешь, что у меня будет в жизни? Я сам не знаю, что завтра будет, - Эйприл чуть не заревел опять от избытка эмоций, чувствуя, как сдавило горло, и печет глаза. Слезы все же потекли, но было можно, ведь его никто не видел. Ни одна живая душа.

- А я тебе гарантирую. Только все будет, если ты условие выполнишь, - Гаррет прищурился, он не мог без условий, не мог без препятствий.

- Какое еще условие?.. – проныл Кле.

- Если ты не будешь кидаться на первого попавшегося, кто предложит просто трахнуться. Не думай, что это круто, цени себя, не будь тряпкой. От каждого последующего круче ты становиться не будешь.

- А что делать?..  В монахи податься? Мне хочется, как ты не понимаешь? Хочется.

- Чего тебе хочется? Секса? – Гаррет поморщился.

- Ну и что в этом плохого?

- А ты знаешь, что это приятно только с тем, кто реально нужен тебе? Просто так, от нечего делать это просто мерзко, никакого удовольствия. А у тебя по глазам видно, чего ты хочешь.

- Чего я хочу? – Эйприл с вызовом подался к нему, тоже прищурился. – Как ты можешь знать, чего я хочу?..

Гаррет остолбенел, когда у него получилось то, что получилось десять лет назад у Ромуальда с Хэйданом. Он просто так сильно, до трясучки захотел прикоснуться к этому упрямому ослу, что левая рука перестала слушаться Эйприла, она сама собой поднялась и закрыла ладонью ему рот. Гаррет чуть не заорал от радости, подавил желание прыгать по раздевалке от полученной возможности хоть как-то ощутить настоящее, живое прикосновение. Эйприл мычал в собственную ладонь, понимая, что не может отодрать ее второй рукой, будто она вообще ему не принадлежит.

- Тихо, - Гаррет шепнул, стараясь не слишком концентрироваться на том, что мычание вибрацией отдавалось в чужой руке, которую он контролировал. – И уж поверь, я знаю, чего ты хочешь. Хочешь, чтобы он тебя целовал в губы, медленно и долго, да? А потом вот сюда, - Эйприл не мог остановить непослушную руку, а Гаррет следил за движениями этой руки, которую двигал сам по шее, ведя чужими пальцами по чужой же коже. – Стаскивал бы с тебя одежду, - такое ощущение было чисто внешне, что Эйприл пытался кого-то соблазнить, левой рукой спуская с плеча воротник футболки. Так показалось бы любому вошедшему случайно в раздевалку человеку, но никого не было.

- Не только, - заявил Кле нахально, потому что рот снова был открыт.

- Человек, который тебя не любит, никогда не станет делать этого так, как тебе захочется. Тебе не будет нравиться. А человек, которого не любишь ты, даже если сделает это в совершенстве, не сможет тебе доставить удовольствия.

- Не бывает, что оба любят.

- Бывает.

- У тебя было?

- У меня – нет. Но у кого-то же было? И у тебя будет.

- Я что, особенный? – Эйприл засмеялся, не замечая, что его собственная рука, окончательно онемев и отказав слушаться, сжимает его же плечо, открытое стянутым воротником. Она не просто сжимала его, она будто старалась стиснуть его до боли, запомнить ощущения, каждое мгновение живого и горячего тела.

- Не с каждым разговаривают привидения, - Гаррет двинул бровями, посмотрел на него в упор, не отводя взгляд, так что Эйприл наконец в это поверил. Покойный Андерсен явился не нытику Фрэнсису, которого все хотели за его слезы, не туповатому Гранату, который привлекал нежностью, не Жульену, который просто умел притягивать взгляды. Он явился ему лично, он с ним разговаривал обо всяких глупостях, он прикасался к нему. Да, именно так, хоть Эйприл и не понял этого пока, но Гаррет искал любую возможность прикоснуться. Он не думал о таком все десять лет, ему не хотелось до такого ужаса потрогать хоть кого-нибудь, а Кле притягивал. Пластиковой кистью манекена, заняв его собственную руку, любым способом ощутить.

- Почему ты умер, а?.. – Эйприл сделал брови домиком, посмотрел на него уже очень тоскливо, чувствуя, как руку покалывают сотни иголочек, будто он ее отлежал, но все равно она уже под его контролем, Гаррет отодвинулся.

- Потому что нажрался, как свинья, и выбросился из окна, - пояснили ему ехидно.

- Нет, зачем ты это сделал? Просто по пьяни, что ли?

- А зачем люди заканчивают жизнь самоубийством?

Ответа Гаррет не дождался, пожал плечами и пояснил сам.

- Может, просто больше не хотелось жить. Цели не было. Может, просто позавидовал Одри. Он взял и умер вот так быстро и случайно, раз – и его нет, все его проблемы пропали.

- У тебя что, были такие проблемы?

- У меня по жизни и смерти одна проблема, это я, - Гаррет закатил глаза, расслабленно запрокинул голову, прижавшись затылком к кафельной стене. – Меня все ненавидели. И никому я не был нужен, знаешь, как бесило?

- По такой логике мне тоже нужно выброситься из окна.

- Ты не знаешь, кто тебя любит, кому ты нужен, так что лучше не тупи.

- А почему ты думаешь, что ты знал, кто тебя любит?

- А я знал. Мне говорили, что меня любят, но дело-то в том, что хоть и знал об этом, Я их НЕ любил. Мне не нужно это было.

- И тот, кого любил ты, не любил тебя? – предположил Эйприл, поправив футболку, вернув ее на место, но все равно плечо жгло.

- Это же не кино, я вообще никого не любил. Тошнит от жизни, когда никого не любишь, когда ты настолько урод и ничтожество, что не способен даже полюбить того, кому ты нужен. Чувствуешь себя мразью и ублюдком, эгоистом.

- А может, что-нибудь изменилось бы потом, откуда тебе знать? Может, появился бы кто-то, кого ты полюбил бы?

- Тогда меня сейчас не было бы здесь, согласись?

- И что? Не говори, что тебе было бы жаль со мной не познакомиться, я же знаю, что это не так, - Кле вздохнул, но улыбнулся.

- Если бы я тогда не умер, я бы вообще тебя не знал. Но раз уж сейчас уже знаю,  то было бы жаль не сказать тебе все это. Ты, балбес, кинулся бы на первого попавшегося.

- Тебе что, меня жалко?

- Есть немного. Я не знаю, но думаю, что ты заслуживаешь большего.

- Спасибо, - машинально поблагодарил Эйприл, понятия не имея о том, что Гаррет испытывал, пока это говорил. Он впервые нес подобную чушь и сам от себя был в шоке. Неужели ему и правда не наплевать, кто кого там трахнет? Почему так не хотелось, чтобы Эйприлу разбили сердце и душу, все такое? Почему сжималось что-то в призрачной душе за неимением живого сердца?

- Я ничего не хотел бы менять, - выдал он честно. – Представь? Еще год назад я бы об этом не подумал, а для меня время летит незаметно. Знаешь, как это противно? Десять лет назад ваш директор был совсем не таким, он был чуть старше тебя, красился, как проститутка – гуталином, носил кружева под одеждой, мечтал о сексе и давал всем, кто попросит, а Одри продинамил. Он сам говорил. И это чучело умирало на уроках физкультуры, которые я проводил, а я вообще физкультуру терпеть не мог, просто мучил его там, заняться нечем было. И вот все это пролетело, я такой же, Одри такой же, а он вырос, повзрослел, он стал совсем другим, почти ничего не осталось от того чучела. Ты представь, как это отстойно, видеть, как какая-то малявка становится старше тебя, проживает жизнь, ловит от нее кайф, испытывает боль, а ты – нет, ты можешь только смотреть?

- Что хорошего в боли?

- Ты не представляешь, как приятно испытывать боль от любви, даже невзаимной. Тебе сейчас кажется, что это ужасно, но когда этого нет, тебе хочется умереть. А как мне умереть, если я уже мертв?

- Ты не можешь исчезнуть? Я имею в виду, не все мертвецы становятся призраками, почему вы стали?

- Потому что нам так хочется, рядом с Нэнэ можно существовать вечно, он как батарейка.

- Круто… А если вам надоест?

- Можно просто исчезнуть, просто перестать быть и все.

- Почему ты этого не сделаешь, если тебе надоело все это? Я бы спятил без возможности кого-то потрогать.

- Ты живешь и никого не трогаешь уже семнадцать с лишним лет, а я – всего десять, так кому из нас надо исчезнуть? – Гаррет не удержался, хмыкнул.

- Но ты тоже лет до семнадцати никого не трогал.

- До пятнадцати. В пятнадцать я переспал с какой-то девкой. Я даже не помню, как она выглядела, обалдеть. А сейчас она, наверное, уже замужем, все такое. Я боюсь исчезнуть.

- Призраки чего-то боятся?

- Я не призрак, я – это я, только без моего тела, такой, как был. И я боюсь все забыть, потерять это. А что, если я потом просто стану другим человеком. Еще раз прожить жизнь до семнадцати, снова влюбиться, переспать и снова жить? Не перенесу, не хочу снова, хочу сохранить всю память, понимаешь?

- Понимаю, - Эйприл кивнул. Он тоже не хотел бы потерять все то, о чем помнил, пусть даже ничего интересного в его жизни еще не произошло.

Гаррет не стал уточнять, что почему-то ему будет совсем неприятно увидеть, как Эйприл найдет кого-то, или кто-то найдет его самого. Неприятно увидеть, как  ему причинят боль незаслуженно, как он поверит, доверится, а его растопчут, уничтожат эту наивность, которая все равно еще осталась. Это было даже не так, как  с Нэнэ, за взрослением которого оба привидения наблюдали. Нэнэ уже испытал любовь, боль, все это он пережил в Стрэтхоллане, а Эйприл о таком и понятия не имел, хотя мечтал о любви, о страсти. У Гаррета поехала бы крыша, он стал бы призраком-психом, если бы увидел, как этого милого балбеса меняют, ломают, делают серым ничтожеством, обозленным на весь мир и на все человечество. Но остановить это Гаррет не мог, не мог же он ему запретить жить, влюбляться.

Андерсен был подлецом, это точно, но все зависело от того, с какой стороны смотреть на его подлость. Подлость в одном была благородством в другом. И он решил эгоистично не позволить никому вообще приблизиться к этому тоскливому, грустному Турмалину. Он решил, что если кто-то посмеет хотя бы намекнуть на что-то «такое» Эйприлу, то он появится, он заставит услышать свой голос, он напугает того гада до полусмерти, ведь он привидение. Он отпугнет от Кле всех, совсем всех, но не позволит его сломать и изменить. Это было подло, потому что Эйприл и так страдал от одиночества, от голода по «таким» прикосновениям, но это было благородно по отношению к его чувствам. Гаррет сам не хотел, не думал об этом, он заботился только о себе, скорее всего, но тем самым хотел защитить чужие чувства от неизбежных ран.

- А… - Эйприл начал опять выносить ему мозги вопросами, не заметил, как Гаррет вытащил из его кармана спрятанный туда чупа-чупс, развернул его и сунул в приоткрывшийся рот.

- Соси и молчи, - хмыкнул Андерсен, наблюдая за удивленным выражением лица. Кле вытащил чупа-чупс, облизнулся, посмотрел на него, вспоминая, что хотел сказать. И только он опять открыл рот, восстановив забытую фразу, как привидение просто испарилось, оставшись блестящей пылью в воздухе. Пыль даже не осталась на полу, просто пропала.

- Ну подожди! – парень возмутился, вскакивая и глядя по сторонам. – Ты же не можешь так исчезнуть, ты где-то тут же!

В ответ раздалась тишина.

* * *

Жульен обиделся, как и предполагалось.

- Что значит «мы просто друзья, но немного не совсем»? – прищурился он злобно. Ромео оказался Джульеттой, и у Глена по лицу видно было, что он просто запал на кого-то, а начальная симпатия к Янтарю сдулась.

- Ну ты же строишь из себя умного, - Сезанн закатил глаза. – Вот и побудь умным настолько, чтобы понять.

- А ты объясни лучше, а то я не понимаю.

- Ты мне нравишься.

- Так в чем проблема?

- Но не так, как ты думаешь.

- А как я думаю?

- Ладно, скажу по-другому… Ты мне нравишься, но не в том смысле.

- Ты же сам хотел, чтобы я тебя поцеловал в тот раз. А потом сам попросил повторить? – Жульен просто не понимал, что случилось, почему его не хотели «в том смысле».

- Мне нравится с тобой просто быть. Ты красивый, да, все такое, и целуешься ты обалденно, - Глен не врал, говорил искренне и откровенно. – Но не более. Я не могу с тобой встречаться.

- Почему?

Одри, гулявший целый день вокруг интерната и следивший за отношениями всех подряд, сел рядом с Гленом на корточки. Вообще, Турмалин и Янтарь сидели под деревом, просто на траве, уныло глядя на затянутое тучами небо. Вдалеке, над морем небо было чисто белым, а не голубым, но над интернатом сгустился мрак, начинал моросить мелкий, противный дождик. Это напоминало стабильную погоду на острове, так что Одри было уютно, а вот парням хотелось вернуть солнце.

- Скажи ему, что это из-за возраста. Типа, он еще очень маленький, все такое… - начал нудеть Боргес Глену на ухо. Парень не слышал это отчетливо, как чужую речь, но принял за голос разума или совести.

- Просто чтобы всерьез с кем-то мутить и… Ну, все такое… Надо быть хотя бы одного возраста.

- Блин, ты издеваешься?! – Жульен просто опешил от такой «искренности». – Да даже Диего наплевать на возраст, этот ваш Фицбергер младше, чем он!

- Но ты же сам сказал, что еще к такому не готов, потому и не хочешь с ним встречаться, - парировал Сезанн, напомнив это с ехидным прищуром.

- Да, я говорил, но… - Жульен не смог выдавить: «Но я думал, что ты долго будешь меня уговаривать, нежно и аккуратно, возьмешь на себя всю ответственность, вот я и соглашусь». – Все только из-за того, что я младше? – он вздохнул.

- Ну… - Глен не мог врать, а Одри хлопнул своей призрачной рукой себе же по лбу.

«Ну что за идиот…»

- Ты говорил, что тебе не нравятся парни, - напомнил Жульен, глядя на Турмалина в упор и дожидаясь ответа или реакции.

- Вообще, в целом, нет…

- А конкретно?

- А конкретно – да… - Глен закрыл глаза и опустил голову, ожидая критики в свой адрес. Но Жульен перестал обижаться, поняв, что это круто – он заразил взрослого, в сравнении с ним, парня голубизной. И теперь Глен на кого-то запал, причем явно безнадежно.

- Боже мой… - Хильдегард вытаращил глаза. – Кто это?

- Я не могу тебе сказать.

- Почему?! – чуть ли не хором воскликнули Жульен и Одри, правда второго все равно не было слышно.

- Потому что ты очень сильно обидишься. И вообще, ты разве не злишься на меня?

- За что? За то, что ты решил меня не трахать? – Жульен сдвинул брови и засмеялся. – Нет, не злюсь. Так даже лучше, наверное, потому что ты мне нравишься, но я в тебя точно не влюблен.

- Правда?

- Абсолютно.

- Тогда ладно.

- Так кто он? Из вашей команды или из какой? Он младше или старше?

- Он старше. На два месяца, правда, - Глен заинтересованно изучал землю между своих колен, на которых сидел, выдирал из земли траву клочками. Он сначала накручивал травинки на палец, а потом дергал.

- И он всерьез тебе нравится?

- Как это понять? – Сезанн вздохнул, Жульен нервно заерзал, сидя перед ним так же, на коленях, упираясь в них руками.

- Ну, легко понять. С чего ты вообще решил, что запал на него? Не всерьез, но с чего вдруг?

- У меня едет крыша, - признался Глен. – Он за столом просто сидит, треплется с кем-то, а я на него пялюсь, как дебил. Если заметит, точно будет ржать.

- Ага. Значит, он в твоей команде, - опять почти хором заключили Одри с Жульеном. Глен покраснел.

- Это неважно. И когда он говорит, сразу голос узнаю, сразу дергаюсь. И когда вижу, сначала просто радость какая-то дурацкая, потом вообще дикие мысли начинаются…

- Ты запал, - признал Жульен. – Это тот, с кучей пирсинга?

- Нет.

- Длинный такой, на упыря похожий?

- Не гадай. Нет, это не он, - Глен подумал о Тео и решил, что в него невозможно влюбиться.

Жульен моргнул. Раз Сезанн сказал, что парень старше, то это точно не Фрэнсис и не Эйприл. Но больше в Турмалине никого нет.

Его лицо изменилось так, что Глен испугался, как бы Янтарь не обиделся именно в этот момент, осознав все.

- Ты не думай, я не специально тогда отговаривал тебя с ним не встречаться, да я и вообще не отговаривал, ты же сам решил, что тебе это не надо. И мне не нравится, что я на него запал, потому что он правда урод, козел, циник и ублюдок, у него только одно на уме, он бы и думать о тебе не стал, он бы просто тебя использовал. Я бы с радостью забить, но не получается… - зачастил он быстро-быстро, стараясь не смотреть на Жульена, но убедить его в правдивости своих слов. А тот вдруг увидел другого Глена, который не строил из себя крутого, который тоже был нервным и сентиментальным, который не знал, что ему делать. И Жульен не обиделся, он был просто в глобальном ступоре несколько секунд. А потом отбросил все лишние мысли, задумался о том, целесообразно поддержать Турмалина или сразу сказать, что это безнадежно.

- А можно спросить? – прищурился он, и Сезанн немного расслабился, не услышав: «Ах ты мерзавец!»

- Спрашивай.

- Ты хочешь с ним… Встречаться?

- Не знаю, - Глен вытаращил глаза. – Понятия не имею. Я даже не представляю себе этого, да он умрет от смеха, если узнает, так что не смей кому-нибудь рассказать. Я тебя даже не прошу, я тебя убью, если расскажешь!

- Спокойно, никому я не расскажу. Но просто… Если ты хочешь попробовать с ним повстречаться, у меня есть идея. Причем, она твоя, но он ни за что не поймет, что это ты, а когда признаешься, будет поздно, - интригующим голосом сообщил Жульен, глядя на него внимательно и пытаясь понять, стоит это все затевать или нет. Окажись он на месте Глена, он бы триста раз подумал о серьезности своих намерений, прежде чем лезть к такому парню, как Диего Раппард, всерьез. Ведь этот метод провоцировал настоящую любовь, а если Глену она была не нужна… Сам Жульен хоть и подсознательно, но осознавал, что ему еще рано заводить настолько серьезные связи, пусть даже приятно было целоваться, обниматься, обжиматься по углам. А вот Сезанну – самое время.

- С чего ты вдруг решил мне помогать? – Глен задал вопрос не подозрительным тоном, но просто не понимал целей парня, которого только что почти бросил.

- Потому что мне интересно, как он отреагирует. И потому что ты балда, и я хочу знать, перевоспитаешь ты его или нет, - Жульен улыбнулся, прищурился привычно. – Так ты думаешь, что хочешь все всерьез?

- Посмотрим. Надо попробовать, ведь бросить-то можно в любой момент, - Сезанн решил беспечно броситься в омут с головой, отдаться порыву.

- Это ты можешь бросить в любой момент, а отпустит ли он тебя – еще вопрос, - по-взрослому заметил Хильдегард.

- Ты меня пугаешь или напрямую отговариваешь? – не понял Глен.

- Пугаю, - Жульен хихикнул. – Он же такой… Прям псих. Ну да ладно. Короче, ты же уже рассказывал ему про мою записку, так?

- Ну.

- Напиши ее сам.

- Зачем?!

- Ну, ты напиши, а потом отдай ему, но скажи, что вообще не читал, тебя просто попросили передать. Я же просил так сделать.

- Лукаса, насколько я понял.

- Нет, я просил Рудольфа, а Лукас просто ее перехватил. В общем, ты отдаешь ему лично свою записку, ее никто не сможет прочитать, а он будет думать, что это вообще кто-то левый. И там по ситуации посмотришь, что он отвечать будет. Ну, и мне покажешь… - вкрадчиво добавил он.

- Покажу, - Глен вздохнул. – Если там ничего «такого» не будет.

- Ясное дело, - Жульен даже обиделся, что его посчитали бесстыжим. – А вот если тебе не понравится, что он ответит, я бы не стал на твоем месте признаваться…

- Ну классно, - Глен согласился. – Ты все же умнее, чем кажешься, - он засмеялся, Жульен стукнул его по плечу, просто хлопнул ладонью.

- Реально. Не захочешь – просто не будешь признаваться.

- Но по отношению к нему это не честно.

- Это не повод, чтобы встречаться с тем, кто тебя не оценит. Ты крутой. А если он этого не поймет, то сам виноват, сам дебил.

- Ты правда считаешь меня крутым? – Глен поднял брови удивленно.

- Ну, есть в тебе что-то такое… - Жульен улыбнулся, не став скрывать.

* * *

Когда Сезанн вернулся в спальню, там уже что-то задумывалось, причем против было только двое.

- Слушайте, ну давайте, почему нет? – Фон Фарте подбивал Фрэнсиса и Эйприла, которые откровенно боялись.

- Да зачем? Все равно нас в город повезут рано или поздно, - Фицбергер старался мыслить рационально.

- Магда сказала, что на этой неделе мы никуда не поедем, потому что две недели испытательного срока, типа. А я больше не могу уже тут торчать.

- Четверг всего лишь, - заметил Эйприл.

- Четверг всего лишь… - передразнил Диего, поморщившись.

- Да ладно тебе, давай, тебе же ничего делать не придется, - Лукас взглянул на Кле. Он старался тоже развеселиться, хоть его и бесило то, что случилось.

Эйприл на него посмотрел свысока, и в его взгляде больше не было того смущения.

Зато когда он услышал голос Гаррета над ухом, смущение сразу нарисовалось.

- Да соглашайся. Я бы согласился.

- Я бы тоже, - Одри тут же принялся подбивать на то же самое.

- Ну, ладно… Но нам точно влетит. Почему вы втроем не можете съездить?

- Мы вас зовем для вашего же блага, - Фон Фарте вытянул ноги и разлегся на своей кровати с комфортом, откинувшись на локти.

- А по-моему, это ваши какие-то там секреты опять, - Фрэнсис не ехидничал, просто тихо это заметил.

- Вот-вот, - согласился Кле.

- Вы о чем? – появившийся Глен наконец подал голос. Одри, вернувшийся раньше, подумал, что актер из Сезанна получился бы потрясающий. Он обратился прямо к Диего, глядя на него спокойно и равнодушно, так что Раппард ничего не заподозрил бы, даже болея паранойей.

- Они хотят угнать автобус, на котором нас сюда везли. Машин-то нет, а они хотят в город, - пояснил Эйприл.

- И это КРУТО, - заверил Гаррет, оглянулся на Боргеса, тот закивал. Они бы вдвоем тоже могли такого шороху навести, что мама не горюй.

- Автобус?.. – Глен удивленно вскинул брови, сел на свою кровать.

- А почему нет-то?! – возмутился Фон Фарте. – Съездим и вернемся с утра.

- Вы хотите ПРОГУЛЯТЬ? – вдруг осознал Фрэнсис. – Нет, я точно не с вами.

- С нами ВСЕ, потому что иначе достанется только нам.

- Ах, вот почему вы нас собой берете, - прищурился Эйприл.

- Соглашайся, попросись за руль, - нудел над ухом Гаррет.

- Что?!

На Кле все уставились, но он хихикнул нервно и сделал вид, что это относилось к предыдущей реплике.

- Попросись за руль, я хочу порулить немного, - Андерсен чуть не скулил. – Я отлично вожу.

- Кто-нибудь вообще умеет водить здесь? – Фрэнсис задал вопрос вовремя.

- Я нормально вожу, - Диего вызвался.

- Я сдавал на права, но на теории завалился, - сообщил Лукас. – Но практика в порядке.

- Так, ладно…

Эйприл решил уточнить еще подробнее.

- Вы понимаете, что автобус – это не просто тачка, он огромный, а нас мало, кто-нибудь хотя бы пробовал управлять автобусом?

Одри пихнул Гаррета, тот понял, что вопрос относился и к нему.

- Я не пробовал, но будь уверен, все будет зашибись!

- Ты уверен? – Боргеса тоже трясло от возбуждения и адреналина, он тоже хотел «прокатиться», но не был уверен.

- Нет, но я попробую. Импровизация, детка.

- Я все слышал, - процедил сквозь зубы Эйприл, парни не обратили внимания, они ругались и обсуждали, кто сядет за руль. Ключ оставался в замке, автобус стоял за интернатом под навесом, и никто не боялся, что его угонят. В конце концов, младшие команды никогда бы не достали до высокой дверной ручки водительского места, а старшие были не настолько глупы и ненормальны.

По крайней мере, так думала женщина-водитель и Нэнэ с Магдой.

- Нас Нэнэ пришибет.

- Если узнает.

- Он узнает, когда ему скажут, что вся команда прогуляла уроки, - заверил Одри.

- А мы его умаслим, скажем, что идея была наша. Что он нам сделает? А команда тут ни при чем, - Гаррет легкомысленно отмахнулся. – Решайся! – шепнул он уже Эйприлу.

- Я поведу! – громко заявил Кле, вытянув руку вверх и вперед. У Диего и Тео отвисли челюсти.

- Ты?! Ты же только что против был?!

- Я проверял, кто поведет, - парень нервно похихикал.

- Не надо, - Фрэнсис понял, что все, он проиграл, оставшись один на стороне закона.

- Да что такого случится, - фыркнул Гаррет.

- Да что такого случится, - фыркнул Эйприл вслух, повторив за ним так же беспечно. Ему было сложно перенять это легкомыслие и ветер в голове, но он постарался.

- Хакуна Матата, - яростно зашептал Андерсен ему в ухо, захихикал, и Кле невольно улыбнулся.

- Ладно, ты поведешь. Но если мы убьемся… - Фицбергер закатил глаза.

«Вы станете привидениями, как эти два великовозрастных остолопа», - подумал Эйприл, покосившись на Одри и Гаррета.

- Не убьемся.

- Если мы не убьемся в процессе, то потом нас точно убьют уже здесь, - заметил Глен.

- Только не говори, что сейчас тоже ломаться будешь, а? – попросил Фон Фарте.

- Не буду я ломаться, - Сезанн посмотрел на него чуть искоса, снизу вверх, едва ли кокетливо. Одри следил, не отрывая взгляда, за всем этим. Тео фыркнул и не заметил ничего «такого» в этой фразе, а вот Диего, будучи голубым и активным до мозга костей, уловил в обыкновенной реплике нечто пошлое.

- Правда, что ли?

- Правда, - Глен засмеялся, уставившись на Лукаса. – А ты-то ехать собираешься?

Диего потерял контакт с его взглядом и интерес тоже, Одри хмыкнул, Глен облегченно вздохнул. Лукас пожал плечами.

- Поеду, конечно. Хочу язык себе проколоть, надо хотя бы иглу с перчатками купить.

- А штангу? – Глен тоже заинтересовался, Диего на него посмотрел, на открытый взгляд, водянисто-голубоватые глаза, черные ресницы.

- Ты-то откуда об этом знаешь?

- Я хотел тоже язык проколоть раньше, но потом передумал, - повел плечом Глен.

- А я не передумаю. Штанг у меня штук десять с собой, просто некогда было.

- Покажи? – Глен улыбнулся, ему снова захотелось себе проткнуть язык. В конце концов, интересно было, больно ли это. Лукас полез в сумку, стоявшую на полке в подножии кровати. Такие полки были что снизу, что сверху, так что он вытащил прозрачный пакетик размером не больше ладони, плоский, с «застежкой» сверху, в нем оказались серьги совершенно разных видов.

- Вот эта – самая крутая, - заключил Глен, уставившись на коротенькую штангу из светлого металла, но с большим шариком, с большим стразом в нем.

- Девчачья, - сообщил Лукас, все хмыкнули. – А вот это – чисто мужская, - заявил он, крутя в пальцах очень длинную, пластиковую штангу черного цвета. Шарик был небольшим, но на нем красовалась картинка с Джеком.

- Продашь мне вот эту? Когда нас наконец в город пустят. Магда сказала, что денег будет достаточно, - Глен поднял брови вопросительно. Брови у него были, что надо, безупречной формы дуги, они делали взгляд правильным – не слишком грубым и не слишком девичьим.

- Да забирай хоть сейчас.

- Бесплатно, что ли? – Диего хмыкнул.

- Она девчачья, мне-то она зачем. Если нравится – бери, - Лукас пожал плечами, взял одну из высыпанных на покрывало штанг и протянул Глену. – На.

- Проколешь мне? Если сам себе будешь делать?

Одри просто сидел в легком шоке, с такой же легкой улыбкой, потом посмотрел на Гаррета и шепнул.

- Обалдеть, мне бы такую выдержку.

- Ты о чем? – Гаррет вытащил его из комнаты, чтобы Эйприл не услышал.

- Этот, темненький, полчаса назад еще толкал тому белобрысому Янтарю, что они просто друзья, что ему нравится Диего. А теперь сидит при нем и спокойно так разговаривает с этим гадом.

- Гадом? Что он сделал?

- А, тебя же не было… Он сегодня так унижал этого мелкого. Из Граната.

- С мельницы?

- Ну. Он его опустил ниже плинтуса.

- Блин… И что, плачет сейчас где-нибудь?

- Да этот Вампадур сам сейчас заплачет. Потому что тому-то по барабану. Я в шоке был, как он себя вел. Ему будто плевать на все, он такой добрый, просто ужас.

- И что там с Диего?

- Ну, я бы не смог делать вид, что мне наплевать, если бы сидел рядом с тем, кто мне нравится.

- И я тебя уверяю, делать пирсинг – хуже, чем сексом заниматься, - заверил Гаррет, прислонившись к стене и стараясь не провалиться сквозь нее.

- Почему? Мне делали, по-моему, ничего особенного.

- Не знаю. Мне не мастера делали, а Лайам.

- Из группы вашей?! – вытаращил глаза Боргес.

- Ну, да. Другого Лайама я не знаю. Он прокалывал мне язык и еще кое-что, как ты успел заметить тогда, в подсобке. И у меня каждый раз было ощущение, что ничего интимнее быть не может. Даже секс – не то. В смысле, если ничего не испытываешь к человеку, то трахаться можно просто так, без эмоций, а если не испытываешь ничего к человеку, делающему тебе пирсинг, это неважно, все равно трясет ужасно. Так что я прямо в шоке. Ему нравится Диего, а проколоть он просит Лукаса.

- Ему-то откуда знать, что это так жестко?

- Действительно… - Гаррет вздохнул. – Ну, в любом случае, это будет неплохая проверка. Если Раппард взбесится, ясно станет сразу, что он тоже хоть немного, но запал на него.

- Что бы ты сделал на месте Лукаса?.. – Одри пошел по коридору, Гаррет потащился за ним.

- Это зависит от того, в какой ситуации оказался бы.

- Ну, вот в этой. Вот ты только представь, почему он распсиховался. У нас тоже шок с этой мельницы, а его, видите ли, соблазнила тупая малявка, и его это не устраивает. Он обвинял его в том, что он же его трахнул, представь? Типа: «Ты виноват в том, что я на тебя кинулся, тебя отделал, а еще ты ничего не умеешь, ты бревно, не позорься и больше не трахайся ни с кем, а то умрут от смеха».

- Серьезно? Так и сказал, или это твоя версия? – Гаррет не мог поверить, что такое можно сказать человеку.

- Да на полном серьезе, почти цитата. А он знаешь, что ответил?

Гаррет молча поднял брови, Одри закатил глаза и попытался изобразить добрый, растерянный и немного смущенный голос Рудольфа.

- «Извини, просто я в первый раз это делал, я вообще про парней никогда не думал… Прости, пожалуйста, что тебе не понравилось, мне очень жаль. Можно мне идти? Не смотри на меня, мне стыдно, не хочу, чтобы ты на меня смотрел и вспоминал об этом».

Гаррет застыл, уставившись на него, Одри перестал делать лицо дурочки с переулочка и уставился на него в ответ взглядом: «Вот-вот, у меня такой же был шок».

- Да ты гонишь.

- Да черта с два я гоню, почти дословно пересказал.

- Он так и сказал про первый раз? То есть, что, ПРАВДА в первый раз?!

- По нему видно, - хмыкнул Боргес. – Но мне бы и в голову не пришло такое ляпнуть. Я бы убежал и долго ревел, если бы мне было шестнадцать, и мне такое высказали. Это же было случайно вчера, даже нам хотелось, а они-то что могли поделать?

- А я бы не просто убежал и ревел, я бы потом вырыл огромную яму-капкан перед выходом из интерната, пусть бы он туда свалился, урод.

- Я думал, ты на стороне мачо, - Одри хмыкнул.

- В этот раз – нет, - Гаррет был просто в шоке. – ОН-то почему извинялся?

- Понятия не имею. Вот теперь прикинь, что наш Турмалиновый умник чувствует.

- У меня бы дар речи пропал. И я бы не оставил этого так.

- Почему?

- А ты почему?

- Я не знаю. Я просто был бы вне себя от стыда, мне было бы ужасно стремно за то, что я сказал.

- Ты просто баба, - Гаррет хмыкнул. – А я бы, например, заинтересовался. Он что, правда такой тупой, этот лунатик?

- Наверное. Другой причины я не нахожу, он выглядел убедительно, а сейчас общается с народом из своей команды, улыбается, все в порядке. По нему не скажешь, что ему плохо. Помнишь, как  вел себя Блуверд? Он когда обижался, он показушно говорил, что все нормально, все окей, а на лбу написано, что все хреново, и он тебя презирает.

- Как забыть, - Андерсен вздохнул.

- А этот – нет, даже намека на обиду никакого.

- Знаешь… В тупости есть какая-то сексуальность. В конце концов, умственно отсталые всегда привлекают чем-то таким, если они внешне симпатичные. По логике отталкивать должны, а они привлекают.

- Он хорошо учится. По крайней мере, начал учиться, насколько я уже знаю, выяснил. Так что он тупой только в отношениях.

- Так бывает. Но Вампадур зря-я-я назвал его бревном, - Гаррет покачал головой, прикрыв глаза. – Это было что-то с чем-то ночью.

- Может, он именно поэтому и назвал, потому что стремно, что так хотел мужика.

- Да какой там мужик, там… Ну, не девочка, но он очень хорошенький.

- Сезанн женственнее.

- Он не женственный. Он девкоподобный, как Нэнэ. Вырастет, такой же будет, если рискнет и ляжет под нож. Его потом не оттащить от хирургов будет. Но Нэнэ страшненький был раньше, потому и полез в это все, а Сезанн очень даже… Ему бы в Стрэтхоллане не жить было, не пройти без потерь, - Гаррет язвительно засмеялся, вспоминая кучу потайных мест в интернате, куда можно было затащить и спокойно изнасиловать.

- А кто тогда женственный, а не девкоподобный?

- Ты, - искренне ответил Гаррет.

- Ну спасибо!

- Разве тебя это не радует? Ты не девка, слава богу, но не уродский мужик, честно, - Андерсен взглянул на него самым своим отработанным перед зеркалом взглядом. Фанатки от такого взгляда даже на расстоянии кучи километров, с экрана телевизора просто падали.

- На меня твои штучки не действуют, можешь не стараться, - Одри фыркнул и пошел вперед, но видно было, что ему это польстило. – И, да, ты действительно собираешься завтра угнать автобус?

- Угонят они, поведу я.

- Ты уже успел приручить его, что ли? Не надо, а то влюбится еще. А ты труп.

- Он не влюбится, - отмахнулся Гаррет. – Отстань, а? Не твое же дело, не твое будет и тело, мне просто хочется повеселиться. Раз в десять лет-то можно.

Боргес не стал спорить, ему в голову не пришло сказать: «А если он не влюбится, то влюбишься ты». Гаррет просто не был тем человеком, за сердце которого можно бояться и беспокоиться. Его сердце было то ли заперто, то ли заморожено, то ли просто сгнило в могиле, что вероятнее всего. А понятия «ментальное сердце» он явно не знал.

* * *

За ужином Лукас не хотел переводить взгляд куда-либо вообще, но и Фрэнсис, и Эйприл заметили, куда он периодически косился. Он таращился на стол Гранатов, на громко смеявшегося Энсора. Он болтал с каким-то мальчишкой, изредка отвлекался на Жульена, который отпускал ехидные фразочки из-за соседствующего с Гранатом стола Янтаря.

Рудольф был из тех людей, что когда брали в руки стакан, пили не манерно, а мило – то жмурясь, то глядя на человека напротив, собеседника наивными глазами. Было ощущение, что у него вот-вот шевельнутся кончики ушей, как у кошки, от удовольствия. Видимо, в стакане у него было что-то вкусное, тускло-розового цвета. Ледяной компот, скорее всего.

Тот же Эйприл пил манерно – он брал кончиками четырех пальцев стакан, а мизинец автоматически оттопыривался сам. На него смотреть было не так интересно. Фрэнсис пил буквально по-детски, сначала машинально набирая полный рот и чуть надувая щеки, только потом глотая. Про Тео с Диего думать не хотелось, первый заливал в себя напитки, не касаясь краем стакана губ вообще, второй пил почти залпом, по явной привычке. Глен был, скорее всего, борцом за здоровый образ жизни, потому что во время еды стакан вообще не трогал, только потом запрокидывал голову, всего раз дергался еле заметный на шее кадык. У него был очень слабый рвотный рефлекс, и он мог заливать в глотку хоть что и хоть в каком количестве. Помнится, когда он еще не был в интернате, они с одноклассниками купили бутылку вина. После того случая, когда всем было плохо, ему больше не доверяли пить первым или даже вторым, его оставляли последним, потому что бутылка оказалась ополовинена одним его «глоточком».

Лукас поймал себя на том, что смотрит на ржущего Граната, приоткрыв рот, как придурок. Он одернул себя и уставился злобно в свою тарелку. Ужин проходил отвратительно. И даже Эйприл больше не косился на него влюбленным взглядом. Что случилось? Все дело в том, как грубо он отшил его? Лукас понятия не имел о голубых отношениях, он осознал за весь день, что секс с парнем не делает парня голубым, что это ничего не значит без истинных чувств. Поэтому стало очень стыдно перед Кле, захотелось извиниться за грубость. Но тому, казалось, было по барабану, он думал о чем-то своем, даже посмеялся с Фрэнсисом над какой-то ерундой, а вообще отвлекался на свои размышления, как обычно.

«Черт, меня окружают пофигисты», - подумал Лукас в отчаянии. Почему он оказался запертым в мужском интернате, где есть только два варианта – либо найти себе парня, завести с ним серьезные отношения и трахаться только с ним, либо не трахаться вообще ни с кем? Почему он оказался запертым в таком интернате с маленьким выбором, да еще и все симпатичные парни либо игнорировали его, либо просто не находили привлекательным, либо он успел их жутко обидеть? Эйприл не простил, но забил на него, а вот Рудольф доводил до трясучки своим добрым равнодушием. Будто не было ничего ночью, будто правда это был всего лишь дурацкий сон. Нельзя же так относиться к сексу?.. Да, Лукас хотел забыть об этом, он даже сам себя в этом убедил и просил его, вынуждал его тоже забыть и не напоминать… Но Рудольф ляпнул, что это был его первый раз ВООБЩЕ, не только с парнем, а в целом, так как он мог забыть о нем запросто?

Его поведение выводило из себя, Лукас ничего не понимал.

После ужина Одри потряс Гаррета за плечи, зашептал так громко, что Нэнэ навострил уши, но не стал им мешать.

- Смотри, пошел!

- Кто пошел? Куда? – Андерсен очнулся, до последней секунды он пытался прочесть мысли Ильзы, которая выглядела депрессивной до предела. Но он, к сожалению, экстрасенсом не стал даже после смерти.

- Вампадур дошел до ручки уже, пошел с ним разговаривать! Пошли, - Одри потащил Гаррета за собой, Нэнэ проводил их взглядом и снова промолчал. Вот идиоты, заняться им нечем. То мультики с малышней, то подсматривать и подслушивать.

Рудольф, как и все нормальные люди, пошел к гостиной, едва оставив поднос на большом столе. Но Лукас обычно телевизор смотреть не любил, там шла какая-то ерунда, а каналы, где обычно шли триллеры, были отключены. Нэнэ сам жалел об этом иногда, сочувствуя бедным ученикам, но Шарлотта поставила это в условия, ничего поделать было нельзя. Вампадур дошел до гостиной с командой Гранатов, а когда самый главный, вымораживающий его Гранат устроился в кресле, забравшись в него с ногами, он наконец решился и подошел. Он старался быть наглым ублюдком, что получалось неплохо лишь внешне, внутри все дрожало от непонимания и растерянности, а еще от стыда.

- Эй, - он остановился перед креслом, и Рудольф на него удивленно посмотрел, но промолчал. Лукасу пришлось продолжать самому. – Пойдем, поговорим?

- Не хочу, - парень улыбнулся и покачал головой.

Вампадур немного ушел в космос от растерянности, но вида не подал.

- Почему?

- Ты мне не нравишься, - непонятно, что в этом было. То ли детский каприз, характерный для глупого Граната, то ли ответ отпетой стервы.

- Ты мне тоже, - ответил Лукас машинально.

- Извини, - парень искренне расстроился.

- Блин, да пошли, нам надо поговорить, я хочу тебе кое-что сказать.

- Ты очень обидишься, если я скажу, что мне не интересно узнать, что ты мне хочешь сказать?

- Да, я очень обижусь, поэтому встань и давай резче, хватит уже выделываться!

- Я не хочу с тобой никуда идти.

- Значит, ты обиделся сегодня, да? После обеда, потому что я тебе такое сказал?

- Нет, но мне правда жаль, что так вышло.

- Ты уже извинялся!

- Извини.

- Да хватит извиняться!

- Больше не буду.

- Ты издеваешься, да?..

- Что? – Рудольф непонимающе хлопнул ресницами, Лукас стукнул себя основанием ладони по лбу, закрыл глаза и застонал.

- Ты невыносим…

- Изви…

- Заткнись!!!

Ему везло, что никого из учителей и надзирательниц рядом не было, они не заходили в гостиную, решили погонять чаи в учительской, без директора, который одним своим присутствием смущал и не давал поговорить о женских глупостях за ужином.

Изначально Лукас собирался извиниться, но получалось как-то совсем неудачно, он не знал, что делать.

- Извини, я не собирался кричать.

- Ничего, - ответил Рудольф на тон тише, но Одри с Гарретом заметили, как он невольно вжался спиной в спинку кресла, а ноги, коленями прижатые к груди, обнял. Привидения переглянулись, выгнули брови просто с зеркальной идентичностью, промолчали, снова повернулись к креслу. Малышня старалась разборку игнорировать, чтобы слышать телевизор лучше, соседи по команде Рудольфа еще думали, стоит ли наезжать на взрослого Турмалина, а их капитан куда-то ушел.

- Я просто не хочу говорить при всех.

- Не говори.

- Тогда пойдем со мной.

- Я не хочу с тобой идти.

Разговор опять зашел в тупик, Лукас наклонился, упираясь ладонью в спинку кресла над плечом Граната, и уточнил, как у придурка.

- ПОЧЕМУ ты не хочешь со мной идти?

- Просто мне не интересно, что ты хочешь сказать, извини.

- А вдруг я хочу извиниться за то, что сказал?

- Зачем тогда говорил? Зачем извиняться?

- Я так не думаю, я наврал.

- Зачем ты врешь?

- Хотел тебя обидеть… - вздохнул Лукас, закрыл глаза, но когда открыл их, понял, что сложно выдержать прямой, удивленный и чуть укоризненный взгляд. Вечером, даже при искусственном, теплом свете торшера в углу гостиной, Рудольф казался младше, чем в темноте. Волосы, забранные в косу, выбивающиеся пряди, заменившие длинную челку, веснушки, все это придавало какой-то дополнительной глупости.

Он промолчал, так что Вампадур шепотом, чтобы никто больше не услышал, сказал.

- Так что извини, я совсем не думаю так. Ты не виноват, что так получилось, и я не считаю, что ты тупой и бревно.

- Но я правда тупой, - неловкая улыбка растянула губы Рудольфа, и Лукаса аж затрясло. Да что за человек такой?.. – И, наверное, я правда бревно. Я не очень понимаю, что ты этим хотел сказать, но ты прав, наверное, ты же старше.

- Если я старше, это не значит, что я обязательно умнее, - вздохнул Лукас.

- Правда? – удивился парень.

- Правда. Я тебя просто хотел попросить забыть о том, что я сказал, потому что это не так, ты вообще не беспокойся.

- Не могу.

- Чего не можешь? Простить меня?

- Я не обижаюсь, но как забыть то, что ты говорил сегодня? У меня все с памятью хорошо, как я заставлю себя забыть? Вот, может, через год… Хотя, наверное, даже больше.

- Пойдем со мной, а? Мне надоело здесь стоять, все слушают и пялятся, - уже смирившись с глупостью, попытался Лукас объяснить так же, как разговаривал с ним Гранат.

Одри с Гарретом принялись делать ставки.

- Он точно ответит «нет», - заверил Гаррет.

- Не думаю. Может, согласится в третий-то раз, - Боргес покачал головой.

- Да точно откажется.

- Если не скажет «ладно», то да, ты прав, откажется. Еще и добавит какую-нибудь ерунду.

Рудольф покачал головой.

- Я не пойду с тобой.

- Да почему, черт возьми?! – Лукас психанул и ударил ладонью спинку кресла, парень дернулся и чуть сполз вниз.

- Я не хочу идти с человеком, который хотел меня обидеть. У тебя не получилось, но все равно. Извини, что не получилось, кстати.

Гаррет победно на Боргеса посмотрел, тот промолчал мрачно.

Лукасу захотелось разбежаться и убиться о стену.

С памятью у Энсора явно не было никаких проблем, он оказался прав. Это же надо – из всего разговора, из всего сказанного Лукасом, он запомнил кодовую фразу о том, что он солгал лишь с целью обидеть его.

- Может, я хочу загладить свою вину?

- Не надо. Я не обижался, когда ты поймешь уже?

Вампадур почувствовал придурком себя, а не его.

- Я тебе не верю. Если бы ты не обиделся, ты бы сейчас со мной пошел.

Это была попытка взять на «слабо», но не вышло.

- Нет, я думаю, что если обижаются, то надо сказать, что простил. Ну, я не обижался, но если тебе так важно, то я тебя прощаю. Абракадабра, я тебя простил, - Рудольф пошевелил пальцами в воздухе, будто колдуя, и улыбнулся. – Все, простил. Иди, пожалуйста? Или мне уйти?

Лукас понял, что у него едет крыша.

- Ненавижу людей, которые тупы, как стельки, а считают себя умными, - заметил Гаррет.

- Это ты сейчас о ком?

- Кажется, что о себе… - Андерсен вздохнул.

Вампадур предпринял еще одну попытку, от которой пахло отчаянием.

- Может, я хочу подружиться? Ну, изменил свое мнение, осознал ошибки, теперь хочу с тобой подружиться?

- Я не хочу дружить с человеком, который хотел меня обидеть.

- Я же извинился.

- Извиняются, когда делают не нарочно. Я не хочу дружить с человеком, который СПЕЦИАЛЬНО хотел меня обидеть, - Рудольф был непоколебим, хоть от его слов и не тянуло обидой, только логика плыла вдоль всех ответов. И правда, людей судят не по словам, а по поступкам. И пока поступки играли против Лукаса, а Рудольф не был рисковым парнем. Он не любил адреналин и не хотел связываться с человеком, который говорил ему гадости, а потом извинялся. Как муж, избивший жену, а потом упавший на колени с букетом роз в одной руке и коробкой конфет в другой. Он обязательно ударит снова, а она снова простит, что ли? Рудольф не думал о таких вещах, не проводил связей, не выдумывал метафоры, просто не хотел.

- Каждый имеет право на ошибку, - парировал Лукас, прищурившись, так что глаза стали напоминать длинные щели, из-за которых цвет радужек казался черным, а не темно-морским.

- Я знаю, - Гранат вдруг улыбнулся. – Ну, я слышал, что каждый имеет право на ошибку, что надо делать на это скидку… Но не могу. Прости, пожалуйста. Я же не идеал человека, да? Могу же я иметь свое мнение?

- Можешь, - протянул Лукас. – Это значит «нет»?

- А ты задавал какой-то вопрос? – удивился парень. – Ты просто звал меня пойти с тобой. А мы и здесь все обсудили. Все, ты закончил?

Лукаса просто затрясло, он замахнулся, сжав кулак, и парень замер. Вампадур заставил себя опустить руку и прошипел.

- Ты не представляешь, как ты бесишь. Жутко хочется тебе врезать, но я не буду.

Рудольф подождал, пока он сделает шаг назад, и сразу вскочил, шарахнулся к арке, ведущей в коридор.

- Куда ты? – Лукас хмыкнул. – К директору, жаловаться?

- Нет, - парень покачал головой. – Не подходи ко мне больше, ладно? Я не хочу с тобой разговаривать и точно с тобой никуда не пойду. И дружить я с тобой тоже не хочу.

- Да что с тобой, черт возьми?! Я же извинился, я унижался тут десять минут перед тобой!

- Извини, я не думал, что тебя это так унизит, - быстро сказал Рудольф, по-прежнему стоя в трех шагах, на безопасном расстоянии.

- Перестань извиняться!

- Ты странный, - выдал парень, будто выстрелил из ружья Лукасу в лоб. – Зачем ты извиняешься, если делаешь это неискренне?

- Я делал это искренне!

- Если тебя это унижает, то это не искренность. Не надо за мной ходить, со мной говорить, передо мной извиняться, унижаться и все такое, ладно? Ты мне просто не нравишься. И не нужен. Никак не нужен, понимаешь? Не нужен, - повторил он еще раз, для точности, развернулся и пошел к лестнице на второй этаж, чтобы поскорее спрятаться в спальне Гранатов, доделать уроки и лечь спать, забившись под одеяло. Там никто не достанет, никто не тронет, в команде нет придурков, в команде он всем нравится своей открытостью и спокойствием. Он даже всем Янтарям нравится, только этот Турмалин привязался почему-то.

- Спроси, что бы я сделал на его месте, - Гаррет скривил губы в издевательской, но жалостливой улыбке, глядя на Лукаса и не моргая. Вампадур выглядел так, что будь у него пистолет в руке, он пустил бы себе пулю в рот, не думая. И Одри его понимал, так что ему стало интересно узнать и мнение Андерсена.

- Что бы ты сделал на его месте? – послушно спросил он.

- Поймал бы эту наивную пиявку где-нибудь и еще раз его отделал. Только безо всяких гномов и странных напитков, чтобы ничего не зажило, чтобы помнил подольше. Ну, недели две – точно.

- Ты маньяк и садист, - процедил Одри.

- Да ну? – притворно удивился Гаррет.

- Ну, да, - ответил Боргес и вздохнул. – Но ты прав. Я на его месте сделал бы тоже что-то в этом роде. Жаль, ты не видел, что тогда было у меня с Франсуа. Ну, рыжим, который с Сэнди сейчас.

- А что было?

- О-о-о… Сага целая. Он доводил меня, потому что жутко бесил и знал об этом. Ну, он знал, что раздражал меня, и все равно продолжал капать на мозги. Оскорблял Нэнэ, а он мне тогда нравился, мы типа мутили, как бы, и я психовал, как истеричка. А потом он меня просто до ручки довел, и я трахнул его в магазине, прямо в примерочной. Как я себя после этого чувствовал… Ты не представляешь. Вот то, что наш Турмалин-эсктримал сейчас чувствует – хрень по сравнению с моими ощущениями. А потом я его трахнул еще раз, но Ромуальд… Ты его знаешь?

- Не поверишь, знаю.

- Вот он меня так научил ценить людей и их тела, что до сих пор помню. Будь я сейчас живым, ни за что бы не стал колоться, но тогда просто сорвался. В общем, я против насилия, но этот чудик даже меня сейчас выбесил, хочется ему врезать, а потом вставить, пусть поноет, помучается.

- Вот и спорь теперь с теорией Дарвина… - вздохнул Гаррет.

- В смысле?

- Да заколебали уже все эти религиозные придурки. Бог, рай, ангелы… Если бы Бог был, то он бы сделал каждого человека индивидуальным, а мы с тобой – братья по разуму, два дебила. Так что явно произошли от мартышек, уж как ни досадно это звучит.

- Да… - Одри признал, что доля правды в этом была. – Хотя, знаешь… У куриц, по-моему, мозгов нет?..

Гаррет не смог не согласиться.

- Вот этот чудик с косой явно произошел от куриц.

- А Эйприл?

- А Эйприл – от гиен, они вечно ржут, пафосные и тупят много.

- А Фицбергер?

- Страус.

- Глен? – Одри начал веселиться с этим зоопарком.

- Глен…Э-э-э…Лань?

- Как ты к нему нежно…

- Нет, я просто придерживаюсь теории, что леопарду, типа Раппарда, для счастья нужно две молодых красивых лани. Одну – чтобы съесть.

- А вторую?

Гаррет осклабился, Одри закатил глаза.

- Ты болен.

- Ты тоже, ты же меня понял.

- Черт…

- А Нэнэ – богомол, по-любому. Или нет, он стервятник.

- А как насчет тебя самого?

- Не знаю, с кем себя сравнить, я скромный. Но вот ты… На тебя я еще тогда смотрел, хотел, если честно, и думал, что ты похож на какую-то кошку.

- Что так мелко?

- Ладно, на большую кошку. На пантеру, - Гаррет прищурился, и Одри невольно улыбнулся польщенно.

- Спасибо… Слушай, а я вот подумал. Субкультуры. Ни у кого из толпы мозгов нет, так что это – коллективный разум. А коллективный разум только у муравьев.

- И у пчел.

- Готы – муравьи.

- Тогда эмо – модные пчелы, - Гаррет хмыкнул.

- Я понял, на кого ты похож. На шакала. Или на собаку Динго, - захихикал Одри мерзко, но Гаррет приосанился, улыбнулся, чуть прикрыв глаза, будто был пьян, и протянул сексуальным голосом.

- Нет, я – манул…

* * *

Ильза решила зайти в кабинет директора перед завтраком, чтобы он еще не успел оказаться за столом и раскритиковать ее внешний вид. Она вырядилась так специально, чтобы он снова начал ругаться, открыла зону декольте и даже ноги выше колен.

- Войдите, - он закатил глаза, поняв, что просто забежать в кабинет и быстро перебрать нужные бумаги перед завтраком не получилось.

- Доброе утро, мистер Сомори… - протянула Ильза с подобострастной улыбкой хищницы, закрывая за собой дверь, но не поворачиваясь к нему спиной. Выражение лица Нэнэ нужно было видеть.

- Я не понимаю, мисс Ибас, вы что, издеваетесь?..

- Я хотела с вами поговорить на одну очень важную тему.

- Для этого вы снова оголяете свои… Прелести? – он подобрал литературное слово для описания этих частей тела, встал и вытащил из кармана почти плоскую пачку сигарет, из другого кармана вытянул зажигалку, открыл дверь своего маленького балкона.

- Вы курите? – удивилась она.

- Вы пришли поговорить о вреде курения?

- Нет, я хотела извиниться за то, что недавно произошло. Я была неправа, на меня что-то нашло, прошу прощения.

- На вашем месте я бы оделся иначе, приди я вдруг извиняться за аморальное поведение. А вы делаете свои извинения еще более пошлыми и аморальными.

- Я…

- Давайте забудем. Ничего не было, - он не сделал и пяти затяжек, затушил ополовиненную сигарету в пепельнице, оставил ее там же, но дверь балкона закрывать не стал, прошел мимо учительницы к двери кабинета.

- Подождите, вы куда?

- Вниз. И вы идете со мной, потому что разговор окончен, - пояснил он почти ласковым тоном, только слишком сильно в нем сквозило ехидство.

- Но я… Вы не понимаете. Это не просто прихоть была. Это правда что-то такое… Ну, серьезное. Я же не шутила.

- Мисс Ибас, я вас умоляю. Давайте не будем продолжать эту тему.

- А что, если я хочу ее продолжить?

- Может, вам стоит по правде сменить место работы?

- Вы меня увольняете?

- У меня нет другого выхода, вы же издеваетесь. Вы не слушаете, что я вам говорю, вы просто нагло ведете себя и одеваетесь вызывающе тогда, когда вам этого хочется, обосновывая это какими-то мифическими причинами, важными только для вас. Я – директор, я же не могу потакать прихотям каждого преподавателя только из-за их собственных «важных» причин.

- Вы так говорите, будто я должна прямо сейчас взять и уйти, раз я такая наглая! – возмутилась Ильза.

- Хотите честно?

- Хочу.

- Я мечтаю об этом, уж извините.

- Мне пешком с чемоданами идти до города, да?.. – холодно, прищурившись, уточнила она, надеясь заставить его замолчать, растеряться или хотя бы перестать грубить.

Но Нэнэ вдруг округлил глаза, рот у него медленно приоткрылся, сжатые губы, накрашенные помадой цвета мокрого песка, разомкнулись, брови поднялись.

- Автобус… - прошептал он, глядя мимо Ильзы.

- На автобусе предлагаете уехать? Тогда уж будьте добры, попросите водителя меня отвезти, потому что рейсовые тут не ходит!

- Автобус! – уже громче вскрикнул он, развернулся на каблуках, распахнул дверь и вылетел в коридор.

- Он с ума сошел, - задумчиво протянула Ильза, поворачиваясь к окну и собираясь взять недокуренную сигарету из пепельницы, зажигалку, оставленную рядом, и докурить за Нэнэ. Но зажигалка выпала у нее из рук – мимо окна на приличном расстоянии, прямо по дороге ехал автобус. Он ехал со стороны интерната, выехав из-за поворота, очень медленно и криво, но все равно ехал. Никаких туристических поездок в город, запланированных на утро пятницы, Ильза не помнила.

- Автобус! – заорала она сама, так же вытаращивая глаза, как это сделал директор, и вылетая следом за ним из кабинета. Довольно короткая юбка смущала, поэтому ей приходилось ее постоянно хватать руками и прижимать обратно к ногам, одергивать, но бежалось неплохо, опыт в беге на каблуках у нее был. У Нэнэ тоже, поэтому он вылетел во двор и заорал вслед автобусу.

- Какого черта?! Стоять!! – потом до него дошло, что женщина-водитель не настолько больна, чтобы угнать автобус с утра пораньше, и это явно какие-то шальные ученики.

- Одри, - позвал он. Никто не отозвался, и Нэнэ начал медленно осознавать происходящее. – Гаррет!

Молчание снова послужило ответом, Сомори топнул ногой со всей злостью, так что каблук пробил мокрую землю возле дороги.

- Твою мать!! Стойте, я сказал! – он заорал, но помогло не очень, и Ильза, выскочившая во двор за ним, увидела только удаляющуюся черную фигуру, бегущую за автобусом.

Просто Турмалины не помнили о том, что интернат стоял высоко, и автобус сначала въехал с трудом на самую высокую точку, а затем покатился вниз, не подчиняясь управлению. И Нэнэ беспокоило не то, что он врежется во что-нибудь, а что автобус утонет в одном из маленьких озер, таившихся за кустами и редкими деревьями вдоль дороги. Она была даже не асфальтированной, испещренной ямами, лужами и колдобинами, а потому очень опасной.

- Директор за нами! – Фрэнсис заныл, выглядывая с первого сиденья после водителя.

- Хрен с ним! – не своим голосом отозвался Эйприл, выворачивая руль и стараясь не свернуть с дороги.

- Ты псих! – заверещал Фицбергер, уже снова зарыдав, вцепившись в поручень, чтобы не врезаться лбом в толстый пластик водительской кабины.

- И это КРУТО! – заорал Фон Фарте, волосы которого уже невозможно было назвать иначе, чем соломой, от ветра в салоне из-за открытых окон гулял жуткий сквозняк и трепал всем волосы, а заодно и мозги.

- Я и не знал, что ты ТАК водишь… - Раппард просто дар речи потерял, Лукас взвыл на очередной колдобине, а Глен просто вцепился в подголовник сиденья, что было перед ним и орал во все горло, думая, что ему конец.

- Но он нас убьет!! – заверещал Фрэнсис снова, оглядываясь назад и видя, что Нэнэ несется за автобусом, безбожно отстав от него, а за его спиной еле виднеется почти распахнутая белая блузка Ильзы, ее бежевая короткая юбка и ноги, кажущиеся голыми из-за телесного цвета чулков. Она пыталась догнать не то что автобус, а хотя бы директора, который готов был убить всех.

- Пусть сначала догонит! – еще более грубым, низким голосом отозвался Эйприл, оглянулся, чтобы посмотреть почему-то в пустоту, и Фрэнсис заметил жуткую странность. Он точно помнил после разговора в библиотеке странный, темно-синий, даже почти лиловый цвет его глаз, переходящий в карий.

Но сейчас его глаза сменили цвет на светлый-светлый карий, чуть ли не оранжевый, такой ржавый. Этого быть просто не могло, не объяснялось никаким солнцем и светом, Фрэнсис не знал, что сказать, он просто не видел и не слышал Одри. И не знал, что настоящий Эйприл верещит от ужаса, сидя в собственной голове, в своем сознании и глядя, как его тело вытворяет такое. Телом завладел Гаррет, уговорив отдать его на пару часиков, пока они едут. Он ошибался, он отвратительно водил автобусы, потому что никогда не пробовал этого делать, водил только автомобили.

Одри было смешно, потому что он был мертв абсолютно, и ему не грозило даже почувствовать боль в случае чего.

- Ты помнишь фильм «Сделка с Дьяволом»?! – закричал он, перекрывая шум от ветра, и Гаррет вспомнил, он прищурился, сделал зверское выражение лица, посмотрел на парней в зеркало, так что те тоже уставились на странный цвет его глаз. И он выдал легендарную фразу из того фильма, которую мусолили и повторяли еще долго после премьеры.

- А Гарри Поттер…так…не может!!! – он взвыл, вдавил педаль газа в пол, и автобус подпрыгнул на очередной колдобине, Фрэнсис зашелся истерикой, Глен зажмурился и постарался потерять сознание, Фон Фарте, Раппард и Лукас – наоборот, зашлись восторгом.

 - Там озеро! Озеро, дебил!!! – заголосил Фицбергер, встав с места, все еще держась за поручень и вдалеке водную гладь.

- Там правда озеро! – будь Одри жив, он бы побледнел. – Ты их всех угробишь!

- Я же не специально!

- Что?! – Турмалины хором взвыли, потому что голоса Боргеса не слышали, а вот реплику «Эйприла» различили отлично.

- Я не могу остановить его!! – заголосил сам Гаррет от ужаса так, что Глену и Фрэнсису заложило уши, услышал с улицы даже Нэнэ, похваливший себя за то, что все десять лет мстил Гаррету за издевки на уроках физкультуры в юности. Он возненавидел спорт, но из принципа бегал по четыре километра в день, и Ильза, выдохшаяся тоже не слишком быстро, просто поражалась, как можно нестись на высоких каблуках по кривой дороге за автобусом.

Он на ходу уже скинул пиджак, оставшись в черной безрукавке, обтянувшей торс. Нэнэ триста раз пожалел о своей любви к черному цвету, который притягивал лучи солнца и просто заставлял жариться.

- Прыгайте, дебилы!! – заорал он, увидев, что автобус тормозит, конечно, но до озера остановиться просто не успеет.

- Вы с ума сошли?! – Гаррет уставился на парней, которые вскочили с мест, шарахнулись вперед от очередного автобусного рывка и принялись искать кнопку, которой открывалась единственная дверь. Диего ее нашел, и дверь распахнулась автоматически, Фрэнсис уставился на дорогу, а сзади на него напирали соседи по команде.

- Да вы разобьетесь!

- И ты тоже прыгай, идиот! Ты убьешь его! – Одри бы схватил его за плечи, не проходи его руки сквозь эти плечи.

Ильза остановилась и закрыла рот ладонью от ужаса, увидев эти цирковые номера один за другим, хотя обошлось без травм. Автобус уже просто перешел на тормозной путь, его тащило по инерции, но очень сильно, но Турмалины живо попрыгали на улицу, включая горе-водителя. Обошлось, как она успела понять, только царапинами, синяками и ссадинами. Зато Нэнэ, догнавший чертов автобус, схватился за дверь со стороны водителя, очень лихо на чистом адреналине вскочил в кабину и попробовал выкрутить руль, чтобы свернуть автобус в сторону от озера. Транспорт был куплен для интерната и стоил немало, так что испортить его жутко не хотелось, а о себе идиот Сомори как-то не подумал.

Пытавшиеся встать с земли, по которой уже покатались кубарем, Турмалины увидели самую ужасную в их жизни картину – автобус влетел в озеро, въехав в воду и от силы рывка встав сначала на передние колеса, а потом на лобовое стекло. Задние колеса еще крутились в воздухе, а Ильза схватилась за голову и заверещала, как высокооплачиваемая плакальщица.

- Мистер Сомори!!!

Турмалины тоже опомнились, забыли о своих дурацких царапинах и кровоточащих ссадинах, метнулись к озеру, поросшему камышами и прочей гадостью.

- Господи! Что вы наделали?! – учительница музыки визжала и рыдала одновременно, расставив ноги, сдвинув коленки, так что ноги вообще напоминали букву «Х», а руки запутались в волосах.

Такого адреналина в крови у Нэнэ не было никогда в жизни, он ударился грудью о руль так, что подумал сначала, будто ребра просто сложились внутрь и проткнули легкие, из которых вышибло весь воздух. Боль была жгучая, но не острая, зато руки он ободрал о приборную панель, разбил нос о руль, а потом подумал, что умирает, раз уж так обожгло ледяной водой.

Пока Ильза голосила, Глен подбежал к ней, Фрэнсис похромал за ним, держась за ногу с разбитым коленом и порванными джинсами, остальные метнулись к озеру если и не встречать директора, то просто вытаскивать, чтобы не утонул.

- Тебя посадят, если он умрет! – рявкнул Лукас в адрес Эйприла, ожидая, что тот смутится и промолчит, ведь Кле такой манерный и кокетливый. Но он вдруг не оправдал этих ожиданий, поморщился совсем не характерным для себя образом, так что верхняя губа приподнялась, обнажая зубы, глаза сузились, а грубый голос рявкнул.

- А тебе лучше вообще заткнуться, не спрашивали!

- Что ты сказал?.. – Лукас сначала опешил, а потом разозлился до предела. Его вчера и так достал этот чертов Гранат, у которого на все был убийственно-детский ответ, а сегодня еще какая-то девка в мужском теле чуть не угробила, да еще принялась хамить.

- Что слышал, попробуй, возрази, - глухо, низко засмеялся Кле, двинув бровями по очереди, очень эффектно. Лукас его просто не узнавал, такой мимики у Эйприла никто не видел. Неужели он просто скрывал, что был припадочным психом?

- А ну заткнись! – Вампадур не нашел лучшего способа его успокоить, чем просто отвесить пощечину.

Одри закрыл лицо ладонью и отвернулся, шатнулся назад, чтобы не смотреть. Гаррет не ожидал, что его так швырнет от обычной пощечины. Будь он в своем теле, он бы даже не дернулся, но за десять лет он не отвык от ощущения тела, пусть и призрачного, сила осталась прежней, а злость ее немного увеличила. И чужое тело, пусть и слабое, скидок не делало, поэтому он ударил без замаха, не заводя руку назад, просто выбросив вперед не крепко сжатый кулак, так было намного больнее.

Лукас упал, подняв руки к лицу и не успев закрыться предплечьями, опрокинулся на спину.

- Вы что, с ума посходили?! – крикнул Фрэнсис, а Гаррета вышвырнуло из чужого тела, Эйприл настолько испугался, что его покалечат по вине его же кумира, что вернулся собственными силами.

Вампадур навсегда решил изменить свое мнение о соседе по команде, решил больше никогда даже не замахиваться на него, лежа на спине, постанывая и держась за глаз.

Тео скинул куртку, футболку, патрули и бросился в воду, но стоило ему вынырнуть, выпучив от холода глаза, как Нэнэ тоже вынырнул пятью метрами дальше, возле автобуса, подавился, закашлялся и схватил воздух ртом, задыхаясь. Никогда он не был так близко к смерти, а Одри вдруг понял, что если умрет Нэнэ, исчезнут и они с Гарретом, причем без шансов на возвращение.

- Мистер Сомори! – сразу крикнула Ильза и чуть сама не полезла в воду, но ее остановил мокрый Тео, выползший на берег и дрожащий, стучащий зубами. Нэнэ выполз за ним, обтекая и тоже дрожа, но скорее от злости, чем от холода. Вид у него был настолько ужасный, что все Турмалины вытаращили глаза, а Гаррет притих.

- Кажется, мы переборщили, - заметил Одри. Будь он жив, он бы вздрогнул от того, как выглядел его давний экс-парень.

- О, да, мягко сказано, - Гаррет кивнул, но сказал это очень тихо, чего в его жизни почти никогда не случалось.

Нэнэ потрогал нос, боясь, что он сломан, и что снова придется делать операцию, но нет, он был просто разбит, из него уже не текла кровь. Она успела вытечь в воду, пока он выбирался из автобуса, зато на самом носу красовалась ссадина. Из этой красоты начала сочиться свежая кровь, темный макияж превратился в черные пятна вокруг глаз, чернильные «слезы» потекли по бледному лицу. Пудра смылась, и на щеке обнажилась почти зажившая ссадина от пощечины, отвешенной ему Ильзой.

У самой Ильзы вдруг промелькнула в голове дурацкая мысль.

«Ой, а у него волосы, оказывается, вьются…» - подумала она, когда увидела, что мокрые концы волос стихийно завиваются, лишь только солнце начинает их высушивать. Он сначала ощупал ребра, понял, что они не сломаны, что он просто ушибся о руль, успев упереться в него руками, а не ударившись со всей силы, как при автокатастрофе. Но потом ярость снова сменила страх за собственное здоровье, и он даже не заговорил, не зашипел, а зарычал.

- Все быстро в мой кабинет.

- Извините, пожалуйста… - начал Эйприл, но на него так посмотрели, что он чуть не поседел и замолчал.

- Вы в порядке? – Ильза бросилась было к Нэнэ, но тот чуть не захохотал, как придурок, и шарахнулся.

- А что, незаметно?!

Турмалины, позабыв от ужаса и страха перед наказанием о своих глупых, незначительных в сравнении с ближайшим будущим ушибах, и пошли к интернату. Нет, не пошли, почти побежали. Ильза хотела помочь, но приближаться боялась, просто шла рядом, на расстоянии полуметра от директора, который шагал, приложив руку к груди и хрипло дыша.

- Вам больно? Вы сильно ударились, да?.. Может, вы что-то сломали?

- Ничего я не сломал, МИСС ИБАС, - процедил он сквозь зубы, уже еле сдерживаясь. – Идите вперед, пожалуйста, проследите за вашими учениками, а то я что-нибудь ИМ сломаю… - это вырвалось у него стихийно, но звучало так убедительно, что Ильза в самом деле прибавила скорости и пошла за командой, которую ждал форменный ад.

- Нэнэ… - попробовал заговорить Одри.

- Заткнись, а то я изгоню тебя не только из этого места, а с этой планеты вообще…

- Да что ты прямо так злишься-то, все живы, даже ты. Ты так эффектно запрыгнул в автобус, а потом из озера вынырнул, тебе надо в кино сниматься. И с телками в кадре ты роскошно смотришься, - Гаррет пробовал его развеселить, как обычно, насмешить, но Сомори было не до того. Как-то перерос он период в жизни, когда над подобным можно поржать и с легкостью забыть.

Гаррет в очередной раз порадовался, что никогда не повзрослеет, не хотелось становиться психованным занудой.

- А тебя я изгоню не только с планеты, но и из этой ГАЛАКТИКИ, - пообещал Нэнэ. – Как только в себя приду и смогу отдышаться, - добавил он, останавливаясь, сгибаясь и держась одной рукой за колено, а вторую по-прежнему прижимая к груди.

- Мистер Сомори! – Ильза в очередной раз обернулась, увидела, что он согнулся, и метнулась обратно.

- Не надо мне помогать! – упрямо буркнули в ответ на ее беспокойство. – Просто тяжело дышать…

- Может, у вас сломано ребро?..

- Ничего не сломано!

* * *

Весь интернат слышал этот ор, преподавательский состав понял, что Магда совсем не шутила, когда говорила, что крик директора ни с чем не перепутать. Все здание прекрасно слышало каждое слово, а Турмалины думали, что оглохнут, уши просто отказывались воспринимать громкость, Гаррет с Одри морщились, потому что волна ярости относилась и к ним тоже. Ильза стояла за дверью, в коридоре, но прислушиваться не нужно было, она прекрасно все слышала.

Лукас тупо подумал, что голос-то вполне ничего, если не переходить на оглушающий визг.

Эйприл еще тупее подумал, что у Гаррета с Одри такие виноватые лица, что это даже умиляет.

Но уж совсем дебильно подумал Тео, решивший, что директор потрясающе выглядит, когда приходит в такую ярость. Голос у него уже четыре раза сорвался, так что Нэнэ остановился, заткнулся, отдышался и снова принялся орать, горло явно уже ободрал, потому что крики были гавкающими, рычащими, ругательства сложными, но без матов, что уничтожало интеллигенцией и воспитанностью.

Нэнэ мог и с матами тоже, но помнил даже в этот момент, что он – директор. Но припадок остановить не мог, налепил им столько наказаний, что депрессия захлестнула даже Магду и Ильзу, а потом шарахнул кулаком по столу так, что Эйприл подумал, как бы столешница не треснула. Фрэнсис заплакал, даже чуть заметно заскулил, и привидения были ему за это благодарны, потому что Нэнэ заикнулся, тараща глаза, обведенные черными пятнами, как у панды.

Он опомнился и понял, что напугал учеников уже достаточно.

«Да уж, Шарлотте такое не снилось…» - подумала Магда. Мисс Бишоп умела запугать учеников, но лишь холодным взглядом. Она умела предотвращать проблемы, запугивать воспитанников так, что тем не хотелось нарушать правила вообще. Но она понятия не имела, как нужно наказывать тех, кто УЖЕ провинился, она способна была только лишить звания капитана, лишить «стипендии» или чего-то подобного. А вот Нэнэ не только почти довел Турмалинов до коллективного инфаркта, но и весь остальной интернат вместе с пожилыми учительницами подвел к параличу.

Ласковым, манерным, «девкоподобным» «юношей», который встретил их в первый день, тут больше и не пахло. Пахло тиной, травой и сыростью.

- Пошли вон!! – рявкнул он. – Чтобы за обедом я вас не видел!

- А… - начал Тео.

- Как хотите! Голодать полезно! – заорал Нэнэ еще громче, и толпа вылетевших за дверь Турмалинов чуть не сшибла с ног Магду с Ильзой. Учительница музыки шмыгнула в кабинет, захлопнула дверь, чтобы главная надзирательница не увязалась следом. А Магда помолилась за нее, чтобы потом не пришлось выносить теплый труп учительницы из кабинета.

Нэнэ колотила жуткая трясучка, он стоял у балкона с так и не закрытой перед «выходом» дверью, рука у него дрожала, между пальцев психованно зажата была новая сигарета.

«Какое расточительство», - подумала Ильза, посмотрев на недокуренную, оставленную в пепельнице.

- Вам-то что еще надо?! – затрясся Нэнэ еще сильнее, сверкнув глазами в ее сторону и стиснув зубы, чуть выпятив нижнюю челюсть вперед, с шипением выдыхая дым и морщась от боли в ушибленных легких.

- У вас кровь… - заметила она глупым, извиняющимся голосом и показала на свой нос там, где у него была ссадина.

- Да ну?.. – с притворным удивлением, даже подняв брови, переспросил Нэнэ. – Правда, что ли?.. С чего бы это?!

- А что вы на меня кричите, я-то здесь причем?! Это ваша мисс Мэдли не уследила, она же главная воспитательница, я-то просто учительница музыки! – обиделась Ильза.

- Ну вот и шла бы ты отсюда, учительница музыки! – заорали на нее уже невежливо, просто на «ты». На Магду он ругаться просто не мог, совесть не позволяла, но она и так услышала слова юной музыкантки, поняла свою ошибку и поспешила удалиться, чтобы на нее тоже не накричали. Она же не знала, что у Нэнэ тоже были святые принципы.

- Гребаный трансвестит… - прошипела она тихо-тихо, а он все равно вытаращил глаза и просто ушам своим не поверил.

- Что ты сказала?..

- Вам послышалось, - ехидно ответила Ильза, отвернулась и пошла к двери, но вслед ей послышалось еще более ехидное.

- Потаскушка безмозглая…

- Что?.. – у Ильзы отвисла челюсть, учительница резко обернулась.

- Что слышала, овца, - пропели ей в ответ, Нэнэ решил, что уволит ее обязательно. И никто не докажет, что он ее оскорблял. – У тебя между ног только дикий хорек не побывал.

- Ублюдок, - выдала Ильза вдруг спокойно.

- Соска, - продолжал скалиться «Господин Директор».

- Гомик, - огрызнулась Ильза, на глазах начиная звереть, просто Нэнэ к истеричкам не привык и не видел этого, а вот Гаррет почувствовал неладное.

- Ты бы рот закрыл, ага, - посоветовал он, но его не слышали.

- Да ладно, смешно же, - Одри хихикнул невольно.

- Одно из трех: она порвет ему лицо когтями, она спихнет его с балкона, она приложит его вон той статуэткой со стола.

- Жаль… - Боргес вздохнул, в самом деле пожалев своего бывшего и неверного.

На «гомика» Нэнэ ужасно обиделся, а потому стоп-кран ему сорвало.

- Шлюха!

- Педик!

- Проходной двор, заходи – не хочу!

- Импотент!

- Да на такую не встанет, не скрываю, – заверили ее с презрительной усмешкой.

- Да знаешь, что, ты, пугало огородное?.. – Ильза озверела, стала намного страшнее, чем была, волосы у нее как-то сами растрепались. Учительница подошла вплотную и ткнула острым ногтем ему в грудь, обтянутую мокрой безрукавкой.

- Что, деревня?

- Извинись, а то…

- А то что?

- А то я тебя затрахаю до смерти, пожалеешь, что на свет родился, - мрачно заявила Ильза, так что челюсть отвисла даже у привидений.

- Беру свои слова обратно, одно не из трех, а из четырех, - бесцветным голосом протянул Гаррет.

«Я никогда не пойму женщин», - подумал он про себя, но озвучивать не стал.

- Я тебе сказал, не встанет, - тихо и злорадно повторил Нэнэ.

- Сейчас посмотрим, - заверила его Ильза, и Одри решил, что Сомори вовремя задавил окурок в пепельнице, иначе он выпал бы из пальцев, упал бы на пол, на ковер, и не миновать пожара.

Мисс Бишоп свихнулась бы, случись в Дримсвуде пожар.

Это уже был бы даже не черный, а трупный юмор.

- Слезла быстро, корова! – Ильзу схватили за волосы, но бесполезно, она не просто сшибла слабо стоявшего на уставших после пробежки ногах директора, она еще и придавила его, усевшись верхом, согнулась, прижалась, присосалась к шее, как пиявка. В губы она целовать даже не пыталась, это был не приступ страсти, а настоящая месть за неудовлетворенные мечты по ночам.

- Если ты ее сейчас скинешь и прогонишь, я тебе этого никогда не прощу, - заверил Гаррет.

- Ты удивишься, но я тоже, - Одри поймал себя на том же самом желании посмотреть на «это».

Нэнэ сопротивлялся убедительно, но убедило это только Ильзу, не мертвых дружков, которым ясно было, как день, что Сомори уже проиграл. Сложно было не захотеть после такого мучительного воздержания и общения с самим собой.

- Отстань, дура! Я устал, у меня все болит! – он не хотел ее бить, а учительница оказалась сильная и настойчивая, так что просто сбросить ее, шутя, не получалось. Нужно было либо ударить, либо терпеть.

А терпеть хотелось…

- Ты не двигайся тогда вообще, я же не прошу меня трогать, - ехидно напомнили ему, а Гаррет вздохнул мечтательно.

- Почему я стал певцом, а не директором интерната… У меня были только сопливые малявки, которые теряли сознание на концертах и швыряли лифчики на сцену. А у тебя такая женщина…

«Такая женщина» уже стаскивала с него штаны, стремясь поскорее добраться до заветного и самого интересного. Нэнэ неубедительно отбивался, не сильно стараясь ее отпихнуть, потому что стало очень забавно, стоило ей задрать юбку.

- Она тебя затрахает до смерти, - напомнил Одри. Нэнэ в это абсурдное заявление уже поверил, а Ильза времени не теряла, стыда явно не испытывала, вытащила спрятанный в грудной карман рубашки квадратик.

- Вот шлюха! – выпалил Нэнэ, увидев это, он не сдержался, у него началась истерика со смехом. – Она все заранее продумала!

Ильзе казалось, что он риторически обращается к ней, но обижаться было не время, ей тоже стало смешно. Вот такой был смех и грех. Но он обращался к привидениям, которые разделяли его веселье.

- Автобус они тоже по твоей просьбе угнали, что ли? И утопить меня было частью плана?! – он заходился в припадке, просто вылечивая пострадавшие нервы и снимая стресс.

- Нет, автобус мы угнали сами, - хмыкнул Гаррет. – Но все неплохо совпало, иначе бы ты не устал и смог от нее отбиться. Баба не промах, все четко по ситуации. Люблю людей, которые умеют импровизировать.

- Дверь открыта! – вспомнил Нэнэ, приподнявшись на локтях и вытянув руку в сторону двери.

- Хрен с ней! – так же внезапно отозвалась Ильза, пихнув его обратно, уронив снова на пол и упираясь рукой ему же в грудь.

- Черт, больно… - он запрокинул голову, застонал чисто от боли в грудной клетке. Ушиб никуда не растворялся, но потом этот стон сменился удивленным вздохом, стон снова повторился, но уже глухо, сквозь зубы. На Ильзу он уставился в шоке, снова приподнявшись на одном локте и приоткрыв рот от нехватки воздуха. Нэнэ сам схватил воздух ртом, задержал дыхание, а учительнице было как-то все равно, она все держала под контролем.

- Это самый лучший день в моей жизни, - сообщил Гаррет. – Наш мальчик так вырос, я сейчас заплачу… - он явно наврал насчет слез умиления, потому что загоготал мерзко и отвратительно, Одри не сдержался, тоже подхватил.

- Знаешь… Знаешь, когда я его зажимал по углам в Стрэтхоллане, я уж точно не думал, что лет через десять его изнасилует потрясающая баба, да еще и в этой позе…

- Он у нас по жизни снизу, - Гаррет стонал, закрывая лицо ладонью, но не от стыда, а от бессилия против смеха.

Правда долго веселиться не пришлось, что один, что другая зажимали себе рты, хотя сквозь ладони со сжатыми пальцами прорывалось глухое рычание и мычание. Нэнэ про свою усталость забыл, вид ТАКОЙ Ильзы возбудил бы даже мертвого.

Одри с Гарретом были тому доказательствами.

- Закрой дверь, - попросил Одри.

- Зачем? Так интереснее.

- Закрой, а то не смешно потом будет. Слухи поползут, весь интернат узнает, а потом и мисс Бишоп, тогда его уволят, и нам будет совсем отстойно.

Гаррет подумал и решил, что это рационально, пошел к двери и повернул защелку. Ильза не обратила внимания, Нэнэ успокоился окончательно, если можно было так назвать его состояние. Зато появился простор для действий.

* * *

Гаррет не помнил, когда в последний раз извинялся искренне, но в эту пятницу он буквально стоял на коленях перед скамейкой в пустынной раздевалке. Эйприл, который уже побывал в медкабинете, которому обработали все ссадины и царапины, сидел там и дулся на всех сразу. Он дулся на Диего, на Тео и на Лукаса, которые уговорили всех угнать автобус. Но больше всех он дулся на Гаррета, который их всех чуть не угробил.

- Ну прости меня, - Андерсен подумал, что у него совсем беда с психикой. Он никогда не извинялся по-настоящему, а сейчас говорил от чистого сердца, и это было странно приятно. Хотелось смотреть на выражение лица Турмалина, следить за малейшими изменениями эмоций, гадать, что он чувствует и о чем думает. – Я не думал, что это так сложно – водить автобус. Никто же не умер. Никто даже ничего себе не сломал, - он улыбнулся, пластиковая рука манекена, которую он держал, тронула Эйприла за руку, на которой тоже были пластыри.

- Я и не обижаюсь, просто болит все. Фрэнсис вообще колени разбил, лежит, встать не может, - буркнул он.

- Какое мне дело до вашего Фрэнсиса, я перед тобой извиняюсь.

Это звучало так резко, что Эйприл вдруг понял – Одри не шутил, когда говорил, что Гаррет тот еще подлец. Пугало то, как равнодушно он относился к боли тех, кто ему был безразличен. Но от такого человека было боязно и одновременно безумно приятно слышать извинения, знать, что он беспокоится. Эйприл его невольно боялся, дергаясь от каждой резкой интонации, но все равно неуверенно улыбнулся, глядя на свои колени, между которых зажал запястья.

Гаррету в этот момент было жалко, как никогда, что он мертв, и потрогать его не может. А еще ему извращенно захотелось услышать ответ на непривычный для него вопрос.

- Ну? Ты прощаешь меня?

- А тебе что, это так важно? – Эйприл на него посмотрел сквозь свою косую челку, посмотрел очень кокетливо, а вопрос задал тихим, мурчащим голосом. Гаррет разозлился было, что над ним издевались, но потом опять посмотрел на эту неуверенную улыбку, глаза с заискивающим, уже не обиженным взглядом… И понял, что злиться не может. Просто его постоянно злила и выбешивала та невозможность, нереальность странного отношения к этому симпатичному парню из Турмалинов. Черт, он же живой, ему так хочется… И Гаррету хочется, и он ненавидит всех на свете за то, что мертв, что не может соперничать хоть с кем-нибудь, кто на Эйприла посмотрит. Что ему делать? Он влюбился? Как не позволить Эйприлу быть с кем-то другим, если у него просто нет права ему что-то запрещать, если он сам ничего не может ему пообещать, потому что это невозможно? Вопросы морали Гаррета никогда не интересовали, но сейчас взволновали по-настоящему. Хотелось всего сразу, чтобы было хорошо и ему, и Кле, но так не могло быть. Если Гаррет отпугнет всех его поклонников, которых и так немного, то хорошо будет самому Андерсену. А если он позволит Эйприлу быть счастливым и почувствовать, что такое «близость» с каким-то там придурком, то хорошо будет только Эйприлу. И то, вряд ли, потому что Гаррет уверен был – никто не сможет понять этого парня так, как может он. Они малявки, они ничего еще не знают, а он видит насквозь его желания, но не может прочесть мысли.

- Если бы мне было неважно, я бы не спрашивал.

- Ты такой, что можешь спросить просто так, чтобы реакцию посмотреть, так что я не знаю, когда тебе верить. Ты можешь просто ради забавы вот так взять и извиниться, мне даже Одри сказал, - Эйприл опять уставился на свои колени, поднял брови и говорил это спокойно, немного укоризненно. Гаррет сначала остолбенел, потом разозлился на Боргеса, затем вдруг развеселился.

- Ну, да. Обычно ради развлечения спрашиваю. А сейчас мне правда интересно.

- Чем докажешь?

- А что ты хочешь? – Гаррет прищурился.

- Не надо мне того, что я хочу, - Эйприл улыбнулся, говоря это. – Я и про это тоже знаю. Ты спрашиваешь, что мне нужно, чего мне хочется, исполняешь это или даришь, а потом говоришь, что это не от тебя было, это просто я так попросил, а ты сделал, потому что тебе не жалко. Не надо мне одолжений, - он говорил это чуть гнусаво, занудно, и если бы на его месте был любой другой человек, хоть Сэнди, хоть даже Доминик, Гаррет бы сорвался, рявкнул что-нибудь и ушел. Но сейчас ему почему-то было больно слышать все это от человека, который ему почему-то понравился, прощение которого для него действительно имело значение. Было очень обидно слышать о себе правду и знать, что человек, который его почти совсем не знает, уже имеет плохое представление о его характере, не верит его словам.

Эйприл его видел прекрасно, но почти не чувствовал прикосновений, поэтому дернулся и застыл, когда привидение к нему приблизилось. Прикосновение призрачных, холодных губ к его горячим и живым казалось просто дуновением ветра, ранки на покусанных от нервов губах защипало. И все царапины и ссадины тоже защипало, синяки вдруг пропали, темные пятна исчезли, а жгучая боль в разбитых локтях и коленках притупилась. Гаррет и сам понятия не имел, что такое может, возможно, он и не был на это способен, но эмоции у него били через край, когда он «поцеловал» его так скромно.

Одри хотел войти в раздевалку и позвать Гаррета громко, чтобы он тоже пошел смотреть на процесс пирсинга. Лукас в медкабинете стащил две упаковки белых стерильных перчаток, а Фон Фарте нашел у себя толстую иглу, так что все было в процессе, все только начиналось. Но Боргес застыл, чуть выглянув из-за шкафчиков, которые не были жуткими и железными, как в Стрэтхоллане, были почти школьными, разноцветными.

«Сумасшедший…» - подумал он, увидев, как Эйприл выгнул шею, поднял голову, подставляя губы поднявшемуся с колен Гаррету. Это было просто прикосновение, и Андерсен не хотел отрываться, потому что чувствовал еле заметное тепло. Эйприл чувствовал холод, но и за это ощущение готов был душу продать. Окажись на месте Одри живой человек, он увидел бы только Кле, который будто ждал поцелуя от пустоты.

Боргесу захотелось заплакать, как никогда, у Эйприла в носу тоже защипало, глаза начало печь, по щекам покатились слезы. Почему Гаррет умер раньше, чем они успели познакомиться? Плевать, что будь он жив, они бы не увиделись, плевать, что это судьба. Просто Кле совсем больше никто не нужен был, никто не заставлял так дрожать и плакать хуже Фрэнсиса от невозможности обнять и прикоснуться.

***

Лукас раньше себе пирсинг делал только в ушах, все остальные проколы сделаны были его знакомыми, которые занимались этим почти профессионально. Поэтому он сомневался, стоит ли рисковать.

- Проколешь? – он посмотрел на Диего с надеждой, а Глен округлил глаза.

- Я думал, ты сам себе проткнешь, а потом мне заодно.

- У меня с навигацией полная задница, - признался Вампадур. – Воткну в середину, а вытащу сбоку. Решайся, - он хмыкнул, по-прежнему глядя на Диего. – А потом и ему проткнешь, - Лукас кивнул на Глена, и тот совсем побелел. Уроки им благосклонно позволили пропустить из-за травм, но сидеть в спальне и бояться высунуться во время обеда, не собираясь показываться на глаза директору, было скучно. Именно поэтому они решили делать «это» сейчас, Одри утащил Гаррета из раздевалки, сначала сделав вид, что ничего не слышал и не видел. Поговорить они еще успеют. В конце концов, Гаррет – не самый постоянный человек, он может еще двадцать восемь раз передумать, а давить на него бесполезно. И Боргес с Андерсеном сидели в спальне Турмалинов, куда через десять минут обеда, нахватав бутербродов, заявился и Жульен. Его никто выгонять не стал, Турмалины отличались гостеприимством, особенно, к таким милым малявкам, которые решили их покормить. По бутерброду для смелости, и Диего умоляли проколоть. Фон Фарте тоже порывался, но Глен на него сразу зыркнул.

- Ага, сейчас. У тебя обе руки левые.

- Я левша, так что не волнуйся.

- Ни за что, они у тебя дрожат. Ты проткнешь вену, а потом нас директор ПРОСТО зашибет. У меня до сих пор уши болят от его голоса.

- Ладно. Но если получится криво… - Раппард предупредил сразу, натянул первую пару перчаток, высунул руки в открытое окно, плеснул на них перекисью из флакона, и взял обожженную зажигалкой иглу.

- Я буду направлять, ты просто проткни. Нужно сильно и медленно, ровно.

- Почему ты не можешь сам, если будешь направлять? То есть, как ты будешь направлять, если у тебя навигация страдает? – Жульен удивился, потом посмотрел на Глена, увидел его дикий взгляд, и опомнился. – А, ну, да… Чужими руками все делать проще… Опять же, потом будет, на кого обижаться.

По Сезанну видел это желание оказаться у Диего в пациентах не только он, но и Одри с Гарретом. Те вообще хихикали, а Эйприл лежал на кровати и старался смотреть только на жуть на полке Глена. Диего сидел между двумя любителями проколов, Глен смотрел ему через плечо, слегка приоткрыв рот от любопытства, Жульен сидел на полу по-турецки и смотрел наоборот, снизу вверх.

- В общем, ладно. Не буду направлять, сам справишься. Смотри, вот две вены, - Лукас поднял язык, зацепил кончиком верхние зубы, так что нижняя часть языка стала отлично видна, и две вены справа и слева – тоже.

- Ну.

- Между ними есть еще одна, но она идет наискосок, так что не проткни ее, коли ближе к кончику.

- Но в салонах дальше протыкают. Мне протыкали дальше и еще с такими щипцами… - Раппард вспомнил, как это делали ему.

- Ну и что ты тогда волнуешься? – Жульен хмыкнул. – Ты прекрасно знаешь, куда и как колоть.

- Мне с анестезией кололи, - парень вздохнул, почти растеряв всю крутизну и боясь промахнуться. – Так что я почти ничего не чувствовал.

- У нас щипцов как-то нет. Спасибо, что иголка с перекисью есть.

- А чего не спирт? – влез Фон Фарте.

- А выпей спирт? Посмотрим, как прикольно будет, - огрызнулся Жульен.

- Так не надо глотать, - тупил Тео.

- Ты предлагаешь еще хуже, ты предлагаешь прополоскать открытую рану в мышце спиртом. Нормально? – Хильдегард закатил глаза так, будто разговаривал с натуральным дебилом, и Фон Фарте помрачнел, заткнулся.

- А крови много будет? – уточнил Фрэнсис, лежавший все так же, на своей кровати, потому что колени расшиб отлично, в мясо.

- Крови вообще быть не должно, - Лукас махнул рукой, взял у Жульена бутылку с мятной жидкостью для полоскания рта, набрал полный рот, выплюнул в мусорную корзину, так что бумажные комки окрасились голубым. Диего сосредоточенно уставился на высунутый язык, к нижней губе Лукас приложил тряпичную салфетку.

- У-у-у-ужас! – Глен стонал это слово все те пятнадцать секунд, что Лукас жмурился, а Диего давил большим пальцем на тупой конец иглы, проталкивая его сверху вниз.

Жульен тоже морщился, но с улыбкой, когда увидел вышедший из языка снизу кончик иглы.

- А теперь тащи, - ухмыльнулся Кле с лицом настоящего садиста, так что Фон Фарте тоже не удержался.

- Ощути все прелести пирсинга.

Лукас замычал, подавляя желание стиснуть зубы и вообще откусить себе язык, чтобы не чувствовать, как толстая часть иглы протягивается через узкий канал. Фрэнсис посмотрел на Эйприла, тот случайно уловил этот взгляд и покраснел. Да уж, сложно было не вспомнить их разговор в библиотеке про секс и проколы. Глен тоже об этом думал почему-то, хотя с ним никто таких разговоров не вел. Но Лукас только мычал, он не стонал и не орал, а Диего вообще задержал дыхание, протащив иглу почти до конца, сразу вставив вытащенную из блюдца с перекисью штангу и закрутив бусину. Лукас обнаружил, что все еще сжимает в руке открытую бутылку с мятной гадостью для полоскания, хлебнул для надежности, снова выплюнул в урну и довольно осклабился.

- Ну, все. Шикарно, - он встал и пошел к зеркалу, чтобы посмотреть на результат. Язык болел просто жутко, но он к боли уже почти привык, и потому не слишком сильно ее чувствовал. Куда хуже болел фингал под глазом, поставленный с утра Эйприлом, и ссадины на руках и ногах. С Кле он не разговаривал, а тот не собирался объяснять, что он себя не контролировал. Точнее, его контролировал вообще не он.

Диего стянул перчатки, надел вторую пару, снова плеснул на руки из флакона, Тео протянул ему снова обожженную иглу, макнув ее в перекись для надежности. Жульен смотрел с улыбочкой, гадая, как скоро до Глена дойдет, что подошла его очередь.  Он чуть не засмеялся, когда увидел выражение его лица, стоило Диего повернуться к нему всем корпусом, развернувшись на кровати и согнув одну ногу. Глен сидел на коленях, чинно сложив ручки на этих коленках и держа в одной руке салфетку.

- Ну, чего тормозишь? – Раппард на него посмотрел, а Глен так выкатил глаза, что улыбнулся даже Фрэнсис. Он приподнялся на одном локте и лежал на боку, глядя на все это очень внимательно. Выглядело соблазнительно, куда забавнее, чем с Лукасом. Кле это тоже заметил, он поднял руку, касаясь кончиками пальцев своих губ, задумчиво глядя сквозь челку. Гаррет снова завис, рассматривая его, но Одри пихнул в бок и поднял брови так вопросительно, что Андерсен опомнился.

Не может быть. Он не запал на какого-то сопляка с шоколадным лаком на ногтях и визгливым голосом.

- А может… - Сезанн начал, но Фон Фарте откинулся на спину и застонал на своей кровати.

- Ну вот, я так и знал, что он сейчас начнет ломаться!

- Ничего я не ломаюсь!

- Высунь язык, - Диего тоже вздохнул, Глен все же высунул язык.

- Посильнее, - Раппард к нему подвинулся, наклонился и не заметил, что если он смотрит на язык и свои руки, то Глен-то пялится на него самого.

- Забыл! – Сезанн шустро шарахнулся, глотнул из бутылки с мятной гадостью так, будто это была бутылка виски, подержал жгучую жидкость во рту, выплюнул ее в ведро и уселся, как послушный ребенок, прижал салфетку к подбородку, прямо под нижней губой, высунул язык.

Вот теперь поморщились от ужаса все, потому что если Лукас просто жмурился и молчал сначала, то Глен заскулил от боли.

- Все, она уже вошла, успокойся, - пытался его утихомирить Раппард, не замечая, как жутко это звучит от него, да еще в адрес Глена, который тяжело дышал, у которого глаза покраснели, и по щекам уже покатились слезы. – Сейчас вытащу и все.

- Не надо! – попробовал Сезанн сказать вместе с иглой, но уколол верхнюю губу, заныл и снова высунул язык.

- Так оставить? – Диего усмехнулся.

- Вытаскивать все равно придется, - влез Лукас со своими умными советами опытного металлолома. – Только можно вытащить в одну сторону, и тогда ты просто зря мучился, будешь две недели ждать, пока он заживет. А можно вытащить в другую сторону, вставить серьгу и ждать результата. Выбирай.

По тяжкому вздоху все поняли, а Жульен озвучил.

- В нужную сторону тащи, - обратился он к Диего, и тот одной рукой соседа по команде взял за челюсть, чтобы не дергался, а второй потянул иглу вниз. Из напряженного и ставшего треугольным языка она выходить никак не хотела, Глен уже зашелся припадком.

- Расслабься! – Раппард запсиховал, но этим он закрывал то, что сам испугался. Вдруг он попал в вену, вытащит иглу, а кровь хлынет потоком?

Глен почувствовал прохладное прикосновение, облегчавшее боль, прикосновение провело ему по щеке, а затем будто чей-то палец коснулся губ – сначала верхней, потом нижней. Он вздохнул, расслабился, и игла прошла, Глен даже не успел заметить, как ему вставили штангу и закрутили большой шарик с таким же большим стразом в его середине.

- Ты гуманный, - заметил Гаррет.

- Жалко стало, - фыркнул Боргес, делая вид, что он вовсе не добрый, но Эйприл решил, что оба эти придурка при жизни только строили из себя жестоких или были ими по глупости. На самом деле они были добрее ягнят.

- Все, больше не подходи ко мне вообще! – Глен напыжился, надулся, как мышь на крупу, закрыл рот двумя руками и отодвинулся, лег на подушку спиной, согнул ноги и сделался таким компактным, не смотря на свой рост… Что не только у Раппарда появились странные ассоциации, будто он ему не язык прокалывал. И засовывал далеко не штангу.

- Сам просил! – он оскорбился, встал с его кровати и снял перчатки, отправил их в мусор.

- Вфмыфле, спасибо, - сначала зашепелявил с непривычки, но потом исправился Глен. – Я забыл тебе кое-что отдать.

- Что? – Диего даже заинтересовался, а Жульен незаметно сверкнул глазами. Его это так веселило, что просто умереть, Одри тоже выглядел загадочно.

- Тебе кое-кто записку передал. Точнее, письмо. На, прочти. Потом покажешь?

- И мне, - Фон Фарте сразу свесился, когда Глен вытащил из-под подушки конверт, в котором лежало целое письмо, написанное на бледно-розовой бумаге аккуратным, но размашистым почерком с кучей петелек.

- И мне тоже, - Лукас тут же подполз.

- И нам, - Эйприл с Фрэнсисом выпалили одновременно, чуть не сорвавшись с мест.

- А кто попросил? – Раппард поднял брови, убрав письмо подальше от любопытных парней, чтобы не прочли раньше его самого.

- Не могу сказать, - Глен пожал плечами. – Но Жульен тоже видел. Это кое-кто из другой команды.

- Малявки, что ли? – Диего насупился, глянул на Жульена, которому еще долго не забыл бы той шутки с «проигрышем в спор». – Не ты опять?

- Не он, - Глен засмеялся очень натурально, почти не наигранно, Одри снова позавидовал его выдержке. – Мы просто вместе стояли, а к нам кое-кто подошел и попросил тебе отдать. Ты пользуешься популярностью, - он двинул бровью, вся команда невольно захихикала над «популярным Диего».

- Фанаты прям на части рвут, - согласился Фон Фарте.

- Это не из Янтаря, - Жульен улыбнулся. – Так что можешь попробовать пойти и поспрашивать у всех, кого встретишь, кто написал.

- Помолчи, - вежливо заткнул его Диего. – Я не собираюсь этого делать. Очень мне надо бегать по интернату, закинув язык на плечо, и искать какого-то сопляка, который на меня запал.

В другой момент Глен обиделся бы, но сейчас он только переглянулся с Жульеном, и оба странно, незаметно для всех, кроме привидений, усмехнулись. Не собирается искать? Из принципа, им назло? Отлично.

- Ну, хоть ответишь? – Фрэнсис на него уставился с давлением во взгляде, и Диего снова ощутил вину за то, что отколол в первую ночь. Фицбергеру он возражать не мог.

- Может и отвечу. Если не совсем ботинок написал.

- Как ты отличишь? – Кле не понял.

- Ну, если там много восклицательных знаков, значит, придурочный, - влез Фон Фарте со своим опытом Казановы.

- Ой, ты-то много знаешь, - Жульен фыркнул.

- Я серьезно. Если много восклицательных знаков, значит, он психованный и нервный. Нахрена такой нужен, вообще?

- Любви все психи покорны, - отшил его Лукас сразу же. – Читай, давай. Лучше вслух.

Жульен не знал, почему он так понимал Глена, почему они смогли быть друзьями и сблизились, не смотря на начальную симпатию, на их поцелуи и объятия, на все такое. Наверное, дело было в астрологии, их знаки зодиака были совместимы. А были люди, с которыми Жульен просто не мог оставаться долго в одной комнате. Такие, как Фон Фарте, к примеру.

И Жульен тоже заволновался, он взмолился, чтобы Сезанн не спалился, не выдал себя. Одри и Гаррет смотрели на красавчика «Ромео» с его водянистыми, невероятно блестящими глазами, в упор. Он оправдал надежды, даже бровью не повел, только улыбнулся.

- Реально, прочти. Что тебе, жалко, что ли? Мы же одна команда, никто не расскажет, если что.

Парни покивали согласно, Жульен показал открытые ладони, встал с пола и сел на кровать приятеля.

- Я тоже никому не скажу.

- Кхм-кхм, - Диего решил играть на публику, и сначала его голос был пафосным, слишком выразительным, как у театрального актера. Но по мере прочтения улыбки стерлись с лиц даже Лукаса и Тео, текст не был ни сопливо-слюнявым, ни пафосно-сладким, ни возвышенно-духовным.

- «Я не буду говорить, как меня зовут, и тебя по имени звать тоже не буду. Мы с тобой слишком мало знакомы, и я только смотрю на тебя, но смотрю каждый день. Хотел бы я смотреть на тебя с утра до ночи, но не получается, я смотрю только тогда, когда выпадает возможность. Я, вообще-то, нормальный, со мной такое впервые, и мне очень стыдно об этом писать, но надо же что-то с этим делать, потому что забыть я не могу, перестать смотреть – тоже, а сказать тебе в лицо не решаюсь. Я не знаю, что ты обо мне думаешь, ты меня вообще не замечаешь. Вряд ли ты вообще подозреваешь о том, что я за тобой наблюдаю. И я не хочу знать, что ты ответишь именно мне, не хочу услышать, что у меня ничего не получится. Ты прямой, я знаю, ты можешь сказать мне это прямо в лицо, поэтому я к тебе ни за что не подойду и не признаюсь, но хочу просто спросить, у меня есть шанс? Теоретически, просто так, даже не зная обо мне ничего, не зная, кто я, ты можешь пообещать, что не станешь сразу меня отшивать? Я не признаюсь лично, каким бы ни был твой ответ, но просто хочется знать, если я не смогу ничего с этим сделать. Не думай, что я извращенец, что мне нравится то, что со мной происходит, нет. Я целыми днями постоянно заставляю себя не думать об этом, но ничего не получается. Возможно, я просто влюбился в тебя, и это пройдет. Но я хочу знать… Если бы это зависело только от внешности, ты бы смог встречаться со мной? Ну, если бы я понравился тебе внешне? Ты смог бы на самом деле мне ответить тем же? Если я тебе просто не понравлюсь, я не буду настаивать, но если вдруг? Я думаю, ты не ответишь, но не мог больше молчать».

Конец был пафосный, но вообще письмо произвело впечатление на всю команду и на Жульена, который текст не видел и не слышал до этого момента. Глен лежал на своей кровати, глядя на письмо, а не на Диего, трогая ногтем шарик штанги в ноющем языке, наслаждаясь этим доказательством его смелости.

- Очуметь, - выдал Тео. – Он не тупой. Там что, ни одного восклицательного знака?

- Нет, ни одного, - Диего приходил в себя.

- Красиво написано, - не смог не признать Эйприл. – Дай-ка? – он выхватил письмо и посмотрел на почерк, Глен чуть заметно напрягся, но Кле вздохнул. – Нет, я такого почерка не видел.

- Еще бы ты видел, если это малявка. Ты учишься с нами, - Раппард отобрал письмо, и Жульен заметил, как Сезанну приятно видеть, что его письмо стало так дорого за какие-то секунды. Пусть Диего и не впечатлился, но послание его задело, и он не собирался смеяться над отправителем, не собирался всем рассказывать, трепать эту новость и хвастаться своей популярностью.

- Ты ответишь? – Фрэнсиса волновало главное.

- Не знаю. Что ответить?

- Ну, правду, наверное, - Фицбергер не удержался, сострил. – Ты же… Ну, по мальчикам?

- Это да…

- Ну так и напиши, что если он понравится тебе внешне, то ты будешь с ним встречаться. Это же так?

- Так, - Диего кивнул. – В смысле, почему бы и нет?

- Тебе что, только внешность важна?! – Эйприл запсиховал, Гаррет закатил глаза, но Кле было плевать, что о нем подумает этот покойник, пусть даже он был его кумиром, и сам он был готов продать душу дьяволу за одну только возможность прикоснуться к нему по-настоящему. Андерсена это задевало, эта свобода и своеволие, не смотря на кокетство.

- Я думаю, здесь дело не во внешности, - Лукас ухмыльнулся вдруг. У него на такие вещи был настоящий нюх детектива. – Он просто на самом деле нормальный, и ему стремно, что ему нравится пацан. И он хочет ТОЧНО знать, есть ли гарантии, что его не пошлют. Раз он заговорил про внешность, значит, он примерно уверен в себе, в том, что он тебе понравится. Он просто хочет знать, скажешь ли ты определенно «ДА».

- Я не знаю, - Раппард растерялся.

- Да что вы его мучаете, - хмыкнул Глен. – Какая разница? Не обязательно вообще отвечать, подумаешь, кто-то запал. Нахрена тебе нужна какая-то сопля пафосная?

- Помолчи, - попросил Диего довольно спокойно, и Глен еле скрыл улыбку, только привидения и Жульен уловили его странное, удовлетворенное выражение лица.

Лукас вырвал из руки Диего письмо, пробежался по тексту взглядом, Глен еле заметно снова напрягся, но и этот умник ничего не понял. Сезанн старался изменить почерк изо всех сил. Правда Вампадур выдал факт совсем не о почерке.

- Я бы ни за что не подумал, что это писал какой-то сопляк. Ну, реально, ни одного восклицательного знака, ни одного «ты мне нравишься», ни одного «я тебя люблю, будь моим, а я хочу быть весь твой».

Фон Фарте тупо загоготал, Лукас усмехнулся.

- Вот тебе смешно, а бывает такое. Девчонки обычно так и пишут, аж плакать хочется от смеха. А тут все в порядке. Да и длина письма… Это не записка какая-то, это письмо. И с мозгами у него тоже порядок.

- И что ты этим хочешь сказать? – Раппард поднял брови.

- Что ему НУ ТОЧНО не меньше шестнадцати. И даже не шестнадцать, - со странным злорадством пояснил Лукас, Гаррет с Одри переглянулись, подумав про шестнадцатилетнего Граната, отвергнувшего все извинения и попытки стать друзьями.

- Но семнадцатилетние и восемнадцатилетние все в нашем классе учатся. Ты хочешь сказать, что кто-то из них? Там еще из Жемчуга есть, из Гематита, из Оникса.

- Ты же говорил, что не будешь у всех подряд спрашивать? – Лукас напомнил,  потом спохватился и уставился сначала на Жульена, а потом на Глена. – Вы же сказали, что это малявка. А он не младше меня, готов поспорить.

- Значит, выглядит так, - Глен пожал плечами, выгнул бровь и посмотрел на него прохладно, мол, попробуй докажи обратное, ты же его не видел.

- Реально, - Жульен кивнул, тоже пожав плечами, невозмутимо совершенно.

- Ладно, черт с ним. Пиши ответ, Дон Жуан, - Вампадур вернул письмо Диего, и тот что-то буркнул, свернул лист, сунул его в карман.

* * *

За ужином Магда надеялась увидеть за столом, что был ближе всех к выходу, наказанных Турмалинов. Они сидели там тихие-тихие, спокойные, все в пластырях, скромные. Она вздохнула и посмотрела искоса на Нэнэ, который был вообще немного не в себе, но чем-то явно доволен. Нет, даже не доволен, а удовлетворен, довольствия на его лице точно не было.

Зато Ильза сидела тихая, как монахиня, да и одета была соответственно – в белую блузку, застегнутую под самое горло, в длинную, до самого пола черную юбку, туфли практически без каблуков. Волосы были забраны в тугой пучок на затылке, макияж смыт, взгляд опущен.

Нэнэ царапал вилкой пустую тарелку, брезгливо морщась и о чем-то сосредоточенно думая. Он себе не изменял, снова был весь в черном, но волосами постарался завесить лицо. Просто все ссадины и заклеенную пластырем переносицу не удалось замаскировать штукатуркой. То, что они откололи с учительницей музыки в его кабинете прямо на полу, возле распахнутой двери на балкон, казалось ужасным. Ужасно приятным, конечно, но ужасно аморальным в то же время.

Магда не могла понять, что случилось, она тронула бывшего воспитанника за руку, лежавшую на столе. Тут же она заметила, как Ильза стиснула зубы, но удивленно заметила и то, что Нэнэ обратил на это внимание, на выражение лица Ильзы.

- Не злись на них, они же дети еще. Глупые, потом вырастут, сами смеяться будут, им уже стыдно. Так часто бывает, ты же директор, - Магда думала, что все дело в команде идиотов.

- Да не в том дело, - Нэнэ закатил глаза, Ильза совсем уж заледенела, думая, что дело в ней, раз уж не в угоне автобуса.

- Она хочет моей смерти, - пояснил Сомори уныло, швырнул вилку и скрестил руки на груди, уставился в окно за спиной Ильзы. И зря она рискнула на него посмотреть, увидеть выражение лица, потому что директор и так чем-то странно завораживал, а такой серьезный и злой просто покорял. Или это у нее в мозгах что-то не так повернулось.

Она решилась почти буквально изнасиловать директора интерната, в котором работала… Ужас. Но он не сделал больше ни одного намека на увольнение, просто вел себя очень вежливо и учтиво, ни разу не назвал ее «шлюхой» или как-то еще. То ли это было воспитание, то ли он что-то задумал, то ли и вовсе просто был в шоке.

- Кто? – Магда поддалась на провокацию, потому что видела, как Нэнэ хочется пожаловаться.

- Мисс Бишоп, - вздохнул он так театрально и тяжко, что Ильза подавилась, закрыла рот ладонью и принялась кашлять. Сомори невольно ухмыльнулся, давя эту эмоцию, стискивая зубы и глядя по-прежнему в окно. Ильзе явно было стыдно.

А ему – нет. И вот за то, что ему не было стыдно, было стыдно.

Возможно, у него с Дитером ничего не получилось только потому, что с ним было скучно. С Ильзой, напавшей чисто по-мужски, скучно быть просто не могло, что Нэнэ провоцировало и радовало. Но у него появилась проблема покруче и похуже, чем угрызения совести.

- Мисс Бишоп?.. – Магда округлила глаза, все учителя перестали переговариваться даже очень тихо, разнося Турмалинов и поглядывая на пластырь на носу директора. Ильза тоже уставилась на Нэнэ, услышав о директрисе Стрэтхоллана.

- Она звонила мне после обеда, сказала, что у нас изменились планы, - он вздохнул. – На осенних каникулах в каком-то дурацком городе будет проводиться конкурс среди мужских школ-интернатов. Тема – имитация сюжетов прошлых веков, награда – кубок из настоящего золота.

- И что? – Магда удивилась, ведь Стрэтхоллан на такую ерунду никогда раньше не обращал внимания.

- Она хочет, чтобы Дримсвуд участвовал. Она же владеет им, может приказывать, что пожелает. И она сказала, что оплатит все костюмы, что завтра приедет и привезет двух преподавателей по фехтованию и строителей, через неделю они должны будут поставить здесь конюшню. Я ненавидел эту дурацкую традицию! Я терпеть не могу лошадей и фехтование, а она уже все решила!

- Почему ей вдруг взбрело это в голову? – Ильза удивилась, оба на нее зыркнули страшными глазами.

- Я думаю, она просто хочет испытать тебя, - Магда улыбнулась, погладила Нэнэ по плечу. – В роли директора. А еще Дримсвуд сможет получить звание. Это же важно для репутации, пока мы ничего запоминающегося не сделали. И что это будет за конкурс?

- Она рассказывала мне с таким восторгом, - Нэнэ закатил глаза. – И я, в принципе, тоже люблю средневековье, все такое, ролевые игры, турниры… Все это будет за городом, недалеко от двух больших отелей. Три интерната вместе с нами, если мы согласимся и подпишемся, всех разместят в отелях. А площадки и декорации будут там, в чистом поле, так сказать.

- И что тебя смущает? Почему не попробовать? Раз уж преподаватели будут, на лошадях ездить можно научиться. Тем более, не все же будут участвовать в постановке? Это же постановка?

- Да, что-то вроде спектакля, только масштабного и долгого. Очень долгого, - Нэнэ облизнулся медленно, прикусил губу и уставился снова в окно, выгнул бровь.

- Ты не уверен, что получится?

- Я уверен, что мы победим, - вдруг хмыкнул он. – Но я не знаю, какую тему выбрать. Король Артур и рыцари его дебильного круглого стола уже заняты, Троя – тоже. Что еще может быть? Просто тему не придумать, а надо что-то жутко эпичное. Мисс Бишоп сказала, что я и сам прекрасно знаю, какой сюжет можно взять.

- Раскрою тебе секрет, - Магда улыбнулась. – Когда она так говорит, это значит, что она сама понятия не имеет, что нужно делать. И что ты решил?

- Я еще ничего не решил, я рылся в интернете и искал самые эпичные сражения.

- Там обязательно должна быть война?

- Обязательно, там будут две крепости, между ними надо будет что-то изобразить. Черт… Ничего в голову не лезет, даже учебник истории вспомнить не могу никак. Викинги – бред собачий, тут викингов днем с огнем не найти, - он хмыкнул, посмотрев на ряд столов перед собой.

И тут его вдруг осенило.

- Точно! Битва за Орлеан! – глаза у Нэнэ так сверкнули, что Магда ему тут же поверила насчет победы в конкурсе. – Только, блин… - он сразу сдулся, и все удивились, даже учительница истории, которая только собиралась предложить этот эпизод из истории Франции.

- Что не так? – Магда подняла брови.

- Жанна Д’Арк не так, - Сомори хмыкнул и все же злобно принялся кромсать кусок хлеба, кроша его пальцами и пытаясь хоть что-нибудь придумать. – У нас же МУЖСКОЙ интернат, где я Жанну Д’Арк найду. Потому, наверное, никто и не выбрал это до нас. Черт…

- А учителя не могут участвовать? – Ильза решил предложить себя.

- Могут, но… - до Нэнэ дошел ее намек, и он чуть не подавился словами. – Мисс Ибас, только не говорите мне, что вы умеете драться на мечах, хотя бы деревянных или пластиковых.

- Не умею, но можно же научиться, - она буркнула.

- И умеете ездить на лошади?

- Учиться никогда не поздно, - повторила она.

- И волосы отрежете? – Нэнэ давил на самое дорогое, рассматривая ее длинные волосы, убранные в пучок. Волосы были роскошные, и их было жалко даже ему.

- Ну…

- И еще один факт, - Нэнэ решил добить, Магда напряглась, предвкушая что-то неприятное, точно в его репертуаре, а учительница истории уже заранее поняла, что он скажет. – Жанна Д’Арк была девственницей, - он хмыкнул и в упор уставился на Ильзу.

- Нэнэ, - с нажимом произнесла Магда, намекая, что это немного переходит границы вежливости.

- Что? Я имею в виду только то, что очень сложно играть то, что уже не помнишь, - еще ехиднее процедил он, а Ильза спорить не стала. Она ухмыльнулась, подняла совершенно спокойный взгляд. Видно было, что его-то все устраивало в ней.

- И что же вы будете делать, мистер Сомори? Где вы в мужском интернате возьмете девственницу на роль Жанны Д’Арк?

- Я подумаю.

Гаррет, слушавший эту околесицу, вдруг придумал.

- Как насчет Эйприла? Из Турмалинов который, пушистый такой, с челкой на один глаз. Он, как бы тебе сказать, очень девственник, да и вообще…

- Или Фрэнсис, - Одри пожал плечами. – Хотя, нет, он уже нет. Глен?

- Жанна Д’Арк была блондинкой. Ну, или русой, но точно не шатенкой и не брюнеткой, - Андерсен фыркнул, настаивая на кандидатуре Кле. – И у нее была коса. Изначально.

- «Она» будет точно не из Турмалинов, - тихо отозвался Нэнэ, но Магда услышала и решила, что это часть наказания провинившейся команды. – Они будут играть, обязательно, потому что в их команде полно старшеклассников, но на главную роль я никого оттуда не возьму.

Ильза смотрела вдоль одного ряда учеников, сидевших за столами, Магда – вдоль другого, выискивая взглядом хоть кого-нибудь, похожего на святую крестьянку.

- Нашел, - Нэнэ округлил глаза, уставившись на стол Гранатов. – Все, мы точно победим, только уговорить осталось.

- Уговаривать-то зачем? Вы же директор, - снова влезла Ильза.

- Я же не садист и не тиран, - Нэнэ пожал плечами.

«С этим я бы поспорила», - подумала учительница, но вслух не сказала.

- Я просто предложу им заняться этой темой, а ему – сыграть Жанну Д’Арк. Магда, как думаешь, получится?

- У него или вообще?

- Вообще.

- Думаю, да.

- Если получится у него, то получится вообще все, - заверил Одри. У него была какая-то своя симпатия к туповатому парню, который умудрился отшить Лукаса вежливо, без ругани. И именно на Рудольфа Нэнэ смотрел.

- И правда, похож, - Гаррет хмыкнул. – Коса эта, весь в веснушках.

- У него и веснушки есть? – шепотом удивился Нэнэ, глаза у него засверкали. Он с облегчением отметил, что все принялись обсуждать идею, и никто его реплику не услышал.

- Есть, - успокоил Одри. – Только вот ему всего шестнадцать. Ну, почти семнадцать. Рудольф Энсор, команда Гранатов, интересный такой весь из себя. Странный немного, но это даже в тему будет. Только Жанне-то, насколько я из учебника помню, было девятнадцать или восемнадцать.

- Не суть важно. Ему всего шестнадцать? Не верю, - Нэнэ удивился опять.

- Выглядит старше, высокий еще, к тому же. Да уж, как его уговорить…

- Меня намного больше волнует не то, как я его заставлю на лошади носиться, как он будет тут деревянным мячом размахивать, а как заставить его волосы обрезать…

- Зачем? – Одри ужаснулся почти незаметно, потому что для него прическа была святым. – Такие красивые. Мне бы такие, - он вздохнул, потому что при жизни никогда особым качеством волос похвастаться не мог, а вот Рудольфу было, что показать. Жесткие, светло-русые, с рыжим оттенком локоны хоть и были вечно стянуты резинкой, но не секлись совершенно.

- В том и прикол весь. Вы представьте. Мы точно победим, если он прямо там, на каникулах, на этом конкурсе их отрежет. Они просто не смогут не отдать нам этот кубок, а то я их сам покусаю, - Сомори разгорячился, не отрывая от Рудольфа взгляда. – Волосы отрастут, а вот кубок – это и правда потрясающе, мисс Бишоп меня так зауважает, что вообще…

Гаррет незаметно наклонился к Боргесу, чтобы Нэнэ не увидел, и шепнул ему на ухо.

- Только он прав, Жанна Д’Арк была девственницей…

- А он – нет? – Одри сначала забыл и только потом уловил, что сделанное не исправить.

- Ну, если не считать того, как он страстно отдавался Вампадуру на мельнице, то он точно девственник.

- Мне кажется, что это в самом деле был сон. У него же даже почти воспоминаний никаких нет, ничего не болит, - Боргес принялся спорить.

- Ну, если это и был сон, то очень реальный, галлюциногенный даже.

- Я думаю, без разницы, морально он просто одуванчик.

- Помнится, я читал книгу с названием «Развратная девственница», - хмыкнул Гаррет. – А тут наоборот – невинная шлюха. По твоей логике можно спать с кем угодно и сколько угодно, но если ты тупой и наивный, как пенек, то официально считаешься девственником.

- Убедил, - Одри вздохнул. – Но я все равно считаю, что это было то же самое, как если бы ничего не случилось.

- Что вы там шепчетесь? – Нэнэ на секунду обернулся, сделал вид, что просто тряхнул волосами, чтобы никто не заметил его разговоров с пустотой.

- Ничего, мы тебя поддерживаем. Он – отличный вариант.

Лукас заметил, что предмет его раздражения перестал болтать с соседями по команде и вдруг уставился в окно, округлив глаза и чуть приоткрыв рот. Вампадур тоже оглянулся, но ничего там не заметил, зато Одри проследил взгляд Граната и вытаращил глаза.

- Гаррет…Ты тоже видишь это?.. – он уставился на кривляющуюся фигуру с крыльями и нереально длинным острым носом, как хоботок у бабочки. Фигура была не больше, чем расстояние от запястья до локтя, а Нэнэ и учителя как-то перестали следить за выбранным воспитанником.

- Такое ощущение, что мы ели грибы, - заметил Андерсен и отправился мимо столов к тому самому окну  первым.

- Это какое-то дьявольское место, честное слово. Стрэтхоллан отдыхает, там-то хоть только привидения живут, а не всякая дрянь, - пробурчал Одри, топая за ним. Странная фигурка испарилась, будто пройдя сквозь решетку на окне и сквозь стекло. Лукас нервно дернулся и вскочил следом за Рудольфом, который метнулся с подносом на выход, швырнул его на большой стол и, не тормозя, вылетел в коридор.

- Ты куда? – удивился Фон Фарте, уставившись на белобрысого, которого почти не смущал его подбитый глаз. Из багрового он начал превращаться уже в фиолетовый, и это веселило. А еще жутко болел язык, о чем сообщил его неожиданный «акцент».

- Прогуляюсь, - Лукас больше не услышал ни одного вопроса на тему «Куда прогуляешься?»

Одри с Гарретом застали Граната за любопытным занятием гораздо раньше и видели, как он пытался поймать страшную штуковину, прыгая на заднем дворе интерната и размахивая руками. Но крылатое чудовище будто издевалось, уворачиваясь и еле слышно хихикая. Одри приложил ладонь ко лбу и закрыл глаза.

- Мне это снится.

- Пикси существуют, - обрадовал его Гаррет, наблюдая за тем, как «бабочка» с человеческим телом разогналась, взлетев вверх, а Рудольф уставился ей вслед, так же резко задрав голову. И тут существо будто подбили, оно врезалось прямо в землю и исчезло, оставшись блестящей пылью.

Лукас подоспел только к этому моменту, когда оба привидения уже стояли над севшим на землю парнем и переговаривались, советуя ему, как лучше копать и в каком направлении. Слава богу, Рудольф их не слышал, иначе свихнулся бы – пикси, гномы, привидения. И все это в интернате, в который приехал именно он, что за невезение?

- Ямку копаешь?.. – уточнил Вампадур, подняв брови, выгнув одну и поморщившись от боли. Синяк обещал стать красивым и долгоиграющим – на полмесяца, как минимум.

- Да, - Рудольф отозвался логично, пытаясь разрыть не только траву и песок, но и дальше. Гаррет внимательно смотрел в ямку и вдруг заорал.

- Ноги, смотри, ноги!! – он потряс Одри за плечи, и Боргес тоже глянул, увидел две длинные зеленые ноги тоньше карандашей, быстро уползающие в глубь земли.

- Если бы я не был мертв, я бы отключился, - тихо сообщил он. – Меня даже после прихода так не разносило, я такого не видел. Это же как надо обдолбаться…

- Ты просто ошибся интернатом, - фыркнул Гаррет. – И я тоже.

- Как кошки? – Лукас не удержался.

- Нет.

- А чего так?

- Я же не кошка.

Гаррет услышал это и улыбнулся.

- Это он скромничает. Он та еще кошка… Это же надо – отхватить главную роль в постановке нашего зануды готеныша, видеть всякую волшебную дрянь, да еще и такого парня иметь.

- Он ему не парень, - Одри спорил из принципа, но мысленно согласился.

- Это временно, - Андерсен отмахнулся.

- Ты мне лучше скажи, какого черта ты делал в раздевалке, - наконец решился Боргес спросить, и он заметил, как Гаррет изменил выражение лица на слишком холодное.

- О чем ты?

- О том, что ты целовался с ним. Ты мертвец, а тебе на месте не сидится. Что ты лезешь к живому?

- Нельзя, что ли?

- Зачем?

- Какое тебе дело?

- Ну скажи, что тебе, жалко, что ли? Я никому не разболтаю. Даже Нэнэ.

- Тебя просто не касается, зачем я к нему лезу. Это мое дело. И его, может быть, но вообще – мое.

- Ты пугаешь меня, - вдруг выдал Одри, прищурившись.

- В каком смысле?

- Обычно ты на вопросы «зачем» и «почему» отвечаешь что-то, типа «мне так хочется», «потому что я так хочу», «а почему бы и нет».

- Люди меняются, - философски выдал Гаррет, но посмотрел куда-то в сторону и ухмыльнулся.

- Да, но не после смерти же.

- Почему нет?

- Потому. Не знаю. Но тебе бесполезно меняться, ты труп. Нет, у трупа есть тело, хотя бы, а ты просто привидение, очнись.

- Я в адеквате, расслабься, - заверил Андерсен. – И не лезь в мою личную жизнь, ладно?

- Ты доведешь его, я чувствую.

- Ты бесчувственный, ты же тоже труп, так что не ври. И мне лучше знать, что мне делать. Здесь, в этом крысятнике, который Нэнэ разводит, нет никого, кто был бы его достоин. Только поэтому я рядом и не хочу, чтобы его кто-то трогал.

- Ох, какой пафос. Это с чего же он такой невероятный, а? Что в нем такого?

- Ты просто не знаешь человека, так что не суди. И не смей сказать ему, что я говорил.

- Как прикажете, босс, - Одри передразнил и хмыкнул. – Привидение влюбилось в юное мясо.

Гаррет не удержался и кровожадно улыбнулся. В этом была томная расслабленность хищника, обаяние зомби и уверенность в том, что от него не уйти. Ведь даже если Эйприлу все это надоест, и он покончит с собой, уж тогда Гаррет точно навеки будет с ним, будет преследовать его. У Кле, кажется, просто нет выбора, но он и в такой ситуации умудряется закрываться от Гаррета, не впускать его слишком сильно, не подпускать близко.

- Помнится, ты со мной не разговаривал, - ехидно заметил Лукас, пока Рудольф отряхивал руки, поднявшись, и смотрел на забившуюся под короткие ногти землю. Придется руки не просто мыть, а долго держать в набранной в раковину мыльной воде, иначе так и будет ходить с этой черной полоской под ногтями.

- Ты поразительно наблюдателен, - улыбнулся он, все равно не посмотрел на Турмалина и пошел обратно, в интернат, раз уж не удалось поймать страшилку с крыльями. Лукас тащился за ним до крыльца, потом по коридору, даже возле раковины в туалете, пока парень мыл руки, стоял рядом и давил на мозги.

- Я просил за мной не ходить, - напомнил Рудольф, чувствуя себя совсем не в своей тарелке.

- Мне плевать, что ты просил. У нас свободная страна, где хочу, там и стою, куда хочу, туда иду.

- Я не спорю, - парень пожал плечами. – Почему ты так странно говоришь?

- Как «странно»? – Лукас удивился одновременно двум вещам – самому вопросу и тому факту, что Рудольф с ним заговорил.

- Как будто воды в рот набрал, - Энсор на него уставился в упор, отряхнув руки от воды и вытирая их о штаны.

- Из вежливости спрашиваешь? – Лукас прищурился. Он ненавидел, когда разговаривали из вежливости, без настоящего интереса, он просто забыл, что Гранат туповат сам по себе и не способен на хитрости светских львиц.

- Что?

Лукас вздохнул.

- Язык проколол. Нас на обед не пустили из-за автобуса, вот и проколол.

- Покажи?

Вампадур поражался этой непосредственности, ведь только что Рудольф с ним и рядом стоять не желал, но, видимо, смирился. Он высунул кончик языка, в котором красовался черный шарик с картинкой и малюсенькими стразами.

- Красиво. Очень болит? – парень посмотрел внимательно, потом поднял взгляд на Лукаса. Тот спрятал язык обратно, облизнулся и пожал плечами.

- Терпимо. Так ты простил меня за то, что я сказал?

- Я не обижался, - Рудольф застонал даже, отвернувшись и закатив глаза. – Сколько еще раз тебе повторить?

- Тогда не избегай меня. Или ты меня не простил и прощаешь сейчас, или ты меня уже простил и не избегаешь.

- Зачем тебе это? Так волнует? Ты что, религиозный такой, спасение души волнует? – Рудольф попробовал пошутить, но вышло не в тему, потому что Лукасу и самому не нравилось, как его задевало это равнодушие. То есть, он же сам хотел отдалить этого сопляка, чтобы он к нему не лез, чтобы не надеялся ни на что… А теперь Лукас сам пытается с ним сблизиться, не зная, зачем. Просто ему очень этого хочется, это за гранью объяснимого.

- Просто не хочется, чтобы меня игнорировал кто-то, с кем у меня был секс, - Лукас к нему шагнул чуть ближе, Рудольф отодвинулся, а потом так же непосредственно, как обычно, поднял светлую челку Турмалина, протянув руку. Лукас постарался не вздрогнуть.

- А что с глазом?

- Эйприл врезал. Ну, утром. Мы немного… - он воспользовался возможностью и подвинулся очень близко. – Повздорили, - шепотом закончил, тряхнул волосами, так что Рудольф убрал руку, и челка снова завесила глаза, их стало видно очень относительно. Багровое пятно на месте удара все равно осталось заметным.

- Кто такой Эйприл?

- Ну, такой, с накрашенными ногтями, вечно ходит с наушниками. Он тогда привязался к тебе, когда ты Глену записку передавал.

- Понятно. А вот это больно было делать? – почему-то Граната так и тянуло потрогать чужое лицо. Оно привлекало, хоть даже он и хотел игнорировать Лукаса, просто не обращать на него внимания и не навязываться. В конце концов, хоть он и не был обижен, ему все еще было стыдно за то, что случилось, и за то, что это не понравилось Лукасу. Сколько бы он ни говорил, что врал, стыд не проходил.

Вампадура начало трясти. Как можно трогать того, кто тебе безразличен? Или этот парень действительно тупой? Или просто пытается скрыть, что Лукас ему все же нравится? Что с ним?!

- Не больнее, чем прокалывать язык, - он вздохнул, когда Рудольф тронул указательными пальцами шипы под его скулами. Парень улыбнулся глупо, заинтересованно уставился сначала на один, потом на другой, а потом осторожно покрутил их. Лукас перехватил обе руки, откинул их.

- Извини, - Рудольф сразу опомнился. – Просто интересно было, почувствуешь или нет, - попробовал он оправдаться.

- Разрешения надо спрашивать.

- Извини, - парень привычно принялся каяться. – Больше не буду.

- Ты сам говорил, что извинения должны быть искренними.

- Но я искренне извиняюсь.

- Ну, решать тому, перед кем извиняются, согласись? Когда достаточно искренне будет, тогда прощу. Ты нарушил мое личное пространство.

- Что?

- Извинись за то, что отказывался со мной разговаривать.

- Извини.

- Нет, по-настоящему извинись.

- По-настоящему извини, - тупо повторил Рудольф, и только потом до него дошло. – Но я все еще не хочу с тобой разговаривать.

- А сейчас ты, вроде как, молчишь… - Лукас закатил глаза.

Рудольф открыл рот и снова закрыл, попавшись.

- Слушай, ты же гомик… В смысле, любишь мальчиков, все такое. По тебе даже видно. Так что извинись, как вы это умеете.

- Что?

- Не надо делать вид, что тебе тогда не понравилось.

- Я вообще не знаю, было ли это на самом деле. У меня нет доказательств, - Рудольф покачал головой. – И у тебя тоже нет.

- Зато я знаю, что одновременно разным людям один и тот же сон не может сниться. И ты это любишь, не надо врать.

- Зато тебе не понравилось, ты сам сказал. Я вообще не хочу об этом говорить. Я пойду, ладно?

- Нет, не ладно, - Лукас поймал его за предплечье и остановил. – Почему ты не хочешь об этом говорить? Стыдно, да?

- Да, потому что ты тогда сказал, что…

- Да забудь ты, ради бога, что я говорил! Я хотел тебя обидеть, а сейчас уже не хочу, сейчас я думаю по-другому. Я и тогда так не думал.

- Ты хочешь сказать, что тебе понравилось?

«Ненавижу, когда из всего монолога это пугало вычисляет то, что нужно», - подумал Вампадур мрачно.

- Тебя это волнует? Ты так хочешь, чтобы мне понравилось? – выкрутился он.

- Если это был не сон, мне было бы легче, если бы тебе понравилось. Потому что если в самом деле нет, то очень стыдно.

- А если понравилось, то не стыдно?

- Ну, не в таком смысле… - Рудольф улыбнулся, начал неудержимо краснеть.

- Я половину не помню. Но думаю, мне нравилось.

- А я знаю, почему ты наврал, что не понравилось, - загадочным голосом выдал Гранат. Лукас хмыкнул полувопросительно, и парень тут же пояснил. – Потому что ты нормальный, и тебе было стыдно, что ты такое сделал, и тебе понравилось. Но я же тоже нормальный, я правда ни о чем таком не думал. Так что можешь не волноваться, я же никому не собирался говорить, таким не хвастаются. Никто не узнает. Все, ладно, теперь я не обижаюсь, я понял, - он улыбнулся шире.

- Ты же говорил, что не обижаешься?! – Лукас возмутился.

- Ну, да. Я имею в виду, что теперь я ТОЧНО не обижаюсь, я все понял.

- Господи, как с тобой сложно, - Лукас свел глаза в кучу, к переносице, потом закрыл их и попытался успокоиться.

Дверь туалета распахнулась, и старший Гранат вздохнул расслабленно.

- Наконец-то я тебя нашел, - он шагнул к Рудольфу, схватил его за руку и потянул за собой. У Лукаса был такой вид, будто у него из постели в самый классный момент утащили девчонку, и старший Гранат, который был с ним в одном классе, опомнился. – Привет. Лукас, да?

- Да. А ты, по-моему, Анжело, - вспомнил Вампадур и двинул бровями, хмыкнул, окинув его взглядом. Парень кивнул, одарил его таким же взглядом и потянул Рудольфа за собой.

- Тебя директор звал, Магда уже весь интернат обшарила. Сюда же она не пойдет. Давай, дуй, он сказал, что это важно, - он выпихнул Рудольфа в коридор и пошел за ним. Лукас подумал, что кое-кто ну ОЧЕНЬ любит мешать людям строить отношения и личную жизнь.

Одри тоже чертыхнулся, он же просто не мог упустить разборок этих двоих, это был его личный сериал, без которого жить становилось скучно. Гаррет умотался куда-то один, и Боргес догадывался, что это «куда-то» находится неподалеку от Эйприла. А ему было скучно, и он надеялся, что Лукас решится поцеловать туповатого Граната хотя бы просто в край губ, чтобы не было больно его проколотому языку. Но мерзкий старший Гранат и это испортил. Будь в Дримсвуде актуальна традиция капитанства, он непременно был бы капитаном. Анжело Мэлоун просто лопался от зависти, что у всех были какие-то отношения, кроме него. В команде он был самым старшим, ему оставалось чуть больше двух недель до восемнадцатого дня рождения, а общаться было не с кем. Не лезть же в другие команды, а малолетки его не слишком прельщали, хоть порой и веселили. Бесило то, что даже противный плакса Фицбергер о котором знали все, завел себе кучу друзей, которые хоть и не носили его на руках, хоть и не показывали свою приязнь, но за него набили бы морду кому угодно.

Насколько он понял, белобрысый Турмалин с диким количеством пирсинга и азиатским разрезом глаз что-то планировал насчет глупышки Энсора. И это тоже раздражало, но теперь уже в смысле совести. Рудольф был нормальным, просто туповатым, и это делало его похожим на голубого, а этот Вампадур явно питал страсть к мальчикам. Как бы все это не зашло в постель…

Турмалины вообще бешеные, это же надо было додуматься – УГНАТЬ интернатский автобус и чуть не утопить директора.

От кабинета директора он отошел только тогда, когда дверь за Рудольфом закрылась, и Мэлоун посчитал свой долг исполненным. Хотелось зайти в душ перед тем, как идти спать, до звонка на отбой и закрытия входной двери еще оставалось время, а ему не хотелось сидеть и слушать треп малолеток. Не хотелось и читать.

Одри гулял за ним следом, сунув руки в карманы штанов и чуть ли не насвистывая. Несмотря на свой возраст, старший Гранат был невысоким, всего сантиметров сто семьдесят или сто семьдесят пять, но не выше, это точно. И фигура у него была пусть даже немного костлявая, но не такая «долгая», как у того же Глена. Сезанн если складывал голые ноги друг на друга перед сном, когда читал, лежа на спине, то Раппард засматривался, и его на этом ловил Фон Фарте, ржал и подкалывал на тему голубизны. А вот Анжело такого эффекта не произвел бы, модельных параметров в нем не наблюдалось, просто какая-то компактность. Не было и хрупкости с изяществом, как у Фрэнсиса.

Да, он был компактный и с острыми чертами лица, как у лисицы, но не в хорошем смысле, не в симпатичном, а в обратном. Волосы явно когда-то были осветлены мелированием, отпущены до плеч. Ни жесткости, ни прочности там точно не было, так что Боргес даже немного проникся солидарностью. У него волосы были абсолютно такие же.

Нэнэ разговаривал с Гранатом и одновременно любовался го внешностью, столь подходящей для инсценировки. И его радовало, что парень округлил глаза от удивления, услышав такое предложение, мигом согласился, только засомневался насчет своих способностей. И Нэнэ его успокоил, убедив, что на лошади ездить научат, на муляжах мечей драться – тоже, а изобразить девчонку… ну разве парень не сможет изобразить девчонку, которая изображала парня? Не смешите.

Сомори уже собирался его отпускать, сообщив, что в субботу всех соберет в актовом зале и насильно заставит посмотреть фильм, поставленный на эту тему, чтобы воспитанники хотя бы имели представление о том, что от них требуется, но у него вдруг закружилась голова, и он не договорил.

- Мистер Сомори?.. – Рудольф удивился, когда директор вдруг замолчал и поднял руку ко лбу, будто у него закружилась голова. Нэнэ сел в кресло и закрыл глаза, поморщился.

- Все в порядке. Мигрень, - он соврал машинально, привычно уже, потому что почувствовал жуткий упадок сил. Кто-то из покойных дружков явно решил пошалить, что стоило ему, как батарейке, немалых затрат.

- А, ясно. Извините, - Рудольф смутился.

- Не извиняйся, что ты, - Нэнэ был такой душка, что парню казалось невероятным, что он слышал утром. ЭТОТ человек орал так, что тряслись стекла в окнах? Он же был просто нежным лебедем, о чем эти завистники говорили? – В общем, у меня все. Я очень рад, что ты согласился, завтра не проспи.

Завтрак в субботу собирались пропустить многие, хоть он и был позже, чем в обычные дни, но если пропустить завтрак, можно и не услышать объявление про коллективный просмотр фильма.

- Спасибо, - Рудольф поблагодарил еще раз за то, что выбрали его, чуть ли не сделал реверанс и отошел к двери, открыл ее, вышел, не поворачиваясь спиной, закрыл дверь. Нэнэ подумал, что приятные люди на свете еще не перевелись.

- Гаррет, - вдруг его лицо перестало быть добрым, улыбка стерлась.

- Что? – Андерсен уже насмотрелся на Эйприла, который заснул рано, как всегда, и тусовался в невидимом состоянии в кабинете директора. Нэнэ не ожидал увидеть его так скоро.

- Я думал, это ты там что-то делаешь. Я за целый день так заколебался, что это просто издевательство.

- Я ничего не делал.

- Одри? Он вообще никогда ничего не делает обычно, - Нэнэ не поверил.

- Если здесь больше нет привидений, то это он, - Гаррет хмыкнул. – Хочешь, я пойду и посмотрю?

- Как хочешь, - Нэнэ вздохнул. – Все равно я уже иду спать, сил никаких нет. Пусть хоть на ушах ходит, только бы уши не материализовал, а то на каникулах не на турнир поедут все, а на сороковой день после моих похорон.

- Забавно. Интересно, а ты с нами останешься, или мы все исчезнем без тебя? – задумчиво протянул Гаррет, ноги которого даже не были видны, напоминали черный клубящийся туман. Так было эффектнее, но заметно, что он немного не живой.

- Думаю, исчезнем, - Сомори вздохнул и вышел из кабинета, выключив свет.

- Сладких снов. Закрой дверь на ночь, а то мало ли, вдруг к тебе в постель заберется какая-нибудь нимфа?..

- Очень смешно.

* * *

Боргес тоже подумал о том, что слишком редко пользуется возможностью пошалить, в отличие от Гаррета, который этим злоупотреблял от души. И Одри занялся именно тем, что решил слегка отомстить старшему Гранату за то, что он испортил момент интима между Рудольфом и Лукасом. Ведь Одри так хотелось на это посмотреть, он голосовал бы за них, будь это реалити-шоу по телевизору. Весьма забавно было порой смотреть тому же Дитеру, как мобильник Нэнэ поднимался в воздух и отчаянно пищал. Одри проявлялся только потом, и становились видны его пальцы, жмущие на кнопки, отправляющие какое-то слово на «короткий номер»…

В общем, Анжело ему все испортил, да еще и заманчиво тряхнул юбкой, если выражаться образно. Нельзя же испортить настроение привидению и уйти в большую, пустую душевую в гордом одиночестве. Это просто слишком заманчиво.

Даже чересчур, если речь идет о человеке, который умер на рассвете своей молодости и вот уже десять лет не мог прикоснуться ни к одному живому существу.

Анжело выматерился, когда что-то щелкнуло за спиной, вспыхнуло, и в душевой вдруг стало темнее на одну из шести ламп. Лампы были не длинные и голубые, как в Стрэтхоллане, ведь Нэнэ прекрасно помнил, как ненавидел этот жуткий свет. Лампы были маленькие и круглые, но тоже светлые. Гранат закрутил краны, протянул руку и взял полотенце, намотал его вокруг бедер.

- Очень смешно, - громко сообщил он, думая, что кто-то просто выключил свет. Пол был весь мокрый, и он боялся поскользнуться, поэтому переступал аккуратно, на цыпочках, одной рукой придерживая края полотенца, а второй вытерев нос, с которого капала вода. Нос у него был козырный – вздернутый, но длинный. – Кто здесь? – он выглянул из-за матовой стенки, за которой обычно можно было скрыться и не показываться, если не хотелось светить своим телом. Бывали же скромники. Он к таким не относился, но предпочитал не красоваться при всех, а потому даже ночью стоял за этой стенкой.

В душевой никого не было, на полу лежали осколки лампочки, будто она не просто перегорела, а ее кто-то разбил.

Анжело невольно вздрогнул, заметив, что в помещении неестественно похолодало. Он же только что стоял под душем, почти под кипятком, шел пар, и пальцы до сих пор выглядели, будто обгоревшие, распарившись от жары. По телу пошли мурашки, вода, стекавшая с мокрых волос по позвоночнику, тоже стала холодной и неприятной.

Одри понравилось шалить, и он не заметил появившегося рядом Гаррета.

- Ку-ку, как дела? – Андерсен просто издевнулся, задав этот тупой вопрос. Он и так видел, как у Одри были дела. – Что ты над ребенком издеваешься?

- Ребенок все мне испортил, Вампадур почти решился забить на свою нормальность и поцеловать нашего тормоза, но этот вот… - Одри кивнул на «этого вот». – Явился и утащил его к Нэнэ. Что ему надо было?

- Ну, насчет спектакля.

- А, понятно. Но все равно, никто не просил. Рано или поздно сам бы пришел.

- По-моему тебе просто скучно, - протянул Гаррет загадочно, двинул бровями. И Боргес знал, что это правда, просто не хотел признаваться.

- Нет, не скучно. Посмотри, какая татушка, кстати, - он подошел к ничего не подозревавшему Гранату сзади, и пока Анжело оглядывался, пальцем зацепил край его полотенца спереди, потянул его вниз. Мэлоун заметил не сразу и подхватил полотенце тоже не сразу, так что Гаррет успел увидеть и признать, что идея неплохая. В районе аппендикса, рядом с тазовой косточкой у старшего Граната была родинка. Просто черное пятнышко, к которому мастер пририсовал крылышки и усики, как у бабочки. Под родинкой, превратившейся в насекомое, припала к «земле» кошка, смотревшая на эту бабочку. Татуировка была маленькая, Анжело обычно закрывал ее одеждой, но сейчас привидения рассмотрели.

- Сексуальненько... А как насчет похихикать? – Андерсен протянул руку и прижал ладонь к длинному зеркалу в углу, где помимо основных раковин, что стояли в середине душевой, было еще четыре. Анжело округлил глаза, застыв и не замечая, что в помещении уже совсем холодно, и его дыхание вырывается если не клубами пара, то маленькими облачками. Зеркало на его глазах затуманилось, побелело и почти покрылось инеем.

Нэнэ, уже растянувшись на кровати, застонал, закрыв лицо руками. Голова болела нещадно, даже таблетки не помогали, и он уже не мог дождаться, когда привидения перебесятся.

Выражение лица Анжело стоило того, чтобы помучить «батарейку». Гаррет просто чуть не разрыдался, наблюдая за его округлившимися глазами и приоткрывшимся ртом, из которого вырвался такой сорванный и нежный вздох, что он напоминал почти стон. Мэлоун заскулил, закрыв рот рукой и шарахнувшись, когда на замороженном зеркале вдруг чей-то невидимый палец вывел «Здравствуй».

- Блин, ты дебил, - Гаррет с шипением выдохнул.

- Чего это я дебил-то?! – возмутился Боргес, который и выводил это на зеркале.

- «Здравствуй», блин. А чего сразу не «Добрый вечер»? Благородный ты наш.

- Черт…

Анжело передернулся, схватил одежду, которая висела на крючке, и метнулся к двери, чтобы вылететь в коридор и согреться, избавиться от ощущения, будто попал в триллер. Но Гаррет любезно дверь подержал. Правда в обратную сторону, не позволяя ее открыть и просто привалившись к ней спиной.

Анжело заныл, дергая ручку и косясь на зеркало, где «Здравствуй» замерзло и исчезло, зато ниже появилось еще более кошмарное: «В смысле, привет».

- Я сейчас описаюсь от смеха, - Гаррет затрясся, хихикая и жмурясь. – Ты бы еще смайлик нарисовал.

Одри подавился смешком, протянул руку, и Анжело не понял ничего. Рядом с «привет» появилась одна вертикальная линия, рядом - почти параллельная ей вторая линия… Когда под ними лихо провели дугу вместо улыбки, Мэлоун отключился и сполз по двери. Гаррет на это посмотрел широко открытыми глазами, поднял взгляд на умиравшего от смеха приятеля и уточнил.

- Я когда-нибудь говорил, что Нэнэ нас пришибет рано или поздно? Кто его теперь потащит в комнату? Он замерзнет и простудится, а мы потом виноваты.

- Это все ты со своими смайликами! – психанул Одри, тоже думая, что им делать.

- Ага, я, как же. И это ВОТ ЭТОТ человек мне говорил, что нельзя издеваться над живыми. Сам-то…

- Это все ты!

- Конечно, надо же на кого-то все свалить…

- Но согласись, глаза он забавно закатил.

- Это да.

* * *

Диего подошел к Глену после звонка на отбой, отдал ему свернутый лист нежно-сиреневого цвета. Он даже решил взять эту красоту у учительницы литературы, которая раздавала цветные листы для красивых сочинений. Правда раздавала она их малышне, а Диего объяснил все тем, что хотел над кем-то подшутить. Учительница не одобрила, но листы дала, даже не один.

Сезанн замер, он лежал под одеялом, закрыв им ноги, и листал журнал.

- Отдашь это тому идиоту, ладно? Или скажешь, наконец, кто это был? – Раппард прищурился, а Глен протянул руку и взял письмо. Его аж затрясло от желания его побыстрее прочесть, но он удержался и даже вида не подал.

- Не скажу, - он усмехнулся. – Так не честно, он же просил. Отдам завтра. А ты так шустро ответ написал, я смотрю, - Глен двинул бровью, и Диего невольно смутился, чуть выдвинул нижнюю челюсть, перекатил жвачку во рту и пожал плечами.

- Вы же все так психику треплете, что попробуй не напиши.

- Мне просто было интересно, что он ответит потом, - Фрэнсис оправдался. Это он надавил на Раппарда, и тот не смог отказать. Эйприлу было почти все равно, Лукас просто злился на старшего Граната, а Тео задал волнующий Глена вопрос. Сезанн его мысленно даже поблагодарил.

- И что ты там ему написал? Может, прочтешь для нас вслух?

- Ага, сейчас, уже бегу. Трибунку мне подгонишь?

- Зануда, - Фон Фарте ничуть не обиженно хмыкнул. – Ты написал там кучу пошлостей, злобный педик?

Что странно, Тео не перестал относиться к приятелю, как к крутому парню. Ведь иметь девчонок – круто. А если ты имеешь парней, значит, ты еще круче, чем обычные парни, которые имеют девчонок?.. В общем, разница между тем же Эйприлом и Диего просматривалась отлично.

- Конечно. Написал ему список требований, типа «ноги побрить, одеколон выкинуть и купить духи, желательно сладкие, называть меня «мой тигрик» и без вопросов сосать, когда прикажут», - заверил его Диего, закатывая глаза и залезая на свою полку.

Глен засмеялся, Фрэнсис подхватил, даже Лукас улыбнулся, но никто не понял, что смех-то у Глена был истерический, нервный. Еще бы, услышать такое от человека, к которому испытываешь определенные нежные чувства, и которого хочешь получить в собственное пользование.

- Болит твой язык? – осведомился Раппард, и Сезанн незаметно вздрогнул.

- Не то чтобы болит… - он перевернул страницу журнала, придержав за краешек, посмотрел на обратную сторону, пробежался по ней взглядом, и только потом повернулся к Диего, посмотрел снизу вверх на его полку. – А что?

- Нет, ничего, - парень поднял брови  и сделал наплевательский вид, растянулся с комфортом, закинул руки за голову, закрыл глаза. – Я просто подумал, что ты так ныл тогда… Может, заражение начнется.

- Не начнется, все же стерильно, - Лукас отмахнулся в буквальном смысле и оставил руку свешенной с полки над Гленом. Его эта рука успокоила. Он поднял свою руку и пожал ладонь Вампадура.

- Здравствуйте, ага.

Лукас хмыкнул и руку убрал обратно, к себе.

- Я думаю, тебе стоит накрасить ногти, - вдруг выдал Эйприл, не глядя на свою бывшую любовь, а читая «Тома Сойера», вспоминая детство и ностальгируя. – В смысле, у тебя руки ничего, феньки килограммами носишь. А ногти просто как-то смотрятся. Накрась синим или голубым, глаза подчеркнешь, а то всем кажется, что они черные, и ты реально азиат, просто морковки много кушал и вырос дылда такая.

- А губы мне помадой фиолетовой накрасить, чтоб фингал подчеркнуть, да? – Вампадур не удержался, огрызнулся, но это не утихомирило всех, а насмешило, Тео прыснул от смеха.

- Будешь отлично смотреться. Еще заколочку с бабочками и маечку на лямках, вообще зашибись будет.

- Чулочки, гетры, юбочку, шпильки, - подстегнул Глен, по-прежнему глядя в журнал.

- Ну и фантазии тут у кого-то, - Фон Фарте было не заткнуть. – Такое ощущение, что ты прямо сам так обычно одевался раньше. Все по полочкам, по очереди описал.

- Да по-любому же, я только так и ходил. Ну, там, лифчик, вата в нем, все сексуально, - согласился Сезанн со вздохом и улыбкой.

- Придурки, - вздохнул Эйприл, посмотрел на Фрэнсиса, тот согласно покрутил пальцем у виска. – У тебя колени сильно болят?

- Терпимо, - Фицбергер поморщился. – Да ладно, черт с ними.

- Слышь, модник, - Вампадур кинул в Эйприла пушистым брелком от сумки. Брелок был кислотно-красного цвета, представлял собой что-то, типа мыши или кошки без ушей. – Ты не забыл, что должен мне еще одну правду?

- Какую правду? – Тео сразу влез, как обычно.

- Он выпытал у меня все мои интимные секреты, - вульгарным, тянущим голосом пояснил Кле шутки ради. – И я ему теперь должен ответить правду на один последний вопрос. Так что ты, Вампадур, подумай, как бы не продешевить. Может, еще потерпишь, пока ничего интересного не нарисуется?

- Нет, мне уже сейчас интересно. Ты такой довольный ходишь уже третий день, аж прямо снегиря напоминаешь. Влюбился, что ли?

- Это твой вопрос?

- Нет, погоди, - Лукас спохватился. – Хотя… Ты влюбился в кого-то, кто сейчас в этой комнате?

- Нет, - Эйприл покачал головой.

- Врешь.

- Честное слово, мамой клянусь.

- Ну и ладно, - Лукас обиделся сам на себя, что так промахнулся. – Но я все равно вижу, что ты по кому-то сохнешь, - он усмехнулся.

- Ты не поверишь, но я тебе и на этот вопрос правду отвечу. Чисто из человеколюбия, бесплатно.

- Да ну?

- Ну, да. Я действительно сохну по кое-кому. Но он не в нашей команде. И вообще ни в одной из команд.

- Только не говори, что в директора влюбился, ладно? Он на тебя громче всех орал.

- Нет, не в него, - Кле покачал головой. – Видишь? Уже на три вопроса правду ответил, так что отвяжись.

Глен сидел, смотрел на одну и ту же страницу журнала уже минуты три и благодарил бога за то, что не его Лукас со своими детективными способностями отмороженного Шерлока Холмса поймал с поличным. Ведь если бы Вампадур заполучил во владение одну правду на свой вопрос и задал бы ему, Глену, тот же вопрос, что Эйприлу… Было бы очень не смешно. Точнее, было бы ОЧЕНЬ смешно, только не ему. И метод Вампадура помог бы вычислить, к кому именно из их команды Глен неровно дышит.

- Слышь, Сезанн. А какого, прости, хрена ты женский журнал читаешь? – Фон Фарте был иногда даже чересчур наблюдательным.

- Правда? – Фрэнсис даже вытянулся в струнку, чтобы проверить, не врет ли вездесущий пакостник. – Зачем он тебе?

- Сплетен про звезд много, про Голливуд. Отзывы к новым фильмам, к премьерам, к модным книгам, все такое. Я же в ваши интересы не лезу, - холодно и напевно ответил Глен.

- Ну, конечно, как же, отзывы к фильмам он читает, - Фон Фарте явно не поверил. И никто не поверил, так что Сезанн обиделся и решил говорить с ними на их языке.

- Как вы четко меня раскусили. Конечно же, я ищу себе новые духи, обязательно сладкие, а еще охренительную машинку для эпиляции…

- Нафига? – Лукас даже свесился со своей полки, Глен на него посмотрел и ухмыльнулся.

- Ну, мало ли. Вдруг фанату нашего Казановы не повезет, так хоть я счастья попытаю.

Вся комната благодарно заржала, публика съела издевку, Тео притих, Фрэнсис втихаря проникся к Глену симпатией. Он был такой спокойный и всегда находил на все достойный ответ, что с ним хотелось общаться постоянно.

- Один вопрос можно? – Глен посмотрел на Диего, решившись на этот тяжелый шаг.

- Ну?

- А почему «тигрик»? – он улыбнулся широко, не удержавшись.

- Не знаю. Не «ежик» же, в конце концов.

- Понятно.

- Ты что, уже примерился на роль его бабы, что ли? Не знал, не знал… - Фон Фарте бесился, что его поставили на место, а потому начал хамить.

- По-любому, - согласился Глен. – Вот сейчас обстановку выясняю. Получится у этого придурка из малышни или нет. Если нет, то не буду повторять его ошибок.

- Так звучит, будто ты серьезно, - Фицбергер заметил очень некстати.

- Да, правда, - согласился Эйприл, и Глен понял, что переборщил.

- В театральный собираюсь поступать после выпускного, тренируюсь.

- Ясно, - с огромным скепсисом в голосе «поверил» Диего. Парню немного поплохело, потому что шутки шутками, а подозрения он в сердца соседей по команде вселил.

«Черт…»

- А в самом деле, Сезанн… - вдруг задумчиво протянул Эйприл, глядя, как все выключают свет, кроме Фрэнсиса. Тот вообще долго зачитывался обычно. Кле тоже щелкнул своей лампочкой над головой и убрал книгу. – Будь ты на месте этого мелкого… Ведь он же тебя выбрал, чтобы записку передать? Видать, почуял своего.

- Смешно, ха-ха.

- Я серьезно. Ну, ладно, ты нормальный, я не спорю.

«А я бы поспорил», - подумал Лукас, вспоминая, как увлеченно Глен лизался с Жульеном. Но, судя по сегодняшней сцене у них же в комнате, Янтарь с Гленом остались просто друзьями. С кем не бывает. Ведь в этом месте всегда не хватает прикосновений. Он вообще умудрился переспать с малолеткой, и не факт, что это был сон, как хочется думать.

Эйприл продолжал.

- Но если бы вот ты был на его месте, ты бы стал с нашим Казановой встречаться?

- Нет, - Глен засмеялся, и опять никто не уловил истерию в его голосе. Он лежал на спине, закрыв глаза и скрестив руки на груди.

- Ничего, что я здесь? – Диего уточнил почти скромно, потому что обсуждали его и обсуждали нагло.

- Не  мешаешь, не бойся, - отмахнулся Эйприл. – Ну Глен. Я  не имею в виду, что если бы ты был этим малявкой. Я имею в виду, вот ты его понимаешь, вообще? Его поведение, его вот эти письма, все ахи-охи-вздохи? Видишь хоть что-нибудь привлекательное в Диего?

- Что ты привязался?

- Мне интересно.

- Если ты любишь парней постарше и вообще парней, не надо всех такими считать, - Глен начал отбиваться, сам того не замечая.

- Не психуй ты так, - Фрэнсис его осадил. – Просто спрашивают. Сложно ответить, что ли?

- Нет, я не вижу ничего привлекательного в Диего, я нормальный, я вообще чисто теоретически даже не могу увидеть что-то привлекательное в парне. В любом парне, так что не обижайся, Диего.

- Мне по барабану, - успокоили его, но стало только хуже.

- Представляю, как тебе тогда противно передавать все эти записочки, - хмыкнул Эйприл. – Видеть перед собой какого-то придурка, которого ты даже понять не можешь. Другое дело, если бы ты сам на Диего слюнями капал, а так… Но ты нормальный, извини.

Все замолчали, Глен больше не ответил, скоро свет погас и у Фрэнсиса, комната погрузилась в темноту. Но не спал никто. Лукас думал о Рудольфе и о долбанном Мэлоуне, Эйприл чуть не начал плакать в подушку, задумавшись о несправедливости бытия в очередной раз, нарисовав в мыслях Гаррета. Глен боялся, что Эйприл говорил так уверенно лишь потому, что сам уже заподозрил неладное и просек его интриги до самого истока. Но он это думал зря, потому что Кле всегда ко всем привязывался со своими психологическими штучками, а вот Фрэнсис в самом деле заподозрил, услышав страх в его последних ответах. Диего размышлял о том, что ему напишет неведомый малолетний поклонник в ответ на довольно своеобразное письмо и напишет ли вообще. Раппард вообще сам себя не узнавал, поймав на том, что его действительно волнует этот поклонник и его письмо, его чувства. Он не тупой, он не слащавый, не ехидный, не наивный. Но он какой-то… Он нежный, а для Диего это было диким. Ему два последних года бурной личной жизни встречались два типа парней – тупые девственники и умные потаскухи. Первых трахнуть ничего не стоило, лишь нужно было подождать и поуговаривать две недели. Вторые давали просто так, по-дружески. И никто не трогал его чувства. Было ощущение, что этот неведомый фанат в самом деле нормальный, и для него самого его влюбленность внезапна, она пугает, и он не знает, что делать. Диего даже стало его немного жалко, это вызывало улыбку – чуть надменную, но все равно восторженную и довольную, даже гордую, что на него кто-то так серьезно запал.

Через полчаса Глен не выдержал, подумал, что все уже спят, и встал с кровати, вылетел в коридор вместе с письмом. Мозги кипели, очень хотелось прочесть и узнать. Но Диего вообще не спал, он последние десять минут лежал и смотрел на любителя женских журналов, а потом просто опешил и возмутился, увидев эту картину. Нет, передать письмо он мог, конечно, мог прочитать, там не было ничего «такого», но читать его втихаря и без спроса?..

Пока он натянул штаны и сунул ноги в патрули, Глен ушел уже довольно далеко, он холода не боялся и умчался без обуви. И даже без штанов, если уж совсем честно. Когда Диего нашел его в третьем по счету туалете, было уже слишком поздно, Глен успел дочитать до конца. И он дернулся, улыбка стерлась с лица, взгляд стал испуганным, а дыхание сорвалось, когда дверь туалета открылась. Он сидел в последней кабинке, опустив сиденье унитаза и забравшись на него с ногами на всякий случай. Он затих, не зная, кто вошел, но решил, что кто бы это ни был, проблем ему не надо.

- Эй, Сезанн. Ты тут, я знаю, - Диего неожиданно разозлился. – Не оборзел ли – чужие письма читать? Тебя передать просили, насколько я помню. Я тебе разрешал читать? И вообще, вот так подло, ночью, один, даже не при всех… Тебе что, своей личной жизни не хватает, хочется в чужой покопаться?

Глен молчал, не зная, как реагировать и стоит ли реагировать вообще.

Диего дернул дверь первой кабинки, никого там не нашел, дернул дверь второй. Когда он дошел до последней, Глен окончательно убедился в решении притворяться пустым местом и затих.

- Замечательно. Открой дверь, - Диего вздохнул, дернул за ручку еще раз, но бесполезно, защелка была повернута изнутри. – Я же не буду тебя бить. Может быть.

- Может быть? – Глен усмехнулся и закрыл себе рот, но поздно.
«Вот идиот…» - подумал он сам о себе. Надо было упорно делать вид, что его там нет.

- Вылезай оттуда и объясни, какого хрена это было. Зачем тебе это письмо. Так интересно, что ли? И что, прочитал? Зашибись, как весело там?

- Нет, очень мило.

- МИЛО? – у Диего глаза на лоб вылезли, и Глен понял, что слово не совсем подходящее. – Ты вообще оборзел, да? Тебе смешно, да?

- Нет, почему…

- Потому что ты не педик, а я тебя охренеть, как веселю, и тебе кажется забавным, по-моему, что я ему ответил!

- У тебя комплексы из-за твоей ориентации, - понял Глен, но понял как-то неудачно и вслух, а потому Раппард взбесился окончательно. Да, у него были комплексы, и они легко объяснялись, ведь всем хотелось поржать над его предпочтениями. Большинство не делили «таких» на верхних и нижних, не понимали, что каждый ведет себя соответственно своему внутреннему «Я». Диего был нормальным парнем, просто возбуждали его не девушки, а парни. Не такие, как он, а изящные, женственные. Он совсем не был похож на манерного Эйприла, которому нравились наоборот – здоровые и сильные, крутые. Половина интерната уже уверена была, что они созданы с Эйприлом друг для друга, ведь они – два гея разных лагерей. Один из «женского», другой – из «мужского». Но по такой логике любой мужчина подходит любой женщине, ведь теоретически они могут быть вместе, а на деле все не так. Раппард разозлился, и в этом была вина Глена, который понятия не имел о чужих комплексах.

Самым гениальным поступком было то, как резко Диего просто протянул руку над невысокой, в общем-то, дверцей кабинки, опустил ее с другой стороны и, нащупав защелку, повернул ее на глазах у обалдевшего соседа по команде. Глен даже отреагировать не успел, он такого не ожидал, просто забыл, что Диего высокий, а дверца низкая и открыть ее изнутри ему легче, чем два пальца… Об асфальт.

Письмо из его руки вырвали, а сам Диего немного мешал встать и удалиться из кабинки, поэтому Глен так и продолжал глупо сидеть, подтянув коленки к груди и поставив пятки на край сиденья.

- Извини, - тупо выдал он, имея в виду письмо. Очень тянуло сказать: «Да не злись ты, я бы все равно его прочел, потому что писал-то тебе я», но он сдержался, понимая, что это будет полный провал.

- Придурок, - Раппард невольно ухмыльнулся и окинул его надменным взглядом.

Видок тот еще был. Поза тоже неплохая, учитывая, что одет он был весьма относительно – в болтавшуюся на нем черную майку и такие же черные трусы. Они даже не были боксерами, напоминали девичьи, вот только были более закрытыми, а потому согнутые и прижатые коленками к груди ноги позволяли видеть все прекрасно.

Если мысленно белье убрать…

- Что ты уставился? – грубо поинтересовался Глен, строя из себя очень нормального, а Диего мысленно отвесил себе пощечину.

«Ну все, дошел, кого попало раздеваю».

«Кто попало» наконец осознал и опустил ноги, сел нормально. В темноте, только в синем свечении из узких окон под потолком он смотрелся изумительно, что и скрывать. У Диего был опыт рассматривания парней в полумраке, в свете, в темноте и в глухом мраке. Все выглядели по-разному, и не всегда выигрышно, а вот Глену темнота шла. Кожа становилась подчеркнуто светлой, волосы - столь же явно темными, глаза - выразительными, губы – пусть и не яркими, но блестящими от того, что он постоянно облизывался. А еще у него была дебильная манера говорить что-то, постепенно понижая голос, почти совсем замолкая на половине фразы, и отводить при этом взгляд. Будто он следил за радугой в небе, проводя взглядом по дуге под потолком. Это раздражало, потому что казалось, будто он относится к собеседнику наплевательски.

- Хочешь знать, что я думаю? – Сезанн наконец встал, одернул свои модные трусы, одернул заодно и майку, облизнулся и чуть заметно надул губы. Он не замечал сам, но иногда от страха вел себя немного манерно, бросал такие взгляды из-под ресниц, что внизу живота могло потеплеть не только у Раппарда.

- Вообще, не очень, но скажи.

- Я думаю, что ему понравится то, что ты написал. Ну, так искренне. Я от тебя даже не ожидал, - Глен отодвинуть его со своего пути не старался, просто сложил руки на груди и уставился Диего куда-то в ключицы, чтобы не смотреть в глаза и вообще на лицо.

- Меня пугает, что ты вообще хоть что-то от меня ожидал, - Раппард скептически на него посмотрел. – Тебя так волнует, что я ему напишу? Кто это? Скажи уже, я ему сам письмо отдам и сразу скажу, что может запросто признаваться.

- Запросто? – Глен удивился. – Ты этого не написал в письме или я не заметил?

Диего шагнул назад, открывая спиной дверцу и выходя из кабинки, Глен машинально шагнул за ним.

- И слава богу, что не написал. А то всякие умные лезут и читают чужие письма.

- Я уже извинился. Мне просто было любопытно.

- Так любопытно, что сорвался и метнулся читать. Ты прям пугаешь меня, - Диего хмыкнул. После того, как он сказал вслух о том, что Глен слишком странно повел себя для «почтальона» между двумя отправителями-получателями, в голове Раппарда зашевелились какие-то мысли, но подозрения были слишком слабыми, поэтому он не услышал их.

- Какой ты, блин, пугливый, - Глен хмыкнул, наклонился к раковине, включил холодную воду и плеснул в лицо, чтобы немного остудить начавшие гореть щеки, чтобы успокоиться и прийти в себя, не сдаться с потрохами чисто случайно. – То боишься моих ожиданий, то моего любопытства. Я у тебя один такой, твоя личная фобия, или нас много?

- Ревнуешь, что ли? – Диего выпалил машинально, а потом  уловил, что разговор ушел совсем не туда.

- О, очень ревную. Прямо умираю, не видишь, что ли? – Сезанн вздохнул. Было сложно оставаться спокойным, стоя в темноте с Ним, в одной комнате, наедине, да еще учитывая голый торс Раппарда. От мыслей о нем и взглядов на этот торс хотелось надеть штаны, очень срочно надеть, потому что он вообще чувствовал себя не слишком комфортно. Пол был холодный, на ноги он ничего нацепить не додумался и теперь об этом жалел.

Глен понял, что желание целовать Жульена очень отличалось от желания целовать Диего. С Янтарем это было сладко, но приятно чисто физически, от мыслей его не трясло. А вот с Раппардом даже от мыслей было так хорошо, что даже плохо, и хотелось до дрожи.

- Ну так кто это?

- Не скажу, - Глен на цыпочках пошел к двери, но его вернули мягко назад, придержав за руку.

- Да куда ты торопишься, завтра суббота. И вообще, почему ты так паришься, чтобы я не узнал, кто написал? Он тебе что, такой близкий друг? По-моему, вы сказали, что вообще с ним не общаетесь, просто он попросил из-за того, что ты со мной в одной команде.

- Ну, да. Просто он же просил тебе не говорить. Это предательство какое-то будет, если я скажу, - Глен принялся выкручиваться, нажимая на совесть Раппарда. Она была очень маленькая, поэтому нажать не получалось. – И меня больше никогда не попросят никому ничего передать, просто не будут верить. Еще начнут говорить, что я всем растрепал, кто тебе писал. А если вы еще и встречаться не будете, вообще караул.

- Я по-любому буду с ним встречаться, - Диего фыркнул. До него постепенно начинало доходить. И почерк с петельками тоже постепенно вспомнился. У кого он списывал ответы по истории в среду?.. У Глена.

«Да не может этого быть», - Диего сам себя одернул, а потом подумал, с чего вдруг он так надеется, что его догадка верна. Почему так хотелось, чтобы это действительно оказался нелепый и плохо продуманный обман двух дружков – Глена и Жульена?

- Почему по-любому?

- Потому что мы в мужском интернате, детка, - Диего развел руками, окинул взглядом туалет. – С кем еще здесь встречаться? Только с парнями, а мне они доставляют, сам знаешь. Хотя, что ты понимаешь, ты же нормальный, - последнее звучало так издевательски, что Глен это почувствовал очень четко.

- И вообще, лучше синица в руках, чем журавль в небе, слышал такое? Если на меня кто-то запал, то лучше хватать его сразу, чтобы не передумал, а уж потом разберусь.

- А если он тебе не понравится? Просто так встречаться будешь, что ли?

- Ну и что? Трахаться хочется всем, про что ты говоришь?

- Ну, он-то в тебя влюбился, а ты просто трахаться хочешь? – в голосе Глена звучала не только юношеская грубость, не только женское возмущение, но и такая досада с разочарованием, что Диего почти на сто процентов убедился.

Все тайное обязательно становится явным.

- Почему тебя так парит, что я с ним буду делать? Если он на меня запал, то ему все будет нравиться, а я люблю трахаться. Так в чем проблема?

- Ты считаешь его настолько тупым? Думаешь, ему будет приятно только от того, что ты снизошел до того, чтобы трахнуть его? А тебе не приходило в голову, что ты далеко не подарок и ничего особенного собой не представляешь? Он нормальный, он же написал тебе, он просто немного запутался и не знает, что делать, решил признаться тебе просто анонимно, чтобы понять, как дальше быть. И ты считаешь, что он прямо бросится к тебе на шею и будет балдеть от секса? О, да, мечтай, - Глен так эмоционально высказал даже последнюю фразу, что все сложилось, как детский паззл для детей «до 3 лет».

- А почему нет? – рискнул распалить его еще сильнее Диего. Глен не заметил от злости.

- Ты циник. Тупой циник и придурок. Ты даже вообще не знаешь, что такое «влюбиться». Трахнул Фрэнсиса, потом пошел, погулял, как так и надо, теперь плевать хотел на то, что в тебя кто-то влюбился, думаешь только про трах. А ты бы подумал лучше о том, что он может не согласиться. А ты и уговаривать не станешь, стопроцентно, я уверен. Ты сразу скажешь: «Ну-у-у, какой ты проблемный, еще ломаешься… Пошел ты, найду себе попроще». Ну и найди себе какого-нибудь придурка, как ты сам, - Глен это выдал, развернулся и мрачно пошел на выход уже очень уверенно.

- Эм… Прошу прощения… - Диего безжалостно душил в себе тупой смех и старался прикинуться культурным человеком.

- Что еще?.. – Сезанн оглянулся, взявшись за ручку двери, но еще не открыв ее.

- Вопрос о том, почему тебя так парит его судьба, снимается, - выдавил Диего с нарочно серьезным выражением лица.

- Почему это? Я разве ответил?

- О, ты ответил. Ты зашибись, как ответил, - заверили его на полном серьезе. – Вот только один момент… Как ты думаешь, как долго он планирует ломаться, проблемный этот, а? Просто я же тупой циник, мне-то откуда знать. А ты, как сторонний наблюдатель, совершенно незаинтересованный в этом вопросе, мне посоветуй, как мне себя с ним вести.

- Да ты еще даже не знаешь, как он выглядит. Может, он урод уродом, да еще и малявка, я же говорил. Не веришь, у Жульена спроси. И ты думаешь, что ты способен долго упрашивать парня, который тебе не только безразличен, но и внешне не нравится?

- Такое ощущение, будто ты мамка из гей-борделя, разъяснил мне все так круто, а я такой мальчик-актив, нихрена вообще не шарю.

Глен вздохнул тяжело.

- Ты все опошляешь. Научись думать мозгами, а не кое-чем другим.

- Короче, умник, - Диего сорвался и шагнул к двери, оттащил от нее «умника». – Насчет возраста ты гонишь, тебе почти восемнадцать, так что не надо. Насчет внешности – это чисто твое дебильное желание похвастаться. Или ты на комплименты нарываешься, я не знаю. А еще надо было кого-нибудь поумнее в сообщники выбрать, а то у него все по лицу видно, только сейчас понял. Сначала не заметил как-то. И письмо надо было распечатать, чтобы почерк не узнать было. Понял?

Глен понял. Понял, что такое паралич. Не двигались ни руки, ни ноги, ни голосовые связки. Даже ничего нечленораздельного, типа «э-э-э» он воспроизвести не мог, не говоря уже о связной речи.

В голове не было мыслей, если не считать за мысль дурацкую картинку-ассоциацию – ровную линию пульса на черном экране аппарата. Такие обычно стоят возле кроватей тяжело больных в госпитале. И вот у Глена линия перестала кривляться вообще, в ушах четко слышался равномерный писк.

- Ну и что? Хочешь ты со мной встречаться или нет?

- Я-я-я… - Глен жутко тормозил, не веря своим ушам, но ясно было, что ответ положительный. Диего не удержался, решил хотя бы попробовать то, что ему теперь принадлежало почти официально.

У Глена чуть не заискрил замкнувшийся мозг, но приблизившийся Раппард его целовать глубоко и откровенно не стал, помня о проколотом языке. Но это было еще хуже, чем если бы он целовал его взасос, а так это было просто очень… Очень смущающе и волнующе – закрыть глаза и только прихватывать губами чужие губы, слушать в темноте и тишине эти дурацкие чмокающие звуки.

Диего удивило то, что к нему не полезли обниматься, Глен сохранял дистанцию, ничем не прикасаясь к нему, кроме губ. Так вот, значит, как себя ведут «нормальные», решившие перебраться в лагерь «ненормальных». Сезанн был профессиональным лжецом, можно сказать, только сейчас Диего подумал, каких усилий бедняге стоило строить из себя обычного «почтальона», да еще и выслушивать глупости, которые вся команда несла. А каково ему было слушать, как Диего зачитывал его письмо при всех?..

Губы стали непривычно мягкими и горячими, ничего круче делать было нельзя, Диего подавил желание вцепиться в плечи соседа по команде мертвой хваткой и просто не переставать чувствовать вкус этих губ. Ничего особенного, но почему-то он был настолько приятным, что трясло. Глен растаял от мысли, что мечты наконец-то сбываются. Он и не думал еще недавно, когда даже целовался с Жульеном, что чья-то близость может быть НАСТОЛЬКО волнующей.

- Я не такой уж тупой, - сообщил Диего, все же не удержавшись и прижав его к стенке возле раковин. – И циник тоже не всегда.

- Беру свои слова обратно, - сразу отреагировал Глен, немного отодвигаясь, но было, во-первых, некуда, а во-вторых, поздно. За ним была стена, а сам он уже потерял основной контроль над собой. Лицо Диего, выражение этого лица, вид широких крепких плеч, крупных ладоней… На все это Глен еще вчера просто смотрел, а теперь все это было очень близко, и все практически принадлежало ему, стоило только захотеть. И попросить, на что он был, конечно, не способен.

И он так дернулся, когда его потрогали немного ниже пояса, что врезался в край столешницы с раковинами. Тут он и попался.

- Да не дергайся ты, тебе же нравится, - Диего хмыкнул, снова поцеловав его так легонько, как целуются в детском саду. Хотя, нет, как в первом классе, наверное, уже дольше, чем просто влажный и скользкий чмок.

- Я так и знал. Вот знал же, я же сказал, что ты только про всякую мерзость думаешь! – Глен не послушал и начал вырываться. Слева была стена, сзади – раковины, спереди – Диего, справа – никого и ничего. Но дернуться все равно не получалось.

- Извини, но это у тебя на меня стоит, а не у меня на тебя, - Раппард не удержался и ухмыльнулся. Злое и обиженное лицо Сезанна просто провоцировало прижать его посильнее, чтобы при дыхании ребра касались его ребер. А уж какой был соблазн протиснуть руку между бедер, стащить белье и потрогать то, что как раз на него и встало.

- А, вот как, значит… - Глен прищурился, пихнул его в грудь и чуть не упал, потому что сзади никакой опоры не было. – Я же говорил, что ему не надо из вежливости, раз он тебе не нравится.

- Тебе, ты имеешь в виду?

- Чего?..

- Он – это ты, так что это тебе не надо из вежливости? – Диего пытался привести его в чувства и относительную вменяемость, правда делал это только словами. Физически он вменяемость отбирал, задрав чужую майку и все же просунув руку за резинку трусов.

- Вот не надо! – Глен решил больше не морозить пятки, и раз уж Раппард стоял так близко, он незаметно поставил ноги на его патрули. Диего заметил не сразу, а потом почему-то умилился, левой рукой обнял его за пояс, но ладонь поднял, чтобы прижать ближе. Так жутко хотелось, что ему сносило мозги. Да, он был циником и тупицей, но секс он и правда любил. А Глен сам виноват – записки пишет, письма, строит из себя черт знает, кого. Такой недотрога, что расплакаться можно. А Фрэнсиса Диего изнасиловал аж неделю назад, и в данный момент его клинило.

- Так все делают. Мы же в мужском интернате, - еще раз напомнил он, трогая аккуратно, даже аккуратнее, чем самого себя. Глену приятно было чувствовать и эти прикосновения, которые смущали до ужаса, и то прикосновение большой ладони, что прижалась между лопаток к его спине. Сам он все же взялся руками за крепкие плечи, понадеялся, что руки у него не вспотели от волнения, потому

что не хотел показаться слабонервной малявкой. И это желание быть круче и старше вынудило его прижаться вплотную самому, вздохнуть Диего прямо на в ухо и чуть пошевелиться. Раппард самодовольно осклабился, поставив подбородок ему на плечо.

- Я же говорил, что тебе понравится, - он хмыкнул, болея от реакции. Все же, мужское тело было прекрасно и привлекало его куда сильнее женского. Особенно, когда оно было такое, как у Глена. – И не только потому что все так делают, - заверил он на всякий случай, ведь с «телок» что взять, они сами себе надумают и обидятся, если не сказать, что они единственные и неповторимые. – Ты же сам хотел со мной встречаться.

Глен подумал совсем не о том, он вспомнил слова Жульена, когда тот объяснял, почему отказал бы Диего в любом случае. Хильдегард совершенно точно угадал манеру поведения Раппарда, ведь стоило объявить даже шепотом и наедине с ним, что они встречаются, он сразу начинал склонять ко всему «такому». И Глену в самом деле было приятно, но еще очень стыдно от того, как он сдался. Он же «нормальный», он не должен обниматься ночью в туалете с каким-то борзым Казановой и так вздыхать только от того, что его слегка приласкали. Ну, не слегка, но… Но все равно, это неправильно, он к такому не привык, и его пугало, как это ему нравилось. Он что, получается, совсем гей, что ли?..

Кошмар.

- Жульен говорил, что не стал бы с тобой встречаться из-за этого… - выпалил он, пока воздуха в легких хватило. Диего остолбенел.

- Что?! Из-за чего не стал бы?!

- Потому что ты сразу… Начинаешь вот это все делать… А ты что, хотел бы с ним? – Глен начал обижаться.

- Да пошел он. Слишком мелкий еще, - Диего ухмыльнулся совсем близко от его уха, выдохнув в него. – И что, значит, я тебя заставляю, да?.. Потом ему расскажешь, что я тебя вынудил?

- Нет, я это не из-за этого делаю, мне просто…

- Просто? – Диего посмотрел на его волосы, за неимением возможности посмотреть на лицо. Глен вздрогнул, ойкнул, чувствуя, что вот-вот накатит, зажмурился.

- Просто нравится…

- Просто ты старше, чем он. И умнее.

- А еще что?

- И красивее, - Диего знал, что это нравится не только девчонкам, но и парням. Но он говорил искренне, не преувеличивая.

- Как ты там просил тебя называть? – Глену стало смешно, он решил, что если они это делают ночью, и этого никто больше не видит и не слышит, то утром он запросто сделает вид, будто ничего не произошло. А сейчас можно пошалить.

Диего передернулся весь, даже закрыл глаза, когда ему в ухо зашептали так, будто Глен был совсем «не нормальным».

- Ты тигр… Тигренок… О, нет! Я вспомнил. Тигрик… - он кончиком языка провел по его уху, по самому краю, чувствуя себя таким развратным, что Кле удавился бы от зависти. И Диего непременно забыл бы про Фрэнсиса. – Ой…

Диего это «ой» расшифровал правильно и естественно не стал бы слушать никаких «отпусти». Глен и не просил отпустить, он застонал сквозь зубы, стиснув их, согнул пальцы, но ногти были обкусаны, так что никаких шансов поцарапать Диего не оставалось. Раппард воспользовался ситуацией, пока парень приходил в себя, он чувствовал липкую скользкость на своей ладони, но не шевелился, только прикусил Глену шею. Обычно это место было закрыто волосами, но сейчас Сезанн наклонил голову, пряча лицо, и шея оголилась. Точно, парни лучше девчонок, они не такие мягкие, их проще укусить. Диего это сделал из самолюбия, чтобы уж точно кто-нибудь, да заметил в субботу, что Глен не такой «нормальный», каким хочет казаться. И он уже натворил всякого «такого» с кем-то. А потом Раппард похвастается, что это был он.

Почему-то в Дримсвуде не получалось вести себя грубо, получалось тайно и по-взрослому, как Диего совсем не привык. И эта новизна его только подстегивала, давала надежду на то, что «это» надолго.

Глен шарахнулся, багровея от стыда, но стараясь удержать образ такого взрослого и искушенного, ничего не боящегося на месте. Он поправил белье, одернул майку и убрал руки от плеч Диего. Тот выключил воду в раковине, где ополоснул руку холодной водой, усмехнулся. Шум воды Глена и привел окончательно в чувства, отрезвил.

- Мне так с тобой и идти до спальни обратно? – уточнил Диего, не убирая левую руку от его спины, сделал шаг назад. Глен вспомнил, что стоит на его патрулях, и встал на пол, показавшийся мерзко ледяным.

- Я так и знал, что вот так все получится, - вздохнул он.

- Тебе же понравилось.

- Теперь я тебе должен, а я не люблю быть в долгу, - Глен буркнул и первым вышел в темный коридор.

- Я не говорил, что ты мне должен. Но если ты так хочешь, подумай, как мне отплатить, - Раппард продолжал издеваться, больше не прикасаясь к нему из принципа. Сам прибежит. Диего очень хотелось, чтобы Глен снова полез к нему, но теперь уже сам, по своей инициативе, поняв, что это все совсем не страшно. Это жутко приятно им двоим и круто на взгляд остальных.

- Конечно… - Сезанн вздохнул. – А что завтра сказать всем? Почему «он» не ответит на твое письмо?

- Либо говоришь, что это был ты, либо продолжаешь делать вид, что ты просто почтальон, - Диего пожал плечами, потому что вариантов больше не было.

- Может, они и не спросят, - Глен остановился перед дверью и с надеждой прошептал это.

- О, да, забудут. Массовая амнезия резко.

- Если спросят, я скажу. Только ты ничего не говори. Не потому что ты, а потому что мне стремно, что я эти записки писал и делал вид, что это не я, - объяснил Глен сразу.

- Можешь не распаляться, я не тупая малолетка, сам пойму как-нибудь. А если не пойму – спрошу, - он толкнул дверь комнаты Турмалинов и пропустил Глена вперед. И на него больше от стыда даже не смотрели.

Точнее, это Глен на него больше не смотрел, а единственным человеком, кто все это видел и слышал, был Гаррет. Он хоть и не был живым, но все равно оставался свидетелем. В полной темноте Эйприл его не видел, он вообще спал, лежал на боку, свернувшись клубком, Гаррет разлегся за его спиной тоже боком, жалея, что нельзя обнять. То есть, обнять-то можно, но Эйприл все равно не почувствует. Он только взял одеяло за край и накрыл его получше, оставив открытым только плечо, которое ему так нравилось.  Во сне Кле не становился милее, но становился еще притягательнее, кокетливее, будто даже в бессознательном состоянии пытался кого-то соблазнить. Шоколадный лак, дешевые тонкие колечки на полусогнутых пальцах, плетеные из бисера и деревянные феньки на запястьях, на все это почему-то очень хотелось смотреть.

Гаррет разозлился от невозможности даже почувствовать запах от его кожи. Он мог уловить только запах души – пахло марципаном и сахарной пудрой, а еще, наверное, сиренью. Он знал и запах души Одри, о приближении которого обычно узнавал  издалека именно по усилению этого аромата – мяты и клюквы. Сам Гаррет был не в курсе, как пахла его душа, но Боргес знал, что это похоже на запах выдержанного гранатового сока.

Почти незаметно, никого не разбудив, открылась форточка, откинулось одеяло Эйприла, так что осталось оно у него вообще в ногах. В комнате стало прохладно, а от злости Гаррета и вовсе холодно, Кле свернулся клубком и потянулся во сне за одеялом. Но оно как-то все отдалялось и отползало само по себе, Гаррету хотелось, чтобы он мучился, чтобы он постоянно помнил, что рядом с ним тот, от кого не уйти и даже не сбежать, нигде не спрятаться. Что он в полной власти. Пусть помнит и даже не думает ни о ком и ни о чем другом.

Все парни накрылись одеялами и свернулись, им стало тепло, никакая форточка не страшила. А вот Эйприлу пришлось проснуться и, недовольно бурча, полезть за одеялом, упавшим с кровати.

Оно вдруг поползло еще и по полу к двери, будто его кто-то отодвинул ногой. И Эйприл наконец увидел эту ногу, поднял взгляд, столкнулся со взглядом Гаррета.

- Это ты, - шепотом то ли спросил, то ли констатировал он, не зная, улыбнуться или не стоит.

- А кого еще ты ждал? – Гаррет выгнул бровь.

- Вообще, если честно, никого не ждал, я спал. Зачем ты меня разбудил?

- Захотел и разбудил, - Андерсен поднял одеяло и швырнул его обратно на кровать.

- Что-то случилось?

- Ничего не случилось, - он пожал плечами, а потом сел прямо перед Эйприлом, который накрылся одеялом со спины и стал похож на сугроб. – Я просто думаю, вспомнишь ли ты обо мне, когда будешь трахаться с кем-нибудь из этих придурков.

- Я не буду, ты же говорил, что не надо, - тихим шепотом, чтобы никого не разбудить, ответил Кле. Он вообще не понимал, почему вдруг Гаррет начал с ним говорить таким тоном, да еще о таких вещах.

- Как будто тебе важно, что я говорил. Ты живой, тебе же хочется, ты это тоже говорил, не помнишь?

- Помню. Но способен потерпеть, уж поверь. Ты сказал, что не надо тратиться, я и не буду тратиться.

- Да тебе кто-нибудь предложит и все, ты уже растаешь. Ваш Сезанн, вон, строил из себя недотрогу и натурала, а сам только что пришел вместе с Раппардом. Интересно, что они там делали?

- Так это он написал письмо! – Эйприл вытаращил глаза.

- Он. И завтра он в этом признается, так что уж поддержи человека, он крутой.

- Ладно… А с чего ты взял, что я буду, как он? Ему Диего если и нравится, то он с ним это и делает, я-то здесь причем?

- А если тебе предложит тот, кто нравится тебе, ты даже думать не станешь, вообще забьешь, что я все увижу. А я все увижу, будь уверен. И ты тоже будешь в курсе, что я там, рядом. Я тебе мозг вынесу весь потом.

- Чего ты злишься? – Эйприл начал обижаться, а Гаррета это еще сильнее разозлило, он почувствовал себя уродом, но в то же время так сильно захотел заставить думать только о себе, что сил никаких не было.

- А то, что ты такой же, как он, как все.

- Ты же меня поцеловал вчера, - Эйприл покраснел, но в темноте не было заметно.

- И жалею об этом, - огрызнулся Андерсен и встал с его кровати.

- Да не соглашусь я ни с кем ничего делать! Потому что тот, кто мне нравится, мне никогда не предложит!

- Никогда не говори «никогда», - Гаррет хмыкнул. – Сезанн тоже думал, что никогда не предложат ему. А ведь предложили.

- Просто мертвец вряд ли предложит мне с ним переспать, - зло прошипел Эйприл, решив тоже сорвать себе стоп-кран и не делать скидок на чувства. Гаррет заткнулся, заикнулся, подавившись словами, которые уже готов был сказать.

«Ах, вот оно как…»

- Ты что, смеешься надо мной? – он сам нервно, неприятно засмеялся.

- Похоже, что мне весело? – Эйприл прищурился.

- Не надо мне врать, что я тебе нравлюсь.

- Я этого не говорил. И не скажу, потому что тебе никто не нужен, и я тоже не нужен. Тебе сейчас просто обидно. Может, я тебе сейчас немного нравлюсь, но выбора-то у тебя и так нет, тебя только я вижу и директор. Не к нему же лезть, так ко мне, да? А будь ты живым, ты бы быстро добился меня или просто трахнул, а потом бы сразу бросил. И тебя бесит, что ты не можешь этого сделать. Так что это ТЫ не ври, что тебе не наплевать. Это пройдет, так что оставь меня в покое, - Эйприл откинулся на спину, потом снова свернулся клубком и накрылся одеялом уже с головой, чтобы точно никого не видеть.

В чем-то он был прав. Но так было всего два дня назад, до поцелуя, который разорвал даже призрачное сердце. Гаррета аж затрясло от того, какого о нем был мнения человек, которому он уже почти признался. Но проблема оставалась проблемой, ведь он мертв, а Эйприл жив, и ему нужна нормальная любовь, нормальные прикосновения и отношения. А еще холм на его кровати, в который он превратился, накрывшись одеялом, вздрагивал и всхлипывал. Оказалось, что мечты сбываются, но не полностью. Да, Эйприл познакомился со своим идеалом, он один был таким избранным, что смог общаться с Гарретом. Но вот Андерсен был мертв, и ему ничего не светило. Либо всю жизнь оставаться одному, либо попытаться влюбиться в кого-то другого, живого. И все равно это будет не то, ведь он будет знать, что Гаррет «жив». Все перемешалось и перепуталось, поэтому он сам не выдержал и повел себя позорно, как Фрэнсис. Фицбергер даже проснулся, услышав плач и решив, что во сне умудрился зареветь. Как оказалось, плакал Кле, и Фрэнсис не стал к нему лезть, чтобы не нарваться на грубость. Когда парню хочется плакать, это не просто жалость к себе, это реакция на реальную проблему.

- Это не пройдет, - наконец решился сказать и сам лично понял Гаррет, встал на колени перед кроватью Эйприла, прямо перед ним, закрывшимся одеялом. Он попытался одеяло отодвинуть, но Эйприл дернулся и стиснул его края еще сильнее, чтобы привидение не увидело его зареванного лица. – Да послушай ты меня! – Андерсен начал беситься, наклонился вплотную, так что его «дыхание» захолодило Эйприлу лицо сквозь одеяло. – Не пройдет нихрена, это не просто так, мне не просто обидно. Я просто не хочу тебя отдавать, а если бы я был жив, я бы убил их всех, но никто бы к тебе не подошел, честное слово. Клянусь, я не вру, я не просто хочу добиться тебя. И меня бесит, мать твою, что я не могу ничего сделать! Ты не понимаешь, как это, я просто ничего не могу, я хочу и не могу, это невыносимо!

- Я не понимаю?! – страшным шепотом отозвалось одеяло. – Я хочу обнять тебя, я хотел ответить тебе, я хотел тебя целовать, но я не могу, потому что ты долбанный труп! Почему ты умер?! Зачем ты это сделал, а?! Ты что, не мог подождать?!

- И это было бы нормально, что мне было бы тридцать, а тебе – семнадцать?!

- Мне скоро будет восемнадцать! Ну, ты прав, мы бы даже не были знакомы тогда… Но почему, а?! Почему ты не можешь ожить?! – одеяло зарыдало еще громче, но уже от злости, от обиды на судьбу.

Фрэнсис был в ступоре. Он решил, что Эйприлу просто что-то снилось, и он говорил во сне.

- Не плачь, у меня сердце разрывается!

- У тебя нет сердца!

- Ты понял, о чем я! Перестань плакать, успокойся. Ну пожалуйста. А то я тоже заплачу.

- Ты не заплачешь, привидения не плачут, - еле слышно проворчал Эйприл. – И ты же крутой, ты такой…

- Клянись, что никогда и ни к кому не прикоснешься. И не позволишь к тебе прикоснуться.

- Кроме тебя?

- Я никогда к тебе не прикоснусь! – рявкнул Гаррет и выматерился вслед за этим так злобно, что Эйприл поверил в его разочарование. – Клянись, что никому не позволишь!

- Кроме тебя! Клянусь, что никому, кроме тебя.

- Почему ты так уверен, что я когда-нибудь к тебе прикоснусь? – Гаррет даже засмеялся, причем сам над собой, совсем не весело.

- Потому что если я умру, ты сможешь ко мне прикоснуться. Ты можешь прикасаться к Одри.

- Это почти то же самое, что прикасаться к тебе, просто сквозь него я не прохожу. Но он ничего не чувствует. И я ничего не чувствую, поэтому даже не думай об этом.

- Я не хочу жить без тебя, - Эйприл опять зашелся, задыхаясь от нехватки воздуха под жарким одеялом, не дыша носом. – Не хочу я ничего вообще, нахрена мне этот интернат, эти уроки каждый день, эти придурки все…

- Ты же с ними дружишь, - закатил глаза Гаррет. – У меня были друзья. Но я их всех предал, потому что я урод. Но в интернате мы дружили, и честное слово, это было лучшее в моей жизни.

- Ты влюбляешься быстро и бросаешь тоже, ты просто теряешь интерес.

- А к тебе не потеряю. Не слушай Одри, никого больше, слушай только меня. Ты им веришь или мне?

- Тебе. Я покончу с собой, я не хочу больше жить. Я слабый, ты не понимаешь, я не смогу жить всю жизнь без тебя до самой смерти, ты что, издеваешься?..

Гаррет понял по-своему.

- Ты хочешь сказать, что сорвешься, закрутишь с кем-то, да?.. – нехорошим, не обещающим ничего приятного тоном начал он.

- Какого ты обо мне мнения! – с сарказмом заметил Эйприл злобно из-под одеяла. – Я просто не смогу. Я умру, я свихнусь, и меня посадят в психушку, потому что я буду постоянно реветь и сходить с ума, говорить о тебе. А тебя больше никто не видит, они решат, что я псих! Не издевайся надо мной, ты и сам жил только до двадцати, ты покончил с собой! Ты же сказал, что просто не смог больше, да?! А почему ты думаешь, что я смогу?! Смогу до двадцати, до тридцати, до сорока, да?! Я не железный, я не супермэн, я люблю тебя!.. – он зашелся таким плачем и так заскулил, что проснулся даже Лукас, а потом и Тео. Они и Фрэнсис уже начали думать, что сосед по команде сошел с ума.

- Я давно тебя люблю, я не просто фанатом был, я реально влюбился в тебя, во все клипы, все видео и интервью, все песни заслушал, не могу жить без твоего голоса, а теперь ты здесь, это же судьба… Разве не судьба?! Не может просто так случиться, что я от тебя без ума, и ты вдруг просто так появляешься ни для чего! Если ты не можешь со мной быть, то я буду с тобой!

- Каким образом?.. – Гаррет даже улыбнулся совсем невесело.

- Я покончу с собой, честное слово. Ты думаешь, мне слабо? Мне нифига не слабо, возьму и повешусь. Или прыгну из окна, как ты. Или не знаю, что еще, но я с тобой буду. Лучше быть с тобой и ни о чем не беспокоиться, не иметь возможности потрогать, чем жить одному и так же не трогать. Согласись, это же лучше!

- Ты спятил, что ты несешь… - Гаррет застонал. Еще год назад он бы радостно сверкнул глазами и воскликнул: «Отлично! Давай, покажи, как ты любишь меня, докажи, что это всерьез!» А теперь ему было больно даже подумать и очень стыдно понимать, что он сам вынудил Эйприла думать о таком.

- Не заставляй меня жить, а?.. – Кле задрожал снова, свернулся совсем клубком и начал уже давиться слезами, переходя на истерику. – Я не смогу. Я уже сейчас не могу, не хочу проснуться утром и тащиться со всеми куда-то, не хочу с ними разговаривать, хочу быть с тобой только…

- Не сходи с ума.

- Я уже сошел!

- Прости меня, - Гаррет поймал себя на том, что с этим парнем научился даже искренне извиняться. – Я дебил… Я тако-о-о-ой дебил, - он засмеялся, уткнувшись лбом в край кровати. – Одри мне говорил, что я зря это делаю. И я реально зря это делаю, у тебя уже крыша едет. Забудь, что я говорил, ладно? Это тебе не вампирский романчик, не книжки, которые ты читаешь. Реально забудь про меня, я больше не появлюсь, не буду тебе мозги трепать, а то ты спятишь.

- Ты как этот тупой Эдвард из «Сумерек»! – рявкнул Эйприл, и Фрэнсис не выдержал, встал с места и пересел к нему на кровать.

- Эй, проснись.

- Я не сплю! Слышишь меня?! Я с тобой говорю! – Кле, сел и уставился в пустоту, потом увидел Гаррета уже у двери. – Пожалуйста, не уходи. Я точно умру. Если ты уйдешь, я покончу с собой, тогда точно покончу и достану тебя из-под земли, я тебя буду преследовать, понял?! И ты будешь виноват, что я умер, понял?! Не смей уходить, я все равно тебя найду!

- Вот только Эдвард-то был живой и мог к ней прикоснуться, мог убить нахрен всех, кто на нее посмотрит. А я не могу. И не имею права запрещать тебе встречаться с кем-то, ты живой, тебе это нужно, у тебя все еще впереди, - с какой-то злой обидой прошипел Гаррет. Обижался он на судьбу, а не на Эйприла, конечно. Он впервые в жизни подумал о ком-то другом, а не только о себе, решил отменить все клятвы. Он просто не имел права портить человеку жизнь из собственной прихоти.

- Эйприл, - Фрэнсис тряхнул его за плечи, и тут же парень понял, что все, конец, его считают придурком в этой спальне. Психом и лунатиком. А может, даже шизофреником.

- А? Что? – он «удивился», моргнув и широко, наивно распахнув глаза. Будто он спал.

- Ты бредишь во сне, - Фицбергер усмехнулся. – С кем ты разговаривал? Орал тут, что покончишь с собой. Кто тебе снился?

- Да… фигня какая-то… - он медленно лег обратно, накрылся одеялом до самого подбородка.

- Я даже проснулся от твоих воплей, - ехидно заметил Лукас с верхней полки.

- И я, - Фон Фарте вздохнул. – Не ори больше, самоубийца во имя любви, ладно?

Это была всего лишь шутка, и Эйприл похихикал со всеми, но когда Фрэнсис вернулся на свою кровать и снова заснул, Кле по-прежнему смотрел в полку над собой. Лицо у него было такое холодное и равнодушное, что казалось пластиковым, а слезы вытекали и по вискам прокладывали дорожки в подушку сами по себе, он даже не моргал.

Чертова жизнь и чертова любовь, будь они прокляты обе.

* * *

С утра в дверь комнаты Ильзы постучали, и она застыла в легком шоке. Рубашка еще не была надета, так что она ее просто накинула и посчитала, что перед женщинами можно не смущаться, что такого.

И дверь она открыла, думая, что за ней стоит Магда с каким-то очередным указанием или вопросом.

- О… Ой, - глаза ее полезли на лоб, бровь Нэнэ выгнулась совсем уж карикатурно.

- Вы никогда не спрашиваете «кто там», мисс Ибас?

- Я думала, это мисс Мэдли, - пояснила она, отвернувшись и застегивая рубашку быстро-быстро, чтобы не показаться сильно пошлой, как это обычно бывало.

- Я не помешал? Еще рано, звонок на подъем только что прозвенел, так что…

- Нет-нет, не помешали, - это было по-дурацки – общаться на «вы» после «такого», но никак иначе не получалось. – Вы что-то хотели, мистер Сомори?

- Да, просто просьба, не как директора, а как человека, - он улыбнулся, она растаяла и подумала, что у нее галлюцинации. У НЕГО человеческая просьба к ней?

- Конечно, чем я могу вам помочь?

- Мисс Мэдли занята, потому что к нам сегодня приедет мисс Бишоп, чтобы обсудить все еще раз, узнать о постановке и все такое… В общем, мне нужно завязать галстук, - он поднял ладонь, на которой лежал классический черный галстук.

Ильза не удержала широкую улыбку, растянувшую ее губы. Но она не спросила и даже сама не задалась вопросом «А почему именно ко мне?»

- Конечно, я вам помогу, - она даже встала на цыпочки и нарочно не стала затаскивать его в комнату, чтобы выходившие в коридор учителя это видели. Директор был весь ее, пусть даже он об этом пока не знал или собирался сопротивляться.

За завтраком была вселенская депрессия, потому что Турмалины не выспались из-за нытья Эйприла, он вообще остался в спальне. Когда команда ушла, он еще триста раз пытался дозваться до Одри или Гаррета, но ни тот, ни другой не отозвались. Боргес считал, что это жестоко, но правильно. В конце концов, чтобы не было так больно Эйприлу, не нужно было вообще к нему лезть, он не заслужил получить шанс, а потом потерять его и возможность просто видеть и слышать Гаррета. Андерсену и самому было не очень. Зато Одри отрывался…

Почему-то на себя он не примерял ту же логику, что внушал Гаррету, поэтому издевался над Гранатом всю ночь. Когда Анжело пришел прошлым вечером в себя и удалился в спальню, повторяя шепотом, что это просто сон и галлюцинация, Одри отправился за ним и всю ночь, час за часом его пугал. Он то стаскивал одеяло, то открывал форточку. Мерзким было то, что никто не обращал на это внимания, малолетки, включая Рудольфа, спали мертвым сном. А старший Гранат чуть ли не ревел уже от ужаса. Карандаши катались по столу, стул почему-то сам собой выдвинулся из-за стола и повернулся к его кровати, как если бы кто-то сел поудобнее и на него уставился.

Он не выспался, но на завтрак пришел, а у Одри было потрясающее настроение.

Нэнэ за завтраком начал мысленно материться, потому что если Гаррет позволял видеть себя только Нэнэ, стоял за его спиной и переживал жуткую вину пополам с тоской… То Одри тянул из бывшего готенка энергию и сидел на краю стола Гранатов, прямо между Рудольфом и Анжело. Он наклонился к Мэлоуну и старался максимально жутко проныть какую-то мелодию, которую помнил еще с последнего года своей жизни. Анжело тоже ее отдаленно помнил, ведь ему тогда было десять лет, но не мог вспомнить ни слов, ни, тем более, названия песни. Его волновало больше то, что никто не слышал этого нытья, кроме него, и никому не казалось, что рядом с ним на столе, наклонившись к нему, кто-то сидит. Все Гранаты болтали, обсуждая новость насчет Рудольфа, насчет этой постановки, рассказанную им же. К моменту, когда Нэнэ встал уже под конец завтрака и сообщил о том, что в пять нужно будет собраться в актовом зале для маленького «исторического экскурса», весь интернат уже был в курсе о грядущем событии. И Магда вместе с Нэнэ были в шоке от энтузиазма, с которым это восприняли ученики. Ильза не понимала их удивления, но тоже радовалась очень искренне. Это было весело и интересно на ее взгляд, она же понятия не имела, что мисс Бишоп не могла заставить своих воспитанников участвовать в таких конкурсах уже много лет. Стрэтхолланцы просто не воспринимали турниров ради популярности. Они любили музыкальный конкурс в конце учебного года, но осенние каникулы предпочитали проводить тихо, «по-домашнему», не тратя их на ерунду, вроде «средневековых постановок». А там обещали быть в качестве зрителей и жюри лица государственной важности. И дополнительные средства на содержание интерната хотела получить каждая школа-интернат, вот только решались участвовать не все, начального капитала не хватало, а позориться не хотелось. Мисс Бишоп решила, в самом деле, как и догадалась Магда, что это – отличная возможность для Дримсвуда и Нэнэ, как директора, показать крутизну не только Стрэтхоллана, но и нового интерната. А еще он мог доказать, что отлично справляется со своей должностью.

Воодушевление учеников не могло не порадовать, Турмалины собрались рассказать Эйприлу об этом потом, когда вернутся в спальню. В конце концов, депрессия депрессией, а идти в актовый зал перед ужином придется и ему тоже.

Глен сидел, как замороженный, как снежная королева, глядя в тарелку и молясь всем богам, чтобы и дальше никто не вспомнил о письмах Диего и ответах на них. Жульен по его виду все понял и в ужасе уставился на Раппарда. Но тот улыбался самодовольно и чуть ехидно, иногда поднимая взгляд на Сезанна.

Хильдегард аж передернулся от этого всего, надеясь, что ничего «такого» не было, и что все в порядке, никаких драм и скандалов. Он решил поймать Глена после завтрака и поговорить. Фрэнсис, к счастью, беспокоился о Кле, Лукас ехидничал на тему «Ммм, понятно, Энсор – Жанна Д’Арк, просто зашибись…» и Фон Фарте его в этом поддерживал, хотя мысленно решил, что выбор неплохой. Никто не вспоминал о письмах, и Глен почти шепотом начал повторять: «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…»

Это временно помогало.

У него ужасно болел язык, как и у Лукаса, но они переглядывались, понимали друг друга по взгляду и опять со вздохом замолкали, смотрели в пустые тарелки, которые взяли только для красоты. Дурацкий йогурт не лез в горло, от него тошнило, но ничего другого в рот взять было нельзя. Да не то чтобы нельзя, но очень больно.

* * *

- Перестань. Если ты решил, что ты неправ, значит, конец света приблизился к нам вплотную. В смысле, ты совершенно правильно поступил, пройдет время, и ты успокоишься, - Одри пытался Гаррета успокоить, они стояли возле крыльца, к которому подъехал джип. Ни на чем другом, менее комфортном мисс Бишоп приехать просто не могла, особенно, с двумя преподавателями фехтования, больше похожими на мужчин, чем на женщин, и с женщиной, заменившей в Стрэтхоллане Магду. Главная воспитательница показалась Гаррету знакомой, и он щурился, силясь вспомнить ее, но никак не мог понять, где ее видел.

Мисс Бишоп он окинул взглядом в очередной раз, подумал, что она все же хороша в любом возрасте, ведь его мать, как никак.

- Нэнэ, позволь тебе представить, это – мисс Ду Мортье.

- Очень приятно, Нэнси, - он улыбнулся, чтобы не строить из себя очень взрослого. В сравнении с новой главой воспитательниц он был просто мальчишкой.

Одри жутко удивился, когда заметил, что Гаррет почти побелел, вытаращив глаза.

Между Магдой и бывшей учительницей французского в Стрэтхоллане происходило нечто под названием «Сколько лет, сколько зим». Мисс Бишоп соизволила объяснить, направляемая Нэнэ в сторону крыльца, он же был очень гостеприимным, да и обсудить нужно было очень многое.

- Понимаешь, когда ты приехал в Стрэтхоллан, у нас второй язык уже был немецкий. Но за год до твоего приезда вместо немецкого был французский. И вот, мисс Ду Мортье была преподавателем французского.

- Теперь ясно, - он не переставал широко улыбаться.

Шарлотта старалась не вспоминать долгие годы о том, что в угоду биологическому сыну уволила ни в чем не повинную женщину, а уже когда открылся Дримсвуд, и решено было Магду сделать главным воспитателем именно там, она наконец решилась вернуть мисс Ду Мортье. Она не надеялась на согласие, но француженка обрадовалась неимоверно, она бросила работу и с радостью вернулась. Она помнила прекрасно, за что ее уволили и по чьей вине, но вернуться очень хотела. Более того, вернуться в почти родной для нее интернат в качестве главного воспитателя было раю подобно.

- Извините, а кто в машине? – Нэнэ наклонился к бывшей директрисе и оглянулся на секунду на джип, в котором осталась сидеть угрюмая девочка с ноутбуком.

- Это дочь мисс Ду Мортье. Она учится в закрытой школе для девочек, но на выходные приехала к нам. Но мы же не можем оставить ее в Стрэтхоллане, сам понимаешь, поэтому взяли сюда. Я думаю, ей тоже будет интересно посмотреть здесь все, вечером мы уедем.

- Понятно, - он улыбнулся. – А сколько ей? То есть, я ничего не хочу сказать, но мисс Ду Мортье кажется мне довольно… Зрелой женщиной.

- Да, так получилось, - мисс Бишоп стиснула зубы на секунду чуть заметно. Даже дебилу было понятно, как и что произошло. Когда она сама увидела Гретхен, дочь своей новой помощницы и бывшей учительницы французского, она разом поняла, что за месть Гаррет устроил почти тринадцать лет назад. – Ей будет тринадцать. Мисс Ду Мортье, пойдемте, - Шарлотта тоже оглянулась и улыбнулась двоим воспитательницам, те сразу перестали обсуждать огромную разницу между новым интернатом и Стрэтхолланом.

- Гретхен, вылезай, что ты расселась там, - мисс Ду Мортье сама подошла и открыла дверь джипа, хотя водитель уже вышел и мог бы сделать это за нее. Девочка вылезла нехотя, капризно и презрительно надув губы. Четко очерченный контур этих чувственных губ ясно намекал, что через несколько лет все будет сложно не только в отношениях Гретхен с мальчиками, но и в ее отношениях с девочками из ее женского пансионата.

- Господи… Мать твою… - Гаррет не смог стоять на месте, зажмурился и закрыл лицо руками, растопырив пальцы. Он развернулся, шарахнулся и пошел к «тому дереву», под которым Глен и Жульен целовались недавно.

- Что с тобой? Прикольная девчонка такая. Мелкая, но высокая, я тебе скажу. Интересно даже, как у такой бабы такая получилась.

Гаррет стонал и шатался, а потом и вовсе согнулся, стараясь не думать ни о чем.

- Тебе плохо? Тупой вопрос, тебе не может быть плохо. Опять про своего малявку думаешь?

- Убей меня… Умоляю тебя, пристрели меня серебряными пулями, утопи в святой воде, я не знаю, закрой в газовой камере с чесноком.

- Это против вампиров и оборотней работает, по-моему. Они хоть на пару процентов живые, а с тобой сложнее. В чем дело, ты мне объяснишь?

- Что с тем парнем? – Гретхен дернула мать за рукав, хмыкнув. Развитая не по годам, ростом почти догнавшая мать она почему-то видела обоих призраков. Она издалека не узнала певца, которого много раз видела в интернете и по телевизору, просто подумала, что какому-то старшекласснику плохо.

- С каким? – удивилась не только мисс Ду Мортье, но и Магда.

- Она видит меня?! – Гаррет вообще взбесился. – Спрячь меня! – он зашел Одри за спину, Гретхен непонимающе прищурилась, но решила не обращать внимания и пошла в интернат следом за «старшим поколением».

- Я хочу умереть. Еще раз, пусть даже Бог существует, хоть я в него никогда не верил, - Гаррет застонал, взявшись руками за дерево и ударившись лбом о ствол. Он ничего не почувствовал, а очень хотелось бы. – Он меня наказывает! Он что, издевается?!

- Да что с тобой?! Я ухожу, если ты мне не объяснишь, мне хочется на них посмотреть, на эту мелкую тоже.

- Не смей пялиться на нее! – Гаррет схватил его за плечи, пусть даже Боргесу от этого не было ни холодно, ни жарко. – Я тебе все объясню. Блин, кто бы мне объяснил, почему всякие старые бабы не знают слова «аборт»…Я же ШУТИЛ про детей…

- Ты меня пугаешь, - Одри вытаращил глаза, но Гаррет уже метнулся к интернату, чтобы посмотреть поближе, надеясь, что ошибся.

* * *

Лукас поймал Рудольфа снова в гостиной, но на этот раз вытащил в коридор насильно и затащил под лестницу, усадил на подоконник.

- Мы вчера не договорили, - он почти дружески улыбнулся.

- А, да, - вспомнил Гранат и ответил улыбкой, но куда более искренней.

- Значит, ты у нас будешь телку играть? – Вампадур даже усмехнулся.

- Ну, она же была, как мужчина. Что такого? Тем более, меня мистер Сомори попросил сам вчера, лично, я же не мог отказаться.

- Да я тоже думаю, что забавно будет. Ты похож на нее, - Лукас его осмотрел. – Так что у нас насчет извинений?

- Извини, - пожал плечами Рудольф.

- Ты хоть помнишь, за что?

- Нет, извини.

- Ты, как обычно… - Лукас вздохнул.

- А как твой язык? Болит?

- Болит.

- Сильно?

- Очень, - признался Вампадур. – Еле говорю.

- Так помолчи, - просто предложил Рудольф, безо всякого подтекста, но Турмалин засмеялся даже.

- Ты такой простой или это сарказм?

- Что? – Энсор улыбнулся.

- Мы вчера остановились на том, что ты простил меня за мои слова. Ну, то мое вранье, что мне не понравилось. Я хотел спросить, кстати, как ты будешь играть Жанну Д’Арк, если она была девственницей? – шепотом уточнил он.

Это была просто небольшая издевка, но Рудольф вдруг совсем потерял улыбку.

- Да, точно… Может, лучше отказаться? Пусть кто-нибудь другой сыграет.

- Да я пошутил, - Лукас опомнился и тронул его за плечо. – Тем более, у нас больше никого нет тут с косой и такой физиономией, как у тебя.

«Морально ты еще круче, чем девственницы, это точно», - подумал он.

- А что с моей физиономией? – Рудольф поднял брови удивленно.

- Похожа.

- Так ее портретов нигде нет, только иконы.

- Ты убиваешь меня своей начитанностью.

- Извини…

- На актрису, которая ее играла, ты похож очень даже. Она мужеподобная, так что тебе даже не стремно играть будет. И актриса точно не была девственницей, - Лукас ухмыльнулся.

- Мистер Сомори спросил, не жалко ли мне будет потом, уже там, на конкурсе отрезать волосы, - сообщил Рудольф, криво улыбнувшись.

- Зачем? – у Лукаса немного отвисла челюсть. Он не представлял этого Граната без его косы.

- Ну, она отрезала волосы, чтобы быть похожей на мужчину, - напомнил Рудольф. – Я сказал, что мне все равно, волосы же отрастут потом.

- Ты сумасшедший. Я бы не стал, - Лукас сел рядом с ним на подоконник и решил пообщаться просто, без ехидства. Это порой очень нужно было в обществе, где все острили.

- Ну, у тебя они и не такие уж длинные, - логично заметил Рудольф, Вампадур невольно засмеялся очень тихо.

- Что смешного?

- Ты разговариваешь смешно. Сплошные факты.

- А как по-другому? Зачем врать? – Рудольф удивился, а Лукас не смог ответить нормально, он просто завис сначала, а потом пожал плечами.

- Не знаю. Так интереснее, наверное. Или когда не хочешь с кем-то общаться, но приходится, можно это делать, не обижая его.

- Почему приходится общаться с тем, кто тебе не нравится?

- Мне не нравятся учителя, но я же не подхожу и не говорю им, что они мне не нравятся, я им улыбаюсь. И ты тоже. Так что ты иногда тоже врешь, - Лукас усмехнулся.

- Но мне нравятся учителя.

Вампадур чуть не застонал. Невыносимый человек. Истинная Жанна Д’Арк.

По коридору прошли мисс Бишоп, Магда, мисс Ду Мортье и Нэнэ, за ними тащилась какая-то малолетняя девчонка, на которую Лукас уставился в шоке на тему «что она здесь делает». И за ними шагали не видные никому Гаррет с Одри. Они тщательно зашифровались, чтобы даже особо талантливые и одаренные, вроде Гретхен и Эйприла, не могли их заметить. Видел только Нэнэ и слышал только он, но старался на них не обращать внимания, увлекся разговором.

- Кошмар! Ты конченный придурок, ты вообще! Как у тебя мозгов хватило?! – Одри то ли был в ужасе, то ли хохотал, а Гаррет шел с таким видом, будто ему сказали, что у него есть дочь.

В общем-то, так это и было.

- Почему она не сделала аборт, мать твою, а?! Как она вообще решилась рожать?! А вдруг бы дура родилась или вообще мутант?! Она же старая!

- Она нормальная, не ври. Хотя, глядя на тебя, можно предположить, что девка эта реально тупая. С генетикой не шутят.

- Заткнись!

- Как это вообще случилось?! – Одри вошел в кабинет, Гаррет прошмыгнул сквозь дверь за ним. Нэнэ не прислушивался к ним, Гретхен больше не видела, и Андерсен решился объяснить.

- Когда мне было семнадцать, мы выиграли в музыкальном конкурсе. И вот она, - он показал на мисс Ду Мортье. – Вела у нас французский. И она не отпускала меня из-за плохих оценок на прослушивание, и из-за меня вся группа могла не поехать. Ну, я взбесился, короче, она такая дура была упертая, как овца, вообще. А я до этого узнал, что Шарлотта, ну, мисс Бишоп – моя мать. И я просто уговорил ее уволить эту дуру, а сам ради забавы пошел и…

- Твою мать, - Одри понял и без слов. – Зачем?!

- Ну захотелось ей отомстить, она же такая дебилка недотраханная была! Ей мужика не хватало, вот она и козлилась, не отпускала меня! Она меня ТЕРПЕТЬ НЕ МОГЛА.

- И ты ей раз! И обеспечил мужика, да?! – Одри заржал в голос. – Твою мать, - повторил он. – Это тебе было почти восемнадцать, да? С ума сойти. Ну, все правильно. Сейчас ей тринадцать, ты десять лет мертв… Ошалеть, она сама-то знает, интересно, кто ее папочка?!

Нэнэ услышал все это, подавился чаем, который принесла одна из воспитательниц и расставила на журнальном столике. Все дамы устроились в креслах и на маленьком диванчике, Гретхен забралась с ногами на мягкий подоконник возле двери на балкон. Сомори чуть не прыснул этим чаем на стол и на бумаги, но вовремя зажал рот ладонью. Ему повезло, что Магда и мисс Бишоп отвлекли мисс Ду Мортье разговорами, они вообще очень оживленно обсуждали конкурс и радовались, что Дримсвуд примет участие, если уж Стрэтхолланцы слишком горды для этого.

Нэнэ пользовался возможностью, пока Магда, ответственная за все и помогавшая ему также во всем, разъясняла планы и сюжет постановки. Он уставился на Гаррета, который стонал и отбивался от хохочущего и издевающегося Одри. Ржавый цвет глаз, сами глаза узкие, рот довольно большой, губы чувственные, нос острый, скулы выпирают. Короче, это лицо любили многие сопливые девчонки, которым сейчас было уже тоже под тридцать. И многие мальчишки любили до сих пор, как Эйприл, например.

Нэнэ уставился исподтишка на Гретхен. Ржавые, абсолютно такие же глаза, только разрез другой, да и сами они чуть больше, намного женственнее, конечно. Чувственные губы, крупный рот. Нос был аккуратненьким и не острым, а курносым, как у мисс Ду Мортье, да и черты лица нежные. Но скулы все равно не совсем гладкие. Знал бы еще Нэнэ, что натуральный цвет волос у Гаррета был такой же – темно-русый. Каково это – жить с дочерью, которая очень похожа на несовершеннолетнего воспитанника, «отомстившего» ей и поспособствовавшего увольнению? Юношеский максимализм Гаррета напакостил многим. Наверное, именно по причине сходства мисс Ду Мортье дочь хоть и любила, но предпочла отдать в пансионат для девочек, а не отправила в обычную школу.

Рядом с вечно двадцатилетним Гарретом, стоявшим и тоскливо, боязливо смотревшим на результат своих амбиций, Гретхен выглядела странно. Его это утешало, потому что он никогда и не воспринимал себя мужчиной, вечно был парнем, крутым парнем. И это казалось ему ужасным – у него есть дочь.

Гретхен видела клипы «Ванильной Галактики», некоторые песни ей даже нравились, но мисс Ду Мортье только смеялась над ее фразами, типа «блин, у меня даже цвет глаз похож на его!» И постепенно Гретхен удивляться перестала, только вела себя пафосно перед подругами в пансионате, хвастаясь сходством с покойным певцом. На ее взгляд, он даже покончил с собой классно. Она врала, что он – ее брат, и кто-то ей даже верил, зная, что ее мать работала одно время в интернате и работает там сейчас снова. Все знали, что Гаррет из интерната. В общем, у Гретхен все было замечательно.

Она и понятия не имела, что это не просто сходство, и он ей далеко не брат.

«Полная задница…» - Нэнэ смотрел в потолок и думал, что мир сошел с ума. Он молился от радости, что Гаррет все же не попался десять лет назад на его обаяние и почти невинную сексуальность. Если бы он повелся, то кто знает, возможно, сейчас он не был бы директором интерната, а жил бы с истеричным, вредным и сволочным придурком, который по юной глупости трахнул учительницу французского.

И у Нэнэ точно случился бы инфаркт, узнай он о его дочери в такой ситуации, будучи его бойфрендом и почти «женой».

«Господи, спасибо тебе, спасибо огромное».

- А почему именно битва за Орлеан? – прищурилась мисс Бишоп, улыбаясь. – Я думала, ты выберешь что-нибудь попроще.

- Я тоже думал, что выберу попроще, - он засмеялся чуть натянуто. – Но все выбрали такие банальные истории, что захотелось диковинки. Тем более, у меня отличная поддержка.

- Да, разумеется, - мисс Бишоп вспомнила об этом. Две учительницы фехтования сидели молча в креслах справа от стола директора, эти кресла пришлось волочь самому Нэнэ перед встречей «союзников», чтобы было место для приема. – Завтра приедут строители, они установят конюшню, хоть ты и не любишь верховую езду, насколько я помню, - она чуть заметно улыбнулась на этот раз. – Но тебе и не придется, придется всем остальным. Конюшня будет, я думаю, на шесть лошадей.

- На шесть?! – он чуть снова не подавился.

- Да, но следить за ними будут конюхи и инструкторы, они приедут уже после окончания строительства, вместе с лошадьми.

- А как их сюда привезут?

- Грузовым транспортом, - пояснила мисс Бишоп хладнокровно. – Вы же хотите победить в конкурсе? Там нужен реализм, сейчас оба наших интерната-соперника уже начали тренировки по верховой езде. А вашей «Жанне Д'Арк» нужно будет научиться очень прилично, почти в совершенстве, чтобы не оплошать там.

- Конечно, вы абсолютно правы, - выдал Нэнэ фразу, которой его научила Магда. Она знала, как можно сдержать себя от спорной реплики и показаться вежливой. Сомори выдавливал из себя эту фразу насильно, а еще он промолчал об инциденте в пятницу, об «угоне» автобуса одной из команд. У него все в порядке, все безупречно, интернат в отличном состоянии, ученики – лапочки, просто ангелы. Отношения с преподавателями? Просто прекрасные. Особенно, с учительницей музыки, но об этом Нэнэ не скажет, подумает про себя чуть позже.

«Все в порядке» пишем, «смотря, что считать порядком» - в уме.

- Мисс Ду Мортье когда-то преподавала в Стрэтхоллане французский, я тебе уже говорила, - заметила мисс Бишоп. – Поэтому, я думаю, это довольно интересное совпадение, что ты выбрал эпизод именно из французской истории.

- Да, действительно, - низким, приятным голосом заверила мисс Ду Мортье. Гаррета начало трясти.

- Пошли отсюда, - потянул он Одри за руку.

- Что, не хочешь еще полюбоваться на свою дочь и…кхм…женщину?  - он подавился смехом.

- Пошли, я сказал!

Нэнэ тоже невольно улыбнулся, но прикусил щеки изнутри, сдерживаясь, проводил их взглядом.

- Я думаю, мы можем чуть позже подняться в актовый зал. Я как раз собирался в легкой и не слишком скучной форме просветить наших учеников в историю Франции того времени. Учителя французского у нас, к сожалению, нет. Но я сейчас подумал, что мисс Ду Мортье… Если можно, конечно.

- Конечно! – Магда даже обрадовалась. – Вы не могли бы немного рассказать перед фильмом о настоящей истории? Фильм ведь не совсем достоверен.

- С удовольствием, - мисс Ду Мортье кивнула. Мисс Бишоп умолчала, что захватила ее с собой именно для этого, не говоря уже о том, что она была ее бессменной помощницей с недавнего времени.

- Отлично, - Нэнэ улыбнулся безупречно, как настоящий политик. – И вы сможете посмотреть на нашего «актера» на главную роль, он тоже будет там.

- Сгораем от любопытства, - без улыбки, но со скрытым сарказмом заверила мисс Бишоп. Ей и правда не терпелось увидеть того ЮНОШУ, которому придирчивый к чужой внешности Нэнэ доверил сыграть девушку, да еще такую легендарную. От Нэнэ вообще невозможно было ожидать признания чужой красоты, а тут вдруг парня, да еще на женскую роль… Как же хорош должен быть этот ученик?

* * *

- Только не говори мне, что это он поставил, - Жульен сидел в зале рядом с Гленом, который скрестил руки на груди и делал вид совершенно нормального человека. Диего сидел на ряду перед ними и услышал эту фразу, самодовольно ухмыльнулся. Глен поправил волосы, но Янтаря было не обмануть. – Когда он успел?!

- Ночью, - коротко отозвался Сезанн. – Не спрашивай, пожалуйста.

- Вы уже встречаетесь?!

- Нет. Да. Не знаю, - Глен сам чуть не застонал, и тут его спасли от расспросов, Фрэнсис просто тряхнул его за плечо и зашептал в темноте.

- А где Эйприл?

- Не знаю, где-то здесь, наверное, - Глен огляделся, но нигде не нашел Кле. – Или опаздывает. А может, вообще в комнате, спит до сих пор, у него ночью припадок был, Лукас сказал.

- Не припадок, у него просто кошмары были.

- Ну вот, спит, наверное.

- Его нет в комнате, я последним уходил, постель заправлена была.

Гаррет с Одри, слушавшие новости о Глене и Диего, даже застыли от этих слов, Боргес перестал таращиться на Анжело, у которого постепенно сдавали нервы. Преподавательский состав увлекся фильмом, насмотревшись вдоволь на Рудольфа, польщенного таким вниманием. Мисс Бишоп даже признала, что он потрясающ для этой роли.

- В самом деле, где Эйприл? – Гаррет уставился на Одри, а тот сделал серьезное лицо.

- Какая тебе разница? Ты обещал ему и себе, что закончишь всю эту хрень. Ты в него влюбишься.

- Я уже.

- Вот именно. Это ненормально. Гаррет Андерсен не влюбляется, вспомни.

- Похрен, что делает Гаррет Андерсен, я в него влюбился. Да, я обещал, что он меня больше не увидит, но это не значит, что мне нельзя на него просто смотреть!

- Ну иди и смотри!

- Но где он?!

- Я за ним не слежу.

- Он вчера обещал, что покончит с собой, если я уйду. Ты думаешь, он всерьез?

Одри просто дар речи потерял, а потом вскочил.

- Ты издеваешься?! Ты мне об этом не сказал!

- Я думал, он просто на эмоциях это орал. Бывает же.

- У тебя бывает! – Одри вылетел из зала первым, Гаррет от него не отстал, а Нэнэ напрягся сразу, посмотрев им вслед.

- Мистер Сомори? – Ильза подняла брови удивленно, она сидела рядом.

- Все нормально, - отозвался он таким же шепотом, чтобы не мешать мисс Бишоп и ее свите вместе с Магдой.

Эйприл как раз пошатнулся, глядя на кровь, утекающую в раковину. Никакой ванны не было, так не под душ же становиться. Он стоял перед раковиной полностью одетый, только закатав рукава модной кофточки. Поперечные разрезы на руках были глубокими, не болели, но горели и напоминали разошедшиеся рты без губ. Видно было даже то, что казалось Эйприлу мясом. Он знал, что вены режут вдоль, так быстрее, но просто терпеть не мог боль и не решился ее терпеть, глубоко и резко полоснул по рукам много раз поперек. Так тоже венам конец, но просто не очень быстро. У него времени хватит, все в зале, там была сначала долгая и нудная лекция, а теперь включили фильм. А у него все в порядке, еще чуть-чуть, и он начнет терять сознание, а потом станет, как Одри и Гаррет.

Кле решил умирать красиво, рядом с раковиной на столешнице лежал плеер, звук включен на максимум, из наушников отчетливо доносится унылый голос, совсем не похожий на голос Гаррета. Что поделать, нужна была депрессия, а не ярость с жаждой свободы.

Эйприл испугался, когда в самом деле почувствовал, как слабеют ноги, подгибаются колени, а кровь лилась, не переставая. Может, он действительно умирает уже? Может, уже можно убрать руки из-под воды, где он держал их, чтобы кровь не свернулась и быстрее вытекла?

Дверь не распахнулась, но сквозь стену два идиота ввалились чуть ли не единым клубком, почти подравшись по пути.

- Ты рехнулся!! – заорал Гаррет, метнувшись было к малолетнему идиоту, но будто напоролся на стену. Он метнется и что? Он же не сможет даже прикоснуться, сможет только взять окровавленный осколок флакона от духов. Это было даже стерильно в каком-то смысле…

- Ты же обещал, что больше я тебя не увижу! – слезы по-настоящему брызнули из глаз, Эйприл заорал в ответ, будто было время болтать о глупостях. – Чего ты приперся тогда?! Ты бросил меня, я тебе вообще никто, так что не лезь! Ты меня сам бросил вчера, а я просил тебя остаться, я тебе клялся, что никому не позволю меня трогать! А ты все выкинул, тебе это не надо, потому что ТЫ так решил! Мое мнение тебя не волнует, вот и пошел к черту! Захочу – умру, захочу – не умру!

- Вот сейчас у тебя уже вариантов нет! – заорал на него Одри, Гаррет молчал, как будто рот открыть не мог, дар речи потерял. – Блин, - Боргес уставился на порезы и подумал, что это точно не просто царапины истеричной дурочки, это планомерно распоротые руки.

- А ты не ори на меня! Ты ему посоветовал меня бросить! – Кле заорал и на него, убрал руки из раковины, не выключая воду, ткнул пальцем в сторону Боргеса и прищурился. – Тебя вообще никто не спрашивал, долбанный труп! Ты торчок, ты сдох и сиди себе там, не лезь, ты не знаешь, что это такое! Ты любишь только ширево, так что не смей советовать!

Замолчал, потеряв дар речи, и Одри тоже. Эйприл умудрился заткнуть их обоих, надавив на самое больное, ведь у привидений остались чувства. Они были просто душами без тел, а души продолжали болеть.

- Что ты стоишь?.. – вдруг зашипел Гаррет на приятеля, и тот дернулся, очнулся от ступора. – Несись за Нэнэ, тащи сюда медсестру, кого угодно! Он же умрет!

- А я хочу умереть! Не надо медсестру, я не хочу жить, отстаньте от меня!! Не надо меня спасать, ты не любишь меня, ты меня не хочешь, ты не хочешь быть со мной! Я хотел ради тебя это сделать, чтобы быть с тобой, а тебе это нафиг не сдалось! – Эйприл зарыдал в голос, уже не беспокоясь, как он выглядит. Для Гаррета он отлично выглядел в любом состоянии, кроме мертвого. Кле съехал по стене на пол, схватился за голову, зарыл пальцы в волосы и застонал. От напряжения в руках кровь пошла сильнее, у него закружилась голова, стало очень жарко и страшно, очень-очень страшно. И даже гарантия того, что он станет просто привидением, благодаря существованию Нэнэ, не утешала, умирать было очень страшно.

- Тихо, не кричи, успокойся! – Гаррет встал перед ним на колени и тронул за порезанные руки. Раны захолодило, пришло какое-то облегчение, но прикосновение по-прежнему было неощутимым. Это Эйприла повергло в еще большую истерику.

- Я не могу без тебя! Не оставляй меня, зачем ты тогда появился?! Ты же не мог ПРОСТО так показаться, это же не просто так все! Не уходи, раз пришел! – он наконец убрал руки от лица, но только чтобы посмотреть на Гаррета красными, очень злыми и полностью невменяемыми глазами.

Нэнэ вылетел из зала просто пулей, едва сказав, что ему кто-то должен позвонить. Мисс Бишоп не поверила, но мешать не стала, Ильза все же пошла за ним, а Нэнэ уже убежал за медсестрами, захватив из зала врача. Всего медиков в интернате было трое, поэтому он хотел притащить в душевую всех. И по дороге он ругался таким матом, что выбежавшая за ним Ильза чуть не покраснела. Она не видела Одри, который подгонял и чуть ли не Нэнэ обвинял в происходящем.

- Что с тобой? Эй! – Гаррет не понял, почему вдруг парень замолчал, округлил глаза, с трудом сглотнул и начал хватать ртом воздух. То ли у него просто была паника, то ли это началась агония. Андерсен решил, что второе, потому что Эйприл уже не мог сидеть и лег на пол, сжимая и разжимая кулаки, стиснув зубы и закрыв глаза. Он то давился, то задерживал дыхание, то с хрипом хватал воздух ртом.

- Не смей умирать! Эйприл! – он бы схватил его и встряхнул, если бы мог, но не получалось, чертовы руки проходили сквозь тело.

Нэнэ остановился в коридоре перед душевой, врач и медсестры на это не обратили внимания, влетев в помещение без него, а Ильза налетела на директора сзади, врезалась в его спину. Нэнэ сам не понимал, что с ним, Одри запаниковал окончательно, увидев, как у него из носа пошла кровь. Сомори тронул пальцами губы, по которым она потекла, и уставился на кровавые следы в шоке.

- Мистер Сомори! – Ильза испугалась. Это было обычным явлением, казалось бы, но в той атмосфере паники, что воцарилась в данный момент, все выглядело чересчур ужасно. Она вытащила отглаженный белоснежный платок и потянулась к его лицу, но не успела, директор закатил глаза, не удержался на ногах и прислонился к стене. – Да что с вами?! – она зажала рот рукой, глядя, как высоченный директор сползает на пол, потеряв сознание.

Одри метнулся в душевую, поняв, что Гаррет невольно тянет из их «батарейки» уже не только энергию, но и жизнь.

- Эй! Очнись, я тебя прошу, что с тобой?! – Гаррет и правда рыдал, настоящие слезы капали из глаз, будто он был жив. Его никто не видел, его никто не чувствовал, не мог к нему прикоснуться, но пока медсестры раскрывали свои чемоданчики и ужасались, а врач искала ампулу с обезболивающим, он пытался Эйприла привести в чувства сам. И он так ненавидел весь мир за то, что он мертв, за невозможность помочь, что руки материализовались почти до локтей. Он сам удивился, когда понял, что смог поднять парня и усадить, прислонив к стене. Медсестры решили, что Эйприл это сделал сам, но он только судорожно дышал и дрожал, не владея телом.

- По-моему, я умер… – он зашептал так тихо, что никто, кроме Андерсена не услышал.

- Не смей сдохнуть, понял?! Попробуй стать привидением, и я запихну тебя в мертвую кошку, будешь кошкой!

Эйприл слабо и глупо улыбнулся, странно и страшно дергаясь. От обезболивающего, вколотого в сгиб локтя, он сначала замер, а потом постепенно начал терять сознание.

- Запихни свою душу обратно в свое тело! – Гаррет увидел свечение, которое ему не понравилось, которое ясно говорило о том, что сущность собралась покинуть изуродованную оболочку и погулять вместе с ним и Одри. Усилился запах сирени и марципана от его души, Гаррет встряхнул тело, так что свечение исчезло, телу просто стало больно, оно вцепилось в душу, это подействовало, как дефибриллятор.

- Позовите директора, пусть поможет его поднять! – врач разозлилась на медсестер, которые были моложе и гораздо глупее. Но тут же ворвалась в душевую Ильза с дикими глазами и жутким выражением лица.

- Там! Мистер Сомори!.. Ему плохо, он не встает!! – она сама была на грани обморока, медсестры выскочили в коридор и обнаружили привалившегося к стене директора. Два метра черной фигуры вытянулись поперек коридора, белый грим на лице был испорчен бордовой кровью.

- Перестань! – Одри метнулся к Гаррету, тот не понял ничего.

- Что?!

- Убери это, ты сейчас вытянешь из него все, ты можешь трогать людей, какого черта ты делаешь это?!

Гаррет только в этот момент понял, что смог осуществить невероятное, и так резко отпустил вытянутые силы, что стал полупрозрачным, не видным даже для Боргеса.

- Эй, не так сильно, - Одри хотел пошутить, но Гаррет вдруг стал растворяться, ног ниже колен уже не было совсем. – Я тебя почти не вижу, успокойся, не переусердствуй!

- Я ничего не делаю, - Андерсен и сам запаниковал, трогая свое тело и понимая, что сам его не ощущает. – И тебя я тоже не вижу…

Одри уставился на себя и понял, что его самого нет уже по пояс.

- Какого… Какого черта?!

Нэнэ пришел в себя резко и понял, что попал в самый разгар происходящего, четверо женщин умудрились утащить бессознательного старшеклассника в  медкабинет и сами, он не был таким уж тяжелым. Ильза сидела на полу возле директора, как преданная собака, которой где-то в мире стоит памятник. И она удивилась, что он очнулся.

- Мистер Сомори! Как вы? Что с вами?!

- Со мной? Со мной все в порядке, - ответил он, взял протянутый снова платок и принялся спешно стирать кровь с лица. – Нервы, - глупо объяснил он, но это было лучше, чем ничего и чем «мои личные призрачные друзья вытянули у меня всю энергию и чуть не убили». – Что с ним? Он в порядке, он жив?

- Да, конечно. Вены порезал, представляете? – Ильза нервно захихикала, так и сидя на полу, хотя Нэнэ уже встал. – Но ему сейчас обезболивающее вкололи, сказали, что специальные штучки всякие есть. Нитки какие-то… Я не поняла название, но они сказали, что порезы несерьезные, он просто крови много потерял, - она даже не захихикала, а глупо заблеяла, чувствуя почти ненормальное облегчение из-за полной вменяемости директора. Нэнэ стер кровь, понял, что из носа она уже не идет, и уставился на учительницу в шоке.

- Не сидите на полу, вставайте, вы что? – он даже протянул ей руку, Ильза приняла ее, но вставать не собиралась.

- С вами все в порядке? – Нэнэ сделал ударение на обращение, чтобы понять, с кем еще могло быть в этом чертовом интернате не в порядке.

- Да-а-а… Просто испугалась. Как вы сказали? Нервы… Да, нервы.

- Да вставайте же, холодно, - он наклонился и поднял ее сам, отобрав руку и обхватив ей за талию, просто поставив на ноги.

- Я думала, вы тоже… Того. Умираете, - она растеряла весь свой пафос и всю стервозность, обнажилась почти детская наивность, Нэнэ смутился. Неужели, он ее так волновал? Бред какой… Так не бывает. Женщины не могут быть такими добрыми.

- Нет, я еще поживу немного, - он заверил ее, не торопясь отодвигаться и, тем более, ее отталкивать.

И он ощутил какую-то странную легкость, железный прут исчез из головы, хотя раньше пронзал виски насквозь, стоило Одри или Гаррету начать «шалить». Головной боли вообще не осталось, будто способности остались, но силы восстановились, их никто не тянул.

Ильза не стала отодвигаться и мешать, а он не стал ее отпускать, просто пошел в сторону медкабинета, по-прежнему придерживая учительницу за талию, едва прикасаясь, чтобы не испачкать окровавленными пальцами. В душевой остался включенный плеер с садящейся зарядкой и включенная в раковине вода.

- Нужно в госпиталь, лучше побыстрее, - сообщила врач, не рискнувшая зашивать самостоятельно, но обработавшая порезы и забинтовавшая руки потуже, чтобы раны не разошлись снова.

- Тут два часа езды, - напомнил Нэнэ.

- Я знаю, - она уставилась на него в упор, и Сомори принялся молиться мысленно, чтобы не сорваться и не заорать, как в пятницу. Что ОН мог сделать? Сократить каким-то чудом расстояние между интернатом и городом? А может, найти гоночную машину? Или вертолет? Он же не знал, и никто не знал, что кому-то из учеников взбредет в голову вскрыть вены! На этот случай не было почти никаких средств к оживлению в медкабинете обычного интерната.

«Почему это происходит со мной?!» - снова мысленно возмутился он, дрожа от злости и растерянности. Ильза даже отошла, чтобы ей не попало случайно, будто она под горячую руку лезла.

- Хорошо… В город, в госпиталь, как скажете, - тихо, очень тихо процедил он сквозь зубы. – Сейчас я позову мисс Бишоп. Он в порядке? Он дотянет до города, я надеюсь? – он посмотрел на смертельно бледного ученика и подумал, что зря, наверное, орал на него прошлым утром так громко.

- Он жив, все почти в порядке, но он правда потерял много крови, да и зашивать придется, - так же спокойно, через силу ответила врач, стараясь копировать спокойствие директора. Он развернулся медленно и в контраст этому быстро пошел по лестнице наверх, к актовому залу. Мисс Бишоп – владелица обоих интернатов, а он – всего лишь директор. Он искренне беспокоится, но понятия не имеет, справится ли и с этим тоже, потому что у него неделю не осталось никаких сил. И, в конце концов, мисс Бишоп и мисс Ду Мортье с преподавателями фехтования – вовсе не комиссия по проверке безопасности в интернатах, им можно все рассказать и доверить, будучи уверенным в помощи и поддержке. И у них есть джип с водителем, это замечательно.

Вот только Нэнэ по-настоящему беспокоило то, что исчезли и Гаррет, и Одри. Это временно? Это случайность? Это навсегда?..

Он даже думать об этом не хотел.

* * *

Анжело вошел в душевую сразу после окончания фильма, потому что ему было жарко, и он весь измучился в душном зале, где дышала куча народа. Кислорода просто не хватало. И старший Гранат шарахнулся, увидев картину возле стены. Плеер разрядился полностью, вода лилась, а пол и стена были измазаны кровью.

- Господи! – выпалил он, за ним зашел Жульен, который просто хотел умыться, и тоже шарахнулся, взвизгнув.

- Кровь!

- Да ладно?! – не удержался Мэлоун.

- Откуда она здесь?!

- П-понятия не имею, - у парня началось невольное заикание.

В душевую зашла Магда, она видела, что туда едва успели заскочить два ученика, и они еще точно не успели раздеться, чтобы принять душ. А значит, она не нарушает ничье личное пространство.

- Эй! Стоять, мальчики, - она улыбнулась, схватила обоих за локти и вытащила в коридор. – Душевая закрыта, подождите пока, ладно? Рано еще зубы на ночь чистить, скоро ужин, идите в комнаты или погуляйте.

- А откуда здесь кровь? – Анжело пришел в себя раньше, чем довольно слабонервный Жульен.

- Просто один из Турмалинов упал и потерял сознание. Носом кровь пошла, а он еще и висок разбил, потому и кровь.

- Это его в больницу увезли? – выпалил шепотом Янтарь. Магда вздрогнула. Откуда они успели узнать про госпиталь и то, что мисс Бишоп с Нэнэ уехали вместе с Эйприлом в город?

По залу просто пошел слух, как только кто-то случайно расслышал разговор паниковавшего директора с мисс Бишоп.

- Да, его.

- А кто это?

- Эйприл Кле, - просто ответила Магда, решив не вызывать подозрений. Если скрывать имя, они решат, что произошло что-то серьезное.

- А, этот… - Мэлоун понятливо повел плечом, кивнул и решил удалиться первым. Жульен задержался.

- Он правда просто сознание потерял? – он засомневался.

- Да, конечно, - Магда улыбнулась. Ильзу тоже оставили, не взяли с собой, и она заперлась в спальне, чтобы не показывать нервы ученикам и не нервировать их самих. Мисс Ду Мортье осталась с Магдой, чтобы помочь хоть как-то сделать вид, что все в порядке, даже если обоих директоров вдруг не оказалось на месте, они куда-то пропали. В конце концов, они обе – главные воспитатели серьезных интернатов, неужели они не смогут сохранить спокойствие?

* * *

Нэнэ несколько раз проходил мимо палат реанимации, но даже не думал заглядывать или разговаривать с женщиной, сидевшей в коридоре и дожидавшейся результатов.

Его трясло, он уже четыре часа нервничал. Два с лишним часа они ехали не до маленькой деревни, а до нормального города, оставшиеся полтора часа им пудрили мозги в госпитале, пока мисс Бишоп не сказала, кто она такая, и кто он, и кого они привезли. Тут же все засуетились, запаниковали и принялись объяснять, что в данный момент почти все врачи собрались в реанимации из-за двух сирот, привезенных социальной работницей. Нэнэ не заинтересовался, он пошел за каталкой, на которой увезли бессознательного ученика, а мисс Бишоп осталась и просто спросила, что за сироты, что за социальная работница.

У них не оказалось даже определенного интерната, а социальная работница была из тех, что буквально ловят на улице бездомных несовершеннолетних подростков и распределяют их по приютам. Правда она едва успела определить их на временное содержание в государственный приют, до оформления документов в настоящие интернаты. Мисс Бишоп даже удивилась и пошла поговорить с этой женщиной, которая и сидела рядом с реанимацией, глядя в одну точку и злясь, будто ей досталась работа не с детьми, а с демонами. В каком-то смысле они и были неблагодарными демонами.

Как оказалось, эти двое здорово напоминали Лукаса, который последние месяцы своей жизни провел на улице. Вот только он проводил их на поверхности, а они практически не вылезали из-под земли, жили в каких-то катакомбах. И там тоже были беременные девицы, не достигшие и шестнадцати лет, больные всем, чем только можно. Стоило отмыть этих парней и запихнуть в маленькие, но стерильные комнаты государственного «приемника», как они оба сорвались и повытаскивали из отданных им личных вещей то самое, на что тратили все честно и нечестно добытые деньги. Оба сидели на игле, как Одри когда-то, но с чуть меньшим стажем, да и не на таких серьезных наркотиках, как он. Просто запаниковав от «попадалова» в распределитель, они решили пошиковать напоследок, умереть с музыкой, грубо говоря. Правда музыка у них была не такая, как у Эйприла – настоящая и романтичная, а образная, называемая «кайфом». Остатки былой роскоши они вкололи сразу, даже не сговариваясь, не видя друг друга. И передозировка случилась у обоих, их как раз пытались откачать в реанимации.

Мисс Бишоп думала целых полчаса над этим всем, благо время, стараниями Эйприла, было. Нэнэ и так намучился, был уже на пределе. Но если этих парней откачают, их исправит либо «могила» в виде Стрэтхоллана, либо строгость и изоляция в Дримсвуде. В Стрэтхоллане проблемных старшеклассников и так было полно, мисс Бишоп начала принимать только таких и делать из них нормальных людей. А вот Нэнэ мог бы и справиться.

Социальная работница сначала не поверила, а когда узнала, кто перед ней, просто сорвалась. Глаза у нее загорелись от возможности удачно определить никому не нужных малолетних наркоманов в нормальный интернат, где их точно не упустят снова.

Сложно упустить кого-то, когда от интерната до ближайшего населенного пункта так далеко. В этом смысле расстояние позволяло контролировать всех просто прекрасно и играло на стороне интернатов.

Нэнэ стало плохо, он спросил у врача-мужчины, которому верил больше, чем женщинам, все ли с Эйприлом в порядке. Мужчина ответил, не отвлекаясь от зашивания вен, что все будет отлично, если Нэнэ перестанет так переживать и пойдет, попьет водички из автомата в коридоре. Нэнэ и правда пошел за водичкой, но уже в коридоре понял, что водичка не поможет, метнулся к ближайшей двери с перевернутым треугольником на ней и кружком над этим треугольником. Его согнуло над унитазом в кабинке, желудок вывернулся наизнанку, из носа опять пошла кровь, Нэнэ мучительно застонал, опустился на колени на чисто вымытый пол и держал собственные волосы, чтобы не макнуть их случайно никуда. Он думал, что сам скоро рехнется и умрет с такой ответственностью, свалившейся на него, благодаря любимой директрисе. Это было круто и казалось легким сначала, но постепенно он понимал всю сложность. Эти дети были психами и безумцами. И что странно – не малыши доставляли больше неприятностей, а старшеклассники, которые строили из себя таких умных и взрослых. Он вспомнил себя в их возрасте и снова застонал, не в силах подняться, умыться и привести себя в порядок. В сумке лежала косметичка, лицо выглядело ужасно – почти зеленое, с подглазниками, дыхание хриплое и усталое. Глаза просто закрывались от усталости. В общем, сил не было даже встать. Он так и просидел минут двадцать, стоя на коленях перед унитазом и опираясь локтями о его сиденье.

Не хватало Одри с его «Но пасаран… Если я не сдохну сейчас, то не сдохну никогда». И не хватало Гаррета с его «Ты же мужик, а не тряпка! Соберись, встань и дай им всем понять, что ты – номер один!»

Нэнэ вспомнил их, чуть не заплакал, как малолетняя истеричка, понимая, что они в самом деле пропали. Он же не знал, что как только ему снова стало плохо, окончательно оборвалась та связь между ним и привидениями. Они были напуганы, они были в темноте, не слышали ни друг друга, ни что-либо вообще. И они не хотели исчезнуть, но еще больше не хотели остаться в этой черной пустой бездне навечно.

Нэнэ не был в курсе, что пока он страдал от физической слабости и духовной подавленности, в реанимации на экранах вместо ровных зеленых линий появились штрихи. Вместо ровного писка наладился переменный, слабый, но отчетливый. Социальная работница, сидевшая возле дверей обеих палат, вскочила, услышав это следом за врачами. Она слышала ровный писк уже три минуты, судя по часам, и волновалась за жизни этих идиотов. Пусть они были никому не нужны, в том числе и ей, пусть они сами были виноваты в своих проблемах… Но их было жаль, они даже не были совершеннолетними. Она уверена была, что после трех минут уже не оживить, и врачи тоже это знали.

Они умерли на столах, пульс исчез, сердца перестали биться, два закадычных друга не расстались, возможно, и после смерти, отправившись в лучшее место, в отличие от упертых Боргеса с Андерсеном. Те цеплялись за жизнь всем, чем могли всегда.

И они так удачно оказались вместе со своей «батарейкой» в госпитале, где только что умерли два свежих тела. Они никого не выгоняли, не занимали ничье место, просто взяли пустые тела, как одежду. Это явно была судьба.

Врачи не поняли ничего, когда оба только что буквально мертвых парня открыли глаза и уставились дико в потолок, а потом на людей вокруг них. Как только с лиц убрали маски, убедившись в равномерном дыхании, они схватили ртами воздух, будто вынырнули из воды. Порывались даже сесть, но им не дали, уложив обратно и успокоив.

Мисс Бишоп, наблюдавшая за суетой, начавшейся в коридоре, почему-то почувствовала, что поступила правильно, решив все за Нэнэ и попросив социальную работницу по возможности лично привезти личные дела этих сирот в Дримсвуд.

Сомори повторил себе по десять раз оба лозунга своих недругов, ставших за десять лет друзьями. Он прошептал напоследок «но пасаран», убедил себя в том, что он мужчина, а не тряпка, он настоящий мужчина, а не какая-то там баба. И он сильный, очень сильный, ему не нужен никакой придурок рядом, который будет строить из себя защитника, он сам справится, он сам защитник хоть куда и хоть какой. Он догнал автобус, в конце концов, он влетел на нем в озеро и остался жив и практически цел, хоть ушибы еще жутко болели. Он может ВСЕ.

И привести себя в порядок в туалете госпиталя – тоже запросто. Поэтому надо соскрести себя с пола, умыться, накраситься, погуще наложив темные тени, чтобы не было заметно усталости, подвести и без того четкие брови, причесаться и забрать волосы хотя бы в простую косу. В принципе, после всего этого, облившись духами, он стал выглядеть вполне сносно, только по взгляду было видно, как он устал.

Хотелось наорать на Эйприла за глупость, но потом он вдруг вспомнил о том, кто именно нашел его, и понял почти все. Гаррет – герой любовник, и он явно был замешан в этом. Тогда в чем винить юного и наивного, даже невинного парня? Что он мог сделать против этого отточенного за долгие годы обаяния? Да ничего он не мог, а значит и не был виноват, просто сорвался. Он должен был прийти в себя утром, и это успокаивало, потому что швы выглядели не очень симпатично, бинты их закрыли и «украсили». До утра он не почувствует боль, благодаря анестезии, а отнести его обратно в машину помогли врачи. Нэнэ еще долго капал им на мозги, убеждаясь, что с ним все будет в порядке, что он точно не умрет, но его уговорили, что если в интернате есть медперсонал, то все будет хорошо.

Судя по всему, ужин уже закончился без них, и мисс Бишоп искренне надеялась, сидя рядом с водителем, что в интернате не бушует революция без директоров. Магду свергнуть – дело пяти минут, но мисс Ду Мортье – орешек крепкий, она всех мигом должна была успокоить.

Нэнэ чуть сам не заснул на заднем сидении, поглаживая по волосам спящего и измученного ученика, свернувшегося клубком из-за тесноты в машине.

- Отлично держишься, - заметила мисс Бишоп, решив его поддержать. – Другой бы точно уже свалился.

- Не Гаррет, - вдруг выдал Нэнэ с усмешкой, но не злой.

Шарлотта вздохнула.

- Да, он бы не свалился. Но он не смог бы быть таким ответственным. Я уверена, что ты не зря взялся за это, теперь точно вижу.

- Спасибо, - протянул он слабо, но не от уныния, а то желания отключиться. Он вспомнил о Ромуальде, который тоже, как и Гаррет, когда-то был сыном мисс Бишоп. Он не знал об этом, да, но Нэнэ-то был в курсе и точно видел, что Ромуальд тоже справился бы с ролью директора интерната. Он такой, у него наследственность, он очень сильный. Нэнэ вспомнил еще и о том, что десять лет назад восхищался тем, что Ромуальд сам стал интернатом, его духом. На его душе буквально держались стены и потолки Стрэтхоллана. Нэнэ помнил, как мечтал вырасти и стать настолько же классным и крутым, чтобы быть чем-то фундаментальным и впечатляющим. Сейчас до него дошло, что в его власти целый интернат, как и во власти Ромуальда – Стрэтхоллан. Вот только интернат – не только власть, это еще и ответственность, просто огромная ответственность. И если вечно семнадцатилетний Ромео может держать силой своей веры стены и потолок, то разве он, в свои двадцать восемь не сможет удержать всего лишь порядок и спокойствие интерната? Он обязан, иначе он не мужчина, а просто ничтожество.

Встречали их во дворе почти все, особенно – Турмалины. Что бы они ни говорили, за Эйприла испугались абсолютно все. И они не давали прохода, Анжело откуда-то крикнул: «Ага! А говорили, что висок разбил! Висок у него на руках, что ли?!»

Его заткнули, но мешать никто не перестал, наседая и спрашивая, что случилось, почему он порезал вены. До тех пор, пока злобная и физически большая врач не выгнала всех из медкабинета, где страдальца уложили на кровать за занавеской, они продолжали гудеть и шуметь.

Нэнэ чисто на автомате поговорил с Магдой, все ей объяснил, попросил устроить новых преподавателей и мисс Бишоп с мисс Ду Мортье в свободных спальнях для учителей после ужина специально для них, Гретхен оставить с матерью, чтобы не пришлось потом разбираться еще и с изнасилованием малолетней каким-то «Диего Раппардом» натуральной ориентации.

Его спросили заботливо, не хочет ли он сам тоже поужинать в столь поздний час с пропустившими трапезу дамами, но он почти не расслышал, отключаясь на ходу и поднимаясь на второй этаж, в свою спальню. Был риск заснуть под душем, но без этого он не мог, было ощущение грязи, пыли, запаха машины и госпиталя, запаха крови, хотя ее он давно смыл.

Когда он рухнул на кровать, было уже за полночь, и рухнул он лицом вниз, уткнувшись в подушку и почти потеряв сознание, а не заснув.

Ильза услышала, что он вернулся, буквально из-за стены, благо спальни находились рядом. И дверь директорской спальни оказалась не заперта, ведь некого бояться в интернате, где преподаватели – сплошь женщины.

 Приставать Ильза, конечно, не собиралась, ей просто было очень жалко уставшего и измученного директора. Он иногда казался тираном и скотиной, настоящей стервой, но сегодня он был так мил с ней, даже с пола поднял. Ильзе и этого хватало для счастья, но захотелось больше. Не зря же она ждала, даже не спустившись на ужин, когда он вернется. Требовать объяснений уже было не то что поздно, а даже стыдно, поэтому она просто вошла в комнату, закрыла за собой дверь уже на защелку, чтобы уж ее-то никто не поймал с поличным прямо на месте преступления. Нэнэ не выключил свет ни в ванной, ни в комнате, оставив гореть маленькую лампу на прикроватном столике. Ильза буквально на цыпочках прокралась в ванную, выключила там свет, забралась осторожно под одеяло в комнате, прикрыв один глаз от страха быть пойманной и выгнанной. Это было сумасшествие, но так хотелось его обнять.

Это было просто НЕОБХОДИМО физически.

Щелчок лампы на столике Нэнэ проигнорировал так же, как и то, что его мягкие и вьющиеся после душа волосы расплели из косы. Он всегда заплетал их, чтобы утром не раздирать спутанные колтуны, как у длинношерстной кошки, но Ильзе очень хотелось эти волосы потрогать. Во сне директор был подло неподъемным, очень тяжелым, но перевернуть его на спину ей все же удалось. Он спал практически раздетым, так что был огромный соблазн прижаться, и Ильза пристроилась рядом, на боку, положив голову ему на плечо, ближе к груди, обернувшись его безжизненной рукой, как шарфом, и держа ее обеими руками, чтобы не убралась. Она так радостно и спокойно, удовлетворенно вздохнула, что проснулся бы мертвый. Но Нэнэ был абсолютно жив, а потому даже глаза не открыл.

А еще он забыл поставить будильник на утро воскресенья. Но Шарлотта и не собиралась его будить, чтобы сообщить об отъезде, ведь был выходной, а он в субботу и так слишком намучился с этим самоубийцей-неудачником.

* * *

За завтраком Турмалины ругались сильно-сильно, причем ругали они в один голос Эйприла, которого за столом и вовсе не было. Медсестры бегали и ухаживали за бедняжкой, даже отнесли ему поднос с бульоном, покормить неженку-камикадзе. Он только нос воротил, жалуясь, что больно. Большая тетя-врач его наругала, как маленького, дала обезболивающее, конечно, но он все равно ныл, требовал плеер. Плеер разрядился, а Турмалины убедились после этой просьбы прибежавшей медсестры, что приятель их в полном порядке, просто дурью мается. Кле остался без музыки, но ему включили телевизор в медкабинете, оставив еще полежать, отдохнуть, освободив до среды от занятий.

Турмалины бушевали, особенно, Лукас и Глен, у которых жутко болели языки, а попросить обезболивающего они точно не могли. Их бы просто убили за такие дела и заставили бы вынуть сережки. Сейчас, конечно, разбежались. Лучше потерпят, за завтраком, обедом и ужином делая вид, что они коллективно на диете, вот и питаются йогуртом.

Эйприлу было так скучно и плохо, больно и грустно, что он опять  поплакал, умудрившись сделать это незаметно от медсестер, гонявших чаи и болтавших о женском. Гаррет его предал, а он, Эйприл, еще и жив остался. Досада какая. Но куда Андерсен делся? Где он, чертов идиот?! Как он мог пропасть?

Эйприл решил его из принципа не звать, чтобы не позориться и не унижаться. Гаррет будет либо смеяться, либо ругаться. Второе означало бы, что он волновался и по-настоящему его любит, но не хотелось ни смеха, ни криков, а потому Эйприл молчал. Он не знал, что больше никогда не увидит ни Гаррета, ни Одри, этих дурацких привидений-приколистов.

* * *

Ильза подумала, что ей это снилось. Она вообще уверена была, проснувшись, что и ночной поступок ей тоже приснился, ведь она не могла просто взять и нагло залезть к директору в постель безо всяких там «таких» мыслей?

Нэнэ так не считал.

Он вообще ничего не считал, потому что он спал, и ему снилось что-то очень приятное, живое и горячее после сна, согретое одеялом и его телом. Правда во сне это было неопределенной личностью, без лица практически. И очень приятно было лежать за спиной некой приятной на ощупь особи женского пола, прижавшейся спиной к его груди, а аппетитным задом к самой важной части тела. Руку Ильза ему отлежала, использовав ее всю ночь, как подушку, повернувшись спиной, сменив положение. Но вообще все было в порядке. И она замерла, не веря ни ушам, воспринимавшим дыхание рядом, ни глазам, которые не узнавали спальню, ни ощущениям, которые ясно говорили – ее кто-то целует и обнимает. Ее целовали в шею, отодвинув мешающую прядь волос.

Нэнэ вдруг подумал, что сон не может отлежать ему руку так, что больно ей даже пошевелить, сразу будто тысячи иголочек впиваются.

Ильза поняла по его застывшему, а затем ускорившемуся дыханию, что сон закончился, и сейчас ее будут бить. Морально, но все равно неприятно.

- Мисс Ибас… - процедили из-за спины, и она закрыла глаза, одними губами выругавшись.

«Начинается…» - подумала она обреченно.

- Да, любимый? – отозвалась она, решив, что помирать, так действительно с музыкой.

Ход был практически равен шахматному шаху, потому что Нэнэ надолго потерял дар речи и успел подумать, что это ОН забрался в чужую постель. Но нет, он же был не пьян, он просто устал. И спальня эта – его, определенно, и кровать его. Только Ильза не его. Так что она делает здесь? Какой, к черту, «любимый»?!

И тут он резко сменил тему волнения. Во-первых, ему хотелось, всему виной чужое тело рядом. Во-вторых, в окно вовсю светило уже не лимонное, а желтое, почти оранжевое солнце.

- Сколько времени?! – он заорал, резко сев и уставившись на золотистый будильник на столике. Ильза и не думала шевелиться, она улыбнулась блаженно, как террористка-смертница под гипнозом, посмотрела на тот же будильник и меланхолично сообщила.

- Полвторого, милый.

- Я проспал, - он рухнул назад вопреки своим словами, так что Ильза чуть не подпрыгнула вместе с дернувшимся матрасом и подушками.

- Так воскресенье же, дорогой.

- Перестаньте меня так называть… - зашипел он, как кот, которому дали по морде тряпкой от швабры, даже прищурился и сделал кольцо из большого и указательного пальцев, поднял руку и будто объяснял ей, как дебилке, что его не надо так называть.

- А почему?

- А разве что-то было?

- Было, - соврала она. Не полезет же он проверять к ней под… Это было похоже на очень короткий сарафан на тонких лямках. Нэнэ окрестил это пеньюаром путаны и успокоился на этом.

- Не врите, - ехидно пропели сзади.

«Интересно, а как мужчина может понять, было что-то или нет?» - всерьез задумалась она. Обычно она о таких вещах не задумывалась. Нет, не потому, что была дурой, просто обычно у нее с мужчинами ВСЕ было.

- Убирайтесь вон из моей спальни.

Ильза молчала и не шевелилась, сложив ладошки и положив их под щеку, как милая девственница.

- Ладно… - он вздохнул и терпеливо принялся рассуждать. – Не хотите уходить, я не буду выгонять, еще чего не хватало. Вам же того и надо, да? Разбежался… Какого черта вы здесь делаете? Не надо врать, что я вас вчера притащил, потому что я не тащил.

- Нет, я сама пришла.

- Зачем?

- Чтобы поспать с вами.

- Поспать? – голос у него был такой недоверчивый и растерянный, что она словила определенный кайф.

- ПОСПАТЬ. Просто спать. Безо всяких там.

- Вы что, сошли с ума? – иронично уточнил он.

- Я женщина. Живая, - заметила Ильза. – Мне еще не за сорок, как этим вашим советчицам тут.

- И?

- И мне одиноко спать в большой комнате на большой кровати без…

- Без мужика… - закончил он за нее с чисто женской, презрительной интонацией.

- Вообще, мужиков не очень люблю, - призналась Ильза. – Вонючие обезьяны.

- Спасибо.

- Я не про вас.

- Ах, пардон, я не мужчина, ладно…

- Нет, вы – мужчина. Мужик и мужчина – разные вещи.

- Меня больше задело слово «вещи». Как сумочка или помада, да?

- Типа того. Но тут все зависит от мужчины. Кто-то - сумочка, кто-то – помада, кто-то на шарфик не тянет, а кто-то – неплохой автомобиль.

- Да ну?.. – так и сквозил сарказм. Нэнэ улыбался в потолок и поверить не мог, что лежит в спальне, проспав все, что можно было, да еще с учительницей в одной постели и разговаривает о мужиках. И о себе в их числе.

- Серьезно. Немногие мужчины меня интересовали всерьез. Они не следят за собой. А те, что следят, все сплошь противные, мерзкие. Они хоть и похожи на обычных, но манеры у них… Ничего мужского, никакого уважения к женщинам, просто ужас, знаете ли. И я никогда не думала, что мне понравится мужчина, как вы. Просто… Ну, сначала, еще на собеседовании я подумала, что вы женщина, извините, - он усмехнулась, думая, что раз уж ее точно уволят, то почему бы и не рассказать. – А потом вы голову так подняли, и я кадык увидела. Подумала, что вы очень странный мужчина. И что-то такое странное в вас… Вы похожи на женщину, правда. Но не внешне, если хотите правду. Внешне вы очень красивый, но заметно, что мужчина. На женщину вы похожи вашей аккуратностью, вашими… Манерами, - она так это выдохнула, что сквозила в голосе бережность и даже восхищение. Руку Нэнэ  снова вытянул на подушке под ее головой, так что Ильза взяла большую кисть, и он отбирать ее не стал.

- Вот, ногти красите. И все всегда так идеально, что мужчинам такое не снилось. И в то же время, вы не ведете себя, как эти модельеры и дизайнеры, например. В вас правда есть что-то настоящее… Ну, вы мужчина, а не женщина в мужском теле, - она совсем понизила голос и просто уставилась на ногти, покрытые черным лаком, а на кончиках накрашенные белым. Такой своеобразный французский маникюр. Она держала два пальца всеми своими, чтобы рассмотреть их, а потом вдруг эти пальцы пошевелились и взяли ее руку. Ноготки были совсем тонкие, розовые, покрытые обычным прозрачным лаком.

- И где вы этому учились, мисс Ибас?.. – вздохнул он, перевернулся на бок, опираясь локтем о подушку, даже не спрашивая, а просто признавая.

- Чему?

- Завлекать мужчину.

- Я правду говорила. Я никому так не говорила, это не шаблон, если вы так подумали. Я серьезно, только вам это говорю, потому что это про вас.

- А зачем? – прозвучало почти с усмешкой.

- Может, я влюбилась, - мрачно констатировала она, поставив самой себе диагноз.

- Да ладно.

- Меня даже ваш голос с ума сводит.

- Сдаюсь, - он закатил глаза. – Как ты можешь говорить такое?

- А что? – она даже возмутилась, сев и повернувшись. – Это же правда.

- Правда? – он просто не верил. В него влюбилась женщина? Такая красивая, молодая, умная, веселая, решительная в нужные моменты, преданная и заботливая? Да за какие заслуги? Ей что, хватило всех этих качеств, которых может добиться любой? Но слушать ее слова было так приятно, что он и правда сдался.

- А пришла бы я сюда просто так, когда ты устал, и не стала бы тебя будить, просто рядом ПОСПАТЬ легла?

- Я как раз ищу этому объяснение, - признался он.

- И не найдешь.

- Можно звонок другу?

Ильза закатила глаза и вздохнула с рычанием, легла обратно, так что удобно было смотреть на большую, упругую, но все равно в таком положении немного «растекшуюся» грудь под шелковой гладкой тканью.

- Все равно проспали, - заметила она, сгибая ноги и немного раздвигая их.

- И?

- Ну, и… - его левую руку просто взяли две уверенные руки «простой учительницы музыки» и уложили ладонью в район между раздвинутых ног. У Нэнэ немного ехала крыша от этой раскованности, которую он никогда раньше не встречал в сочетании с адекватностью. Женщины в его понимании были либо раскованными стервами, либо зажатыми синими чулками. Ильзу нельзя было определить ни в одну из этих категорий.

Он об этом и думал, рассматривая тело, разглядывая сосредоточенное выражение лица, по-прежнему опираясь правым локтем о подушку, а левой рукой не шевеля. Но потом ногтем большого пальца он все же зацепил край пародии на те кружева, что когда-то давным-давно носил он сам, потянул их вниз. Эта задумчивость Ильзу убивала, спокойный, совершенно вменяемый взгляд был непривычным. Обычно мужчины кидались на нее, как безумные, просто видя в ней женщину, а не человека. А Нэнэ видел ее всю, оценивал целиком, а не только физически, но видно было, что действительно хотел, а не делал одолжение. И невозможность прочитать его мысли то ли бесила, то ли делала его еще привлекательнее.

* * *

- Скажи мне, а? – Лукас донимал Граната, который вернулся от учительниц фехтования. Он спрашивал, чем отличается техника фехтования от сражения на мечах. И вообще, натурально ли будет смотреться в «битве» то, как обычно фехтуют, если у «актеров» будут мечи. Ему сказали, что отличается техника не слишком, просто колющие удары не понадобятся. Женщины вообще удивились атмосфере в Дримсвуде. Уставший директор не появился даже за обедом, но главная воспитательница запросто справлялась со всеми. Да и не с кем было справляться, не смотря на субботний инцидент с «самоубийцей», все были спокойными и послушными. Никому не приходило в голову даже броситься друг на друга и начать драку, ударить кого-то. Это было приятно, а Рудольф, утвержденный на главную роль в постановке, был вдвойне приятным своей открытостью и даже наивностью. Зато он явно был усердным и интересовался спектаклем, а не занимался этим на «отцепись».

- Сказать что?

- Зачем ты во дворе в пятницу рылся? Там что, клад зарыт?

- Нет, - Рудольф улыбнулся, Лукас понял, что начинает различать понятия «юмор» и «сарказм». Разговаривать с Рудольфом, используя сарказм, было бесполезно, он либо отвечал просто, обрывая издевку и лишая удовольствия, либо молчал, не зная, как ответить, но не понимал в любом случае. А вот юмор он понимал, если он был добрый и адекватный.

Все-таки, в каком-то смысле он влиял на людей положительно.

- А зачем тогда? – Лукас шепелявил, и это тоже немного смешило, но Рудольф старался не улыбаться, чтобы не обидеть. В конце концов, это должно было пройти уже к концу следующей недели.

- Если я скажу, ты решишь, что я сумасшедший.

- Я думал, тебе все равно, что о тебе думают.

- Нет, не все равно. Просто иногда стыдно становится. И я же не вру, но ты можешь не поверить, так зачем говорить? Это звучит, как сумасшествие.

- Знаешь, после того, как я видел ГНОМОВ на мельнице, я уже ничему не удивлюсь, - успокоил его Лукас, все же признав, что это было правдой. Они вышли на улицу, чтобы пошататься по двору, но автоматически направились к уже полюбившейся кошкам рощице. Туда наведывались все любители ушастых и усатых, дожидаясь, когда же большая белая кошка разродится маленькими милыми котятами. Все порывались присвоить себе хоть одного котенка, но Жульен это право уже точно занял, сообщив всем, что один котенок по-любому будет принадлежать ему.

Рудольф эту кошку поймал, что труда не составило, ведь убегать на коротких лапах очень сложно. Особенно, от человека, у которого размах шага около метра.

- Не мучай животное.

- Я не мучаю, - Рудольф улыбнулся и потерся носом о пушистую белую шерсть между ушами кошки. Та зажмурилась то ли довольно, то ли недовольно, но вырываться не стала.
Лукас сел перед ним так же, на траву, по-турецки, не волнуясь за чистоту штанов. В конце концов, если по траве не кататься, зеленых пятен не останется.

- Так что там за сумасшествие?

- Я видел пикси. Знаешь, кто это?

Лукас завис, а челюсть его отвисла. Лучше бы не спрашивал.

- Догадываюсь.

- Ну, кто?

- Летучая дрянь размером с поварешку.

Рудольф сузил глаза и надул губы, глядя в траву. Это выглядело так, будто на вопрос: «Ты знаешь, что такое звезды?» Лукас ответил: «Огромные облака раскаленного газа, находящиеся за кучу километров от нас». В принципе, правильно, но вообще не романтично, как и сравнение волшебных вредителей с летучими поварешками.

- Ну, вроде того. Просто в столовой сидели все, и никто не видел, по-моему. А она была прямо перед окном, а потом вылетела, как будто сквозь стекло и решетку. И я за ней пошел, а она долетела до середины заднего двора, я ее хотел поймать, и ничего не вышло.

- Еще бы.

Лукасу хотелось сострить, но он верил, он не мог остановить себя, не мог относиться скептически, потому что гномы тоже были фантастикой, но он их видел собственными глазами. А значит, и пикси тоже существовали.

- А потом она просто взлетела в небо, развернулась и ударилась о землю, рассыпалась пылью. Ну, и я хотел разрыть то место, вдруг она уползла. Там были ноги, ты просто не видел. Две зеленые тонкие ноги, размером, как у Барби, - он вздохнул. – Честное слово, я не сошел с ума.

- Я верю, - Лукас кивнул. – Блин, не ходи больше за всякими уродами и мутантами. Один раз я с тобой уже сходил «потусить на мельницу».

- Ты же сказал, что тебе понравилось?

- Мне понравилось, потому что это был ты, - соврал Лукас. На самом деле, они тогда вообще не знали друг о друге ничего, и ему понравилось просто физически. Но сейчас он понимал, что ему понравилось бы еще больше, будь это по-нормальному, «как надо», «как положено», красиво и аккуратно, а не на грязной земле с соломой.

- Я вижу, что ты о чем-то задумался. Значит, только что соврал, - Рудольф улыбнулся.

- Ты просто детектор лжи, - согласился Лукас. – Я подумал о том, что это было не так, как надо. Все должно быть по-другому.

- В смысле?

- Ну, тебе не кажется, что заниматься этим с парнем куда менее странно, чем заниматься этим на грязной земле по холоду, в разрушенной мельнице?

- Есть такое ощущение, - Рудольф даже засмеялся. – Меня не волнует, что ты парень. А тебя волнует.

- Нет, меня не волнует, я об этом и говорю. Просто все должно быть… Ну, красивее.

- Ты романтик. Удивительно даже, - похоже, Рудольфу тоже был знаком сарказм, только он не замечал, как сам острил.

- Бывает, - Вампадур не стал спорить, распрямил ноги, он не мог долго сидеть в таком положении, раздражало. Ноги он просто раздвинул по бокам от продолжавшего сидеть в позе лотоса Граната, руки поставил между ног и наклонил голову, заглянул Рудольфу в лицо. – Ты правда тащишься от этой идеи с постановкой?

- Она интересная. И если мы выиграем кубок, мистер Сомори точно будет рад.

- Он в экстазе будет, - согласился Лукас. – И это правда забавно. Понять только не могу, почему если эта мисс Бишоп владеет и Стрэтхолланом, и нашим Дримсвудом, она не заставила своих учеников участвовать? Она же могла их вместо нас отправить?

- Может, они просто не хотели.

- Да какая разница, где и как проводить каникулы, если мы все равно вместе, в одном и том же составе, - Лукас философски протянул, влившись практически в Дзен. – Лишь бы не скучно было.

- Ты прав, - Рудольф улыбнулся, прикусил губу, рассматривая его. – Глаз болит?

- Не очень, просто открыть не могу полностью. И если не трогать, вообще не болит. Гораздо сильнее язык болит, - Лукас отставил руки назад, расставил их и запрокинул голову, подставляя лицо солнцу.

- Ну так помолчи.

- Сам молчи, ты всегда молчишь, с тобой если самому не трепаться, можно от скуки засохнуть.

- Я скучный, ты хочешь сказать?

- Ты молчаливый. А я – трепло, меня тишина убивает.

- У тебя очень приятный голос, ты умный, тебя приятно слушать, - признался Рудольф неожиданно, и это было так приятно, что Лукас смутился.

- Серьезно? – он не поменял позу роскошной звезды, но голову опустил и посмотрел на Граната.

- Честное слово. Правда-правда.

- Тогда за что ты меня постоянно пытаешься заткнуть, раз тебе нравится меня слушать? – Вампадур ухмыльнулся расслабленно, зажмурился и снова подставил лицо теплым лучам.

- У тебя же язык болит. Чем больше будешь молчать, тем быстрее заживет, я думаю.

- Не думай, тебе не идет, - заверил его Лукас.

- Как это?

- Ты просто красивый, на тебя приятно смотреть, ты честный, но когда ты начинаешь думать, тебя хочется либо убить, либо как-нибудь заткнуть. Правда чаще хочется… - он замолчал, улыбнувшись своим мыслям. Сказанные его голосом подобные слова смущали даже паиньку Рудольфа.

- Чего хочется?

- Ты уж извини, но ты прав. А я ошибался. Какая разница, какого пола, главное, чтобы правда тащиться от человека. И мне постоянно хочется тебя поцеловать. Не чтобы ты молчал, - сразу пояснил он. – А просто так.

Рудольф промолчал, щекоча кошке шею, а второй рукой обнимая ее, чтобы не убежала. Кошка и не думала убегать, она расползлась пушистым блином на его перекрещенных ногах.

- Но у тебя болит язык, - тихо добавил он к исповеди Лукаса, Вампадур засмеялся.

- Точно. Проблема.

Энсор подумал, что в такой ситуации думать не надо. Ему просто захотелось так сделать, а Лукас сам признался, что тоже хотел бы этого. Но было еще немного страшно и стыдно после того, что Турмалин говорил ему недавно, когда хотел обидеть. Такое не забывалось сразу, требовалось время и доказательства обратного. Кошку парень отпустил, распутал собственные ноги, встал на колени между раздвинутых ног старшеклассника. Когда он стоял перед ним на коленях, выпрямившись, а не сев на пятки, он был выше, так что просто положил руки на плечи, закрытые черно-белой толстовкой в полоску. Лукас не успел отреагировать, как его удобно подставленные губы уже прихватили другими губами, не менее удобно подставленными и вкусными. Не обязательно было жестко и откровенно лизаться, давясь от страсти языками. В конце концов, Диего с Гленом тоже не целовались всерьез из-за чертового проколотого языка, но все равно было приятно.

И Лукасу тоже было приятно от ощущений и от этой смелости. Надо же, он не решился, а Рудольф рискнул. Но он такой, этот гранатовый Пиноккио, который будто боится, что от вранья нос вырастет, и потому не врет. Он что слышит, о том и думает, о чем думает, то и говорит. И если его мысли совпадают с чужими, он делает. Он прав. И Лукас подумал, что если уж у него не получилось нарочно обидеть его, сломать эту наивность и сломать самого человека, то он никому не позволит это разрушить.

* * *

Глен очень внимательно на Диего смотрел. В спальне Турмалинов не хватало Лукаса и Эйприла, зато там был Жульен, которому с Янтарями стало скучно, и он повадился сидеть со старшеклассниками. Фрэнсис даже заметил этот внимательный взгляд, но Раппард легкомысленно смеялся над чем-то с Фон Фарте.

- Ты палишься, - шепотом заметил Жульен, который уже окончательно перешел на сторону Сезанна и болел за его успех в этой невыполнимой миссии по захвату сердца Диего.

- Я знаю, - ровным голосом ответил Глен, продолжая гипнотизировать парня.

- Я так понимаю, ты палишься специально, - уточнил Хильдегард, выгнув бровь и взяв в руки снежный шар. Глен по ним просто умирал, у него было штук десять, не меньше, и все он тащил, завернутыми в забавную пленку с пупырышками, с собой. Тот шар, который взял Жульен, был большим, а снег в нем – серебристым. Янтарь даже увлекся встряхиванием шара и наблюдением за тем, что внутри него творилось.

- Я же все слышу, - Фицбергер сообщил им чисто для факта.

- Я знаю, - повторил Глен. Взгляд его был напрягающий, просто прожигающий насквозь.

- Решил рассказать? – Жульен еще потряс шар, а потом уставился на приятеля, который сидел рядом на кровати, опираясь спиной о стену, но ноги поставив на пол. Они так и сидели, сползая, упираясь локтями в саму кровать. Правда Глен смотрелся намного старше и органичнее в этой позе. Он кивнул в ответ на вопрос Жульена, потом надавил нижними зубами на штангу, так что она вылезла из языка сверху, губами сжал шарик. Это успокаивало.

Никто не вспоминал о письмах, но Фон Фарте иногда порывался спросить. Диего его отвлекал, переводя разговор на другую тему. Лукаса и Эйприла не было, так что Глен собирался признаться, и пусть бы этих двоих поставили в известность потом, просто выдали им факт. И пусть весь интернат знает, ему все равно, ему хочется, чтобы все знали. И ему очень хочется, чтобы можно было подойти к Диего и нагло потребовать поцелуй.

Это было ненормально, он знал, но хотелось, чтобы его придавили этим телом, чтобы не убежать было, и чтобы его целовали, целовали, целовали до смерти.

Диего вдруг заметил этот взгляд из темноты. Полка Лукаса давала тень, так что выглядывали Жульен и Глен из сумрака.

- Что ты на меня так смотришь? – Раппард еще попытался сделать вид, что они просто так, соседи по команде. После ночи на субботу ничего не было, и ему начало казаться, что это просто приятный сон. Глен – красавчик, практически модель . Тот же Эйприл - лапочка, он обаятельный, симпатичный, но до Сезанна ему далеко.

- Тигрик, - Глен протяжно позвал его, глядя прямо и даже нагло. Будь в комнате Одри, он бы сказал точно, что Сезанн мечется на грани нормальности и ненормальности. И если сейчас он еще просто парень, то пройдет какое-то время, он поддастся на уговоры Диего, и начнется ад в Дримсвуде. Шальной старшеклассник, голодный до «тигрика», что может быть страшнее. Глен сам пока не подозревал, каким он может быть ужасным.

Диего слегка опешил. Неужели скромный и скрытный Сезанн решил признаться всем, да еще и таким образом, сразу назвав его этим дурацким, по глупости ляпнутым прозвищем? С психикой у Глена была явная беда, потому что он то скрывался, то хотел быть крутым и показать всем свою личную жизнь. Точнее, он всегда хотел, но просто боялся, а сейчас осмелел.

Диего не удержался, встал с пустующей кровати Эйприла, на которой сидел и болтал с Тео. Все в комнате замерли, кроме Глена. Он смотрел очень капризным взглядом, едва заметно улыбаясь, теребя в пальцах какую-то феньку.

Жульен вздохнул и сам от себя не ожидал, что смутится, он даже отвернулся, ухмыляясь. Та еще картина, от этого даже Фон Фарте почти отключился, не говоря уже о Фицбергере.

«Тигрик» к «тигрице», роль которой Глену, судя по всему, отводилась, наклонился, упираясь руками в матрас, и так же осторожно, как в пятницу, поцеловал. И Глен не шарахнулся, как думал Тео, хотя он был уверен, что это – просто шутка, попытка Диего напугать Глена. Фон Фарте понял, что многое пропустил и чего-то не понимает.

Раппарду показалось, что Глен сошел с ума, но это сумасшествие было потрясающим. Он наклонил голову к плечу, выгнул шею и с готовностью подставил губы, даже приоткрыл их. Диего только попробовал разик и сразу задрожал. Глен себя почувствовал идеалом и чьей-то мечтой, улыбнулся даже, протянул тихо «ммм». Диего поднял руку, тронул его лицо, погладил большим пальцем по щеке, потому что это было каким-то жестом превосходства и собственничества. Как Раппард обожал это чувство…

- Вы что, спятили, да? – не удержался Фрэнсис, а Тео просто откинулся назад, на кровать и захохотал.

- Конец света! А как же твой поклонничек, Раппард?! Как ты мог!

- Так это он и есть, - пояснил Жульен за Глена, который был занят. Не верилось, не верилось даже, что они правда целовались, потому что Сезанна было не видно из-за спины нагнувшегося Раппарда.

- Как это? – хором, не сговариваясь, переспросили Тео и Фрэнсис.

- Ну, просто. Он письмо написал, но хотел проверить реакцию и не решился сразу признаться, сделал вид, что это не он, - объяснил Жульен, рассматривая свои ногти. Раз уж Глен решил признаться, так почему он не может все объяснить, он же тоже соучастник?

- Кошмар. Я так и знал, что ты гомик, - Тео засмеялся. – Женские журналы, конечно…

Глен отвернулся, решив прекратить это, раз уж показал всем и признался, что все так, как оно есть. Но не помогло, как только он отвернулся, Диего поцеловал его уже не в губы, а в то место, где до сих пор был след от укуса, почти от засоса. Глен в себе силы нашел и отодвинул его.

- Вот так. Так что мы, как бы, встречаемся, да? – он посмотрел на Диего, уточнил это неуверенно.

- Вроде, да, - Раппард отстранился и выпрямился.

- Ну вот, - Глен порадовался, что всем ясно, что шаг уже сделан, все потеряно, начинается новый этап в отношениях со всей командой и с Диего в частности. Он не знал, что этим подписал себе приговор, что теперь Раппард его домучает до конца, чего бы это ему ни стоило.

Жульен за него даже немного испугался, но решил, что раз Глену так хочется, пускай делает, что пожелает.

* * *

Первый вопрос, заданный Гарретом, когда он очнулся в новом теле в палате на троих, медсестру умилил.

- Где он?! – выпалил парень, который еще несколько дней назад лежал в реанимации. Был уже вторник, Нэнэ оказался в курсе, что ему предстоит принять в интернат еще двоих шальных старшеклассников. Личные дела социальная работница привезла, но вот парней еще не выписали, и мисс Бишоп решила, что лично заберет их, как только будет можно. Это было далеко и долго для нее, но если уж приручила, то нужно следить за этими двумя, как следует. Не смотря на позитив в личной жизни, Нэнэ почти впал в депрессию. Ни Одри, ни Гаррет не появлялись, не отзывались, он их даже не чувствовал, и его не радовало, что энергии намного больше, чем обычно, ее никто не тянет.

- Поверни голову и посмотри, - медсестра усмехнулась, рассматривая его незаметно, заправляя постель выписавшегося с утра парня у окна. В палате осталось только двое реанимированных и будто воскресших сирот. Врачи только удивлялись, не было ни ломки, никаких мучений, это были будто новые люди без старых привычек, присущих их телам.

Гаррет сидел, отставив руки назад, он повернул голову, послушавшись совета, и увидел совершенно незнакомое лицо. И тело тоже было незнакомое. Высокий, серовато-бледный парень с «острым» лицом, совершенно невыразительными его чертами.

Гаррет вообще имел в виду даже не Одри, когда задавал вопрос, он имел в виду Эйприла, которого тормошил в субботу, а потом просто сам провалился в темноту и ничего больше не помнил. Медсестра ушла, подумав, что среди несовершеннолетних сирот есть просто потрясающие кадры. Кому как, конечно, на вкус и цвет… Но ей такие нравились, это точно. Никаких четких мышц ни на руках, ни на груди, но плоский торс, заметная сила. С таким нужно родиться, такое не накачать в спортзале, это судьба.

Гаррет принюхался, вытаращил глаза и уставился на соседнюю кровать. Клюквой и мятой пахло от этого парня, а значит, ошибки быть не могло. В мире нет людей с одинаковым запахом души.

- Боргес… Эй… - он встал и сначала потряс его просто за плечи, потом понял, что если сам он одет в пижамные штаны, то на костлявом «эмо» какая-то белая больничная ерунда, похожая на ночнушку. Видимо, он уже просыпался и переодевался, а этот лежал без сознания. – Боргес, я прошу тебя, открой глаза и посмотри на себя в зеркало… - Гаррет начал смеяться, потом обошел кровать, к счастью не окруженную никакими аппаратами. Палата была общая, не для «тяжелых», что радовало даже врачей.

Взгляд упал на табличку в подножии кровати. В пластиковом большом «бейджике» красовалась бумажная полоска с именем, фамилией и возрастом.

- «Оуэн Брикстоун», семнадцать лет», - прочел он вслух, шепотом, а потом не удержался и застонал от смеха. – Господи, я не верю! Точнее, теперь верю! – он продолжал разговаривать сам с собой, потрогал спинку своей кровати, взял стакан с водой, сделал пару глотков и чуть не умер от удовольствия. Он был жив, он был настоящий, из плоти и крови. Какого черта?! Откуда взялись эти тела? Да, впрочем, неважно. А еще он наконец-то мог ТРОГАТЬ людей. Он же трогал этого «Оуэна».

И тут Одри проснулся, его будто что-то ударило по голове, глаза открылись, но напоминали две щелки, потому что хотелось спать. Когда он сел и протер их, крашеные дешевой, иссиня-черной краской волосы упали на лицо. При жизни настоящий Оуэн Брикстоун пытался быть эмо, но это было давно и неправда, потому что он был слишком нормален для ежедневных страданий. У него не было челки, просто волосы были длиной до подбородка и стабильно сами распределялись на косой пробор. Лицо было невыразительное, ни на что не падал взгляд – стандартный нос, стандартные губы, стандартная овальная форма лица, высокий лоб, высокие брови. Но Гаррет посмотрел ему в глаза и понял, что это не шутка про «глаза – зеркала души». Это был взгляд Боргеса, не смотря на совершенно другой, обычный цвет, не яркий, а скорее тусклый. Цвет тучи, ничего романтичного и потрясающего. Но сами глаза, их разрез, их размер, ресницы, все это убивало. Гаррет подумал, что при жизни настоящий Оуэн покорял девчонок или даже парней именно глазами, а остальная внешность прилагалась и делала его симпатягой хоть куда.

- Андерсен… - застонал Одри, еще не проснувшись и не глядя на него. Но он уставился на свои руки, совсем не похожие на те, что у него были всегда. Потрогал одеяло, вцепился в него судорожно, сдернул с себя и уставился на свои худые, как карандаши, ноги с квадратными, крепкими коленями, испещренными старыми светлыми шрамами от падений на асфальт.

«Оуэн» заскулил, выдыхая, как очень испуганный человек. Наверное, так ведут себя люди разного пола, поменявшись телами. Ему захотелось заорать, но он сдержался и поднял взгляд на того, кого определил, как Гаррета, чисто по запаху. Это был тот же запах гранатового сока, который продавали всякие бабушки на улицах Толлум-Тауна. Вот только стоял перед его кроватью, одетый только в пижамные штаны, сползшие до неприличия, совсем не Гаррет.

- Ты себя видел? – усмехнулся он совсем незнакомо.

- А ты себя?.. – выдал Одри, чувствуя, что это не пройдет через пять минут. И даже через неделю не пройдет, как простуда.

Гаррет понял, что над приятелем-то смеялся, а вот себя в зеркало еще не видел ни разу.

- Одно я знаю точно – ты стал симпатичнее, - хмыкнул он, развернулся и пошел к зеркалу, висевшему возле двери.

- Да ты тоже, если честно. И голосок поприятнее. Хоть не басишь так жутко.

- А ты не сипишь, как это попсовое чучело. О, боже… Где мои волосы?! – он схватился за голову, и Одри покатился со смеху, упав на спину, сжав в кулаках одеяло и жмурясь.

- Наконец-то тебе обрезали патлы, - он подавился и снова засмеялся. Гаррет стонал у зеркала, но потом увидел это все за своей спиной в отражении и посоветовал.

- На себя посмотри. То еще пугало.

- Не хочу смотреть. Я правда страшный?

- Да не очень.

- Да ты крутой, я шучу, - признался Одри, но потом все равно не удержался. – Помнишь, я говорил тебе в автобусе про «Сделку с Дьяволом»?

- Ну… - Гаррет все еще трогал свои светлые волосы, рассматривал чисто кошачье лицо с широкой переносицей, аккуратным, совсем не острым носом, капризно изогнутыми губами. Глаза из-за этой переносицы казались очень спокойными, взгляд – каким-то туманным, нехорошим и загадочным. И куда делся ржавый цвет? За что ему невнятный, серо-болотный?..

- Мне всегда нравился Тоби Хэмингуэй, - Одри опять засмеялся. – Ты просто вылитый! Ну, не точь-в-точь, конечно, но я уверен, этот пацан всех телок покорял этим сходством.

Поспорить было не с чем, Гаррет уже начал привыкать к смуглому цвету кожи, даже приятному загару, незнакомому лицу. Он его трогал пальцами, пытаясь осознать, что это принадлежит ему, что это – он. А уж волосы совсем убивали. Он никогда не был светловолосым, ни разу в жизни не красился в белый, а у этого парня цвет был натуральным. Не коротко стриженные, но и не отрощенные волосы, челка едва доставала до правой брови, но даже не думала закрывать глаз. Парень при жизни был модный, хоть и сирота, хоть и наркоман, хоть и бездомный. В ухе красовалось дешевое колечко. Стало ясно, что он был в курсе о своем сходстве с симпатичным актером, и изо всех сил старался под него косить. Получалось отлично, раз уж Одри узнал, а у него зрительная память была не очень.

- Заткнись. О-о-о-оуэн Брикстоун, - передразнил Гаррет. – Привыкай. Тебя теперь так зовут.

Одри вытаращил свои красивые глаза, еще будучи в шоке от радости и счастья. Он снова жив. И он больше никогда и ни за что не прикоснется к наркотикам, даже к марихуане. Он встал на четвереньки на своей кровати, подполз к ее подножью, свесился и прочитал на табличке это самое имя. Потом вскочил, наклонился и уставился на табличку на кровати Гаррета.

- А ты на свое имя смотрел, вообще?..

Андерсен почувствовал, что ничего хорошего не услышит. Но ради этого стоило увидеть, как лицо Оуэна искажается привычной мимикой Одри. И ему это жутко шло, даже больше, чем настоящему Боргесу шли его привычные ужимки.

- Эштон Крофт, - выдохнул он, даже прошипел с неприкрытым сарказмом. Нос наморщился, глаза прищурились, лицо стало куда выразительнее.

- Оуэн, - ехидно повторил Гаррет, стараясь привыкнуть и к этому имени, и к этой внешности, и к собственной внешности тоже. А еще – к своему голосу, который был совершенно незнакомым, довольно тихим, но куда выше, чем его привычный голос, как-то слаще.

- Эштон, - еще ехиднее повторил Одри. – Все, крышка твоим песням. Теперь не попоешь.

- Посмотрим, - теперь уже Эштон прищурился, уже начиная нравиться самому себе в зеркале. Непривычно короткая для него стрижка, относительно длинная челка. Он был такой смазливый, этот Крофт, что приятно было буквально быть им. – Но я знаю точно две вещи, - сообщил он.

- Какие?

- Если даже я когда-нибудь буду участвовать в музыкальных конкурсах, я больше никогда не полезу на большую сцену. Честное слово, больше никогда. И еще – нам нужно как-то Нэнэ сообщить. Если тебе семнадцать, мне семнадцать… - он посмотрел для уточнения на табличку на своей кровати. – Почему бы нам не отправиться в Дримсвуд?

- А если у нас есть еще и родители? Вот смех-то будет.

- Не думаю. Почему тогда на тумбочке нет апельсинов и всякой дряни? Никто не пришел? Не думаю, что у них кто-то есть.

- Я тоже. И вот это меня реально смущает, - новоиспеченный Оуэн повернул руки нежными сторонами, показал впадины локтей, испещренные черными синяками.

- Это может быть от капельниц, - Гаррет не хотел думать о том, что его тело когда-то сидело на игле. Он вообще себя любил.

- И вот это тоже от капельниц? – Оуэн откинулся на спину, одернул ночную рубашку но поднял ногу, показав место под коленкой. – Или вот сюда капельницы проводили? – он отодвинул рубашку и показал бедренную артерию.

- Кончай соблазнять меня, не получится, - «Эштон» фыркнул.

- Я и не пытался, просто показывал.

- Я знаю. Просто непривычно видеть довольно хорошенького парня вместо тебя страхолюдного.

- Очень смешно.

- Ничего смешного. Я не привыкну никак, а ты еще кривляешься тут, ляжки заголяешь.

- Педик.

- А ты – нет.

- Теперь нет.

- А вот я даже если и нет, то в перспективе – точно да.

- Не говори мне, что ты собираешься растрепать Эйприлу о всяком переселении душ и всем таком!

- Но привидений он видел, почему бы и в это не поверить? Я ему докажу, я скажу то, что знаем только мы с ним и с тобой, так что он не сможет не поверить.

- Но влюбился-то он в Гаррета, а ты-то не Гаррет.

- Ну и что. Это судьба, значит. Если он правда влюбился в МЕНЯ, а не в Гаррета, тогда все будет отлично.

- Это если он жив, вообще.

- Он жив, я уверен.

- С чего вдруг?

- Чувствую. Хочешь верь, хочешь – нет, но чувствую.

Они еще даже понятия не имели, как им повезло в тот субботний вечер. Не знали о том, что мучительно искать повод попасть в Дримсвуд не придется. Но Гаррет решил мысленно, что все же немного начнет верить в Бога и все подобное. Просто так такие вещи не происходят, и раз уж свершилось, то Гаррет Андерсен мертв, похоронен в Толлум-Тауне, недалеко от покойного Одри Боргеса. Их больше нет, их нужно оставить, они снова живы, и они совершенно другие люди.

- Эх… Эштон, - новоявленный Брикстоун растянулся на кровати и посмотрел на кнопку над ее изголовьем. – Позвать медсестру, что ли? Есть охота…

- Позови. О-о-о-оуэн... – от перемены тел смех приятнее не стал.



Просмотров: 22391 | Вверх | Комментарии (103)
Помочь проекту

Код баннера




Код баннера




Код баннера
SiteMap generator