Брелки, записки, секреты. Часть 4

Дата публикации: 22 Июл, 2011

Страниц: 1

Господин режиссер нынче буйствовал в актовом зале. Он не успокоился, посмотрев послеобеденную репетицию сцены битвы, вынудил всех отправиться в зал и прогнать еще пару раз оба танца и все реплики «в помещении». Эйприлу и Глену досталось хуже всех, не говоря уже о директоре, который улыбнулся, наслаждаясь возможностью свалить ответственность на безумно делового Деорсу. Он послушно играл, послушно высказывал, выкрикивал, шептал, активно жестикулировал. Танцевал Нэнэ просто безупречно именно во втором танце, и Гвен решил, что он по-любому лучше подхватит «Жанну» после прыжка. Правда Эйприл дважды упал, пытаясь закинуть ногу директору на плечо, а потом выпрямиться и «парить в воздухе». Но Нэнэ и здесь не сопротивлялся, он будто от чего-то хотел отвлечься. Он даже предложил Гвену роль собственной тещи в спектакле, но парень наотрез отказался, решив совершенно никак не присутствовать на сцене. Удалось уговорить его лишь на подпевку вместе с Эштоном, у которого внезапно для всех обнаружился талант певца. «Внезапно» он обнаружился и для Нэнэ, который решил, что это выигрышно, заодно и прорекламируют свои способности к майскому конкурсу. Гаррета уговаривать пришлось долго, но тренироваться он умел замечательно, с памятью у него все было хорошо, да и Гвен в роли подпевки очень успокаивал. Он был удобным, легко подстраивался и пел в унисон, хоть и непохожим голосом. А еще в этом был плюс для танцующих на сцене и убившихся за полдня парней – когда Гвен-режиссер пел, он не мог командовать и заставлять повторять все движения снова.

Когда он пел, Сезанн зависал, забывая слова и получая пинок от Эйприла, который его одергивал, от Анжело, который просто устал выкручиваться. Гаррет только ухмылялся. Он думал, что если бы он раньше смотрел на Доминика так же, как смотрел Сезанн на Деорсу, это были бы действительно чувства. Но он никогда так не смотрел, пока не появился Эйприл. А Кле умаялся и кричал возмущенно «Ведь дело в том, что я – женщина!» вполне натурально, «отрезал» косу мечом, швырял ее под ноги «Дюнуа» и уходил.

Гаррету было даже проще петь новым голосом, который быстро подстраивался под низкий рык, пока Гвен увлекался и брал сильные высоты, начиная хрипеть на долгом «а-а-а». Но хрипел он так, будто это было задумано. А может, и правда было задумано именно так.

Глен не знал, что это – зависть или восхищение. Может, он просто хотел уметь так же петь? Нет. Он с ума сходил именно от вида какого-то неземного в этот момент Гвена. Он пел, закрыв глаза, жмурясь то ли от злости по тексту песни, то ли от усердия, согнув и чуть подняв к лицу руки, наклоняясь к микрофону, вместо того чтобы его поднять. Магда, сидевшая в зале и в восторге смотревшая на получившееся нечто, подумала, что Нэнэ справился и без преподавателя музыки. Новую учительницу они еще найдут, но спектакль не провалится, он может даже стать лучшим, благодаря Гвену и его бешеным идеям. Файер-шоу, эффектные танцы, живые голоса в финальном танце… А как это будет выглядеть в костюмах, а не простой одежде!

Рудольф танцевал во втором ряду, рассматривая со спины фигуру директора. Тугая, очень сложная коса лежала между лопаток, оголенных черной майкой, штаны хоть и были свободными, но оставались низко спущенными. Фигуру директора оценил далеко не он один, Диего с Тео переглядывались то ли пошло, то ли завистливо. Тоже хотелось бы быть такими. Но желательно еще крупнее, шире, а директор был скорее стройным, зато убийственно высоким даже без каблуков.

Эйприл застыл перед «королем Карлом», расставив ноги на ширину плеч, резко поднял правую руку к потолку, задрал голову так же резко, эффектно. Колени начали сгибаться, опуская тело параллельно полу, что он учился делать с истериками. Магде стало отлично видно самого «Карла», но «Жанна» долго на месте не стояла, встала на ту самую вытянутую руку, перевернулась в воздухе и грохнула кроссовками по сцене, развернулась лицом к директору. Гаррет хмыкнул мысленно, не отрываясь от песни, стоя себе тихо с самого края сцены, чтобы не мешать. Эйприла он ревновал, но ревновать к Нэнэ было просто глупо. Он никогда не засматривался на Кле, а тот закинул ногу ему на плечо, почти сев в воздухе на шпагат, обнял за шею, скорее опираясь руками о плечи, будто собрался заниматься с директором «этим» прямо здесь и сейчас. Нэнэ сжал одной рукой вторую его ногу, подбросил ненавидевшего высоту Турмалина в воздух и подхватил второй рукой, превратив это в замершую в воздухе фигуру. Секунда – и по задумке Гвена «Жанну» роняли на руки толпы, которая «ее» потом поднимала так высоко, что Эйприл буквально стоял на плечах Фон Фарте, возвышаясь над всеми. «Карл», уронив «Жанну», вставал на одно колено и склонял голову, будто его прямо в этот момент собирались короновать. Сцена смотрелась безупречно, на уровне выступления черлидеров, не меньше.

Песня, подобранная вместо классической музыки, что была в танце, закончилась, Гвен сам чуть не психанул и подпрыгнул, пища от восторга. Все получилось. Все получилось так, как он хотел, осталось только отшлифовать все до блеска, вызубрить все движения безупречно и дождаться премьеры, когда будут и костюмы, и файер-шоу, и публика.

Нэнэ всех опять похвалил, поблагодарил и отпустил в душ, думая ехидно о том, что поза Эйприла перед полетом над толпой, напоминает позу Лукаса в тот момент, когда… В общем, Нэнэ похихикал. И это помогло ему отвлечься от ощущения мелких холодных и сладких иголочек на языке, в дыхательных путях и легких, будто они растворились в воздухе. Магия, ее кто-то использовал. Просто Нэнэ стоял лицом к пустым сиденьям в темном зале, смотрел на Магду, изучая ее реакцию на происходящее, чтобы видеть, что нужно исправить. И он не заметил, что Эйприл чуть снова не рухнул в момент подлета, только внимательный взгляд Рудольфа, не отрывавшийся от Кле несколько секунд буквально удержал его в нужном положении. Энсор подумал, что ему точно нельзя заболеть, ведь если на премьере Эйприл начнет падать, спасти положение сможет только он.

И как насчет «внезапно поджечь костер, который собирались установить вместе с шестом за спинами танцующих»? Вот уж чего никто не ожидает, так это полыхающего костра. Эффектнее не бывает. Можно потренироваться на бумажных комках, разложив их во дворе на булыжнике и сверля взглядом, пока не вспыхнут.

Рудольфу не терпелось как-то выяснить, сильнее ли он директора с его странными способностями, или нет. Но Нэнэ повода больше не давал, про Лукаса будто забыл, запись с мобильного стер, Фрэнсиса вынудил учиться со всеми… Но пятница и фотосессия не отменялись, все было в силе.

* * *

 Жульен сидел под лестницей в позе «лотос», прямо на полу, протирая форменные брюки. Фрэнсис сидел напротив, прислонившись к стене, и курил одну из украденных сигарет. В кроваво-красной пачке их визуально меньше не стало, Нэнэ курил чаще от нервов, поэтому в пачку не заглядывал, блоки сигарет лежали в шкафу, закупаемые заранее.

Выдыхать Фрэнсису приходилось в окно, постоянно поворачиваясь к нему и выдувая струю дыма на улицу. Вторник – день тяжелый. Еще даже не среда, до четверга, как до Африки, да и в четверг усталость будет валить с ног. Но вторник – экватор психоза, точка нервного срыва.

- О чем болтаете? – Рудольф заглянул под лестницу и опустился рядом с Жульеном. К Фрэнсису у него было особое отношение, которое появилось после «болезни Пикси». Еще в момент, когда Хильдегард упал от страха в обморок в спальне Турмалинов, Рудольф готов был помочь Фицбергеру всем, чем смог бы. Но потом, когда он сам начал замечать за директором некоторые странности и понял, что Фрэнсис – парень не промах, что он давно уже прихватил мистера Сомори и пытался безнадежно удержать… Симпатия к нему как-то сама собой сдулась. Но Рудольф же дебил дебилом, по нему не виден негатив.

- О директоре, - хищно улыбнулся Жульен. – Ты представь, он любит извращения всякие.

- Он не извращенец, - Фрэнсис возмутился. – Это я сам полез тогда. Просто мне было скучно, я полез делать ему массаж. Он сам не сразу разрешил. А потом предложил пофотографировать меня на память в таком виде, приколоться там над друзьями старыми. Они реально в шоке, думают, что костюм. А потом я сам к нему полез целоваться…

- И он что, не послал тебя? Это все, это педофилия уже.

- Эфебо, - поправил Рудольф автоматически, но потом округлил глаза и с опаской покосился на Жульена.

- Что? – Фрэнсис переспросил.

- Эфебофилия, а не педофилия. У педофилов на восьмилетних мальчиков стоит, - пояснил он, и Турмалин с Янтарем обалдели от таких речей в исполнении скромного кретина.

- На что там может стоять, они же маленькие совсем, - не понял Фицбергер.

- В том и дело. Они вообще никакие. А педофилам нравится. А эфебофилы любят несовершеннолетних, но уже осознающих, как бы, что такое «секс» и собственную сексуальность детишек. От двенадцати до семнадцати лет. Где-то так, - Рудольф вытянул длинные на зависть обоим сплетникам ноги, пошевелил рукой в воздухе, очерчивая «возрастные ограничения».

- Но мне-то восемнадцать почти, - Фрэнсис отмахнулся. – А Лукаса он тоже… Ну, говорят, по крайней мере. А Лукасу уже точно восемнадцать.

- Ну ладно, пусть он нормальный… - Жульен вздохнул, Рудольф пожал плечами. Если учитывать, что у него тоже были планы на директора, что ему было всего шестнадцать, несмотря на внешность и тщательно скрываемый интеллект, то директор был в перспективе именно эфебофилом. Или это нормально? Ему всего двадцать восемь, это не сорок девять.

- И долго? – Жульен был пошлым, это не обсуждалось, и Фрэнсис уже готов был к этому вопросу.

- Почти всю ночь.

- Почему «почти»? – Хильдегард вскинул брови.

- Потому что начали поздно, - улыбнулся Фрэнсис.

Рудольф тоже улыбнулся, но лицо у него было почему-то холодным, само выражение говорило не о зависти, не о неприязни к Фрэнсису, не о задетой гордости, как обычно бывало у Эйприла. Взгляд кричал о ревности, хотелось что-нибудь поджечь.

- И как?.. – вкрадчиво уточнил Жульен.

- Ну… - Фрэнсис замялся.

- Больно, наверное, - Рудольф пожал плечами, предположив вполне логичный вариант развития событий.

- Это да. Но не больнее, чем с Раппардом. Он, мудак, вообще тогда оборзел в первую ночь.

- Реветь больше надо было.

- Очень смешно, - Фрэнсис передразнил Жульена, тот передразнил его в ответ, все остались довольны. Рудольф уверен был, что Фрэнсис, даже став пикси на какое-то время, ни за что не сможет почувствовать такого «странного» человека, как Нэнси Сомори. Сможет только он, он такой же. У них, кажется, один и тот же набор способностей – телекинез, пирокинез и некромагия. Только директор выбрал третий вариант, предпочел его остальным и усовершенствовал почти до идеала, а Рудольфа больше привлекало что-то боевое. Швырнуть стул он мог, только не делал этого. Поджечь бумагу на столе учительницы? Запросто, нет проблем.

А вот ходить по двору интерната так, что даже трава шуршит жутко, что птицы замолкают, что слишком громким кажется шум моря, он не умел. А еще он не умел выдыхать сигаретный дым так, чтобы он превращался в фигуры. А директор умел, но не знал, что кто-то это замечал. Рудольф не умел смотреть так, что кровь стыла в жилах, тело леденело, ноги примерзали к полу, а в ноздри собеседника забирался призрачный запах пепла, могильной земли и погребальных венков.

Зато Нэнэ уже узнал, что когда кажущийся безобидным ученик настроен агрессивно, пахнет паленым, а светлые водянистые глаза отчего-то кажутся горящими. Как могут гореть глаза такого цвета? Но даже Гаррет не способен был так взглянуть, что пробирало до костей.

- Он такой классный… - Фрэнсис вздохнул.

- Влюбился? – Жульен засмеялся.

- Нет. Просто он вообще. У него такое чувство стиля, он так ведет себя… Не знаю, как себя вести, если я не зеленый. Если я «это», то нет проблем, никто же не знает, как оно себя должно вести. А если я такой, как сейчас, то я как все.

- Все такие, - Жульен повел плечом. – Расслабься, найдется твоя принцесса. Или принц, - он опять засмеялся, просто издеваясь.

Рудольфу принц был не нужен, он на обычных людей даже не хотел тратить время, как не тратил его и на Лукаса. Подумаешь, парень. Подумаешь, переспали случайно, потом Вампадур лез к нему. Рудольфа не может обидеть обычный человек. И может это самодовольство, самовлюбленность, эгоизм… Но он любил за способности, паранормальные способности. То есть, нет, он не любил за них, но они были первой ступенью к любви. Он просто не мог ступить на вторую ступень без первой, а потому обычные люди были слишком ничтожными для него.

Хлопнула входная дверь на главном крыльце интерната, Фрэнсис дернулся, затушил сигарету и выбросил ее, Жульен встал, они собрались уходить, а Рудольф поднялся медленно, обтершись спиной о стену с таким удовольствием, будто Нэнэ его видел.

- Директор приехал, - сообщил он.

- Откуда ты знаешь? – Хильдегард всегда был скептиком и в интуицию просто не верил. А еще он считал своим прямым долгом спорить с каждой репликой собеседника.

Рудольф промолчал, выглянул и даже не стал победно смотреть на обалдевшего Янтаря. Жульен увидел директора и понял, что идиот Гранат был прав – это действительно Нэнси Сомори. Он вернулся из города, а еще он изменился…

- Вы прямо на себя не похожи! – выпалил он глупо, Нэнэ улыбнулся, но слегка неуверенно.

- Надеюсь, не в плохом смысле.

- Вам очень идет, - заверил Фрэнсис, который не собирался вообще на него смотреть от стыда за прошедшие две недели, но таращился в упор. Нэнэ постригся, он явно был в дорогом салоне. Нет, это была не короткий идеализированный «полубокс», делающий каждого мужчину мужиком. Просто его длинные волосы отрезали какими-то рваными движениями, оставив их едва не достающими до плеч, постриженными «каскадом», обрамляющим лицо. И оно стало будто еще бледнее, аристократичнее, аккуратнее. А еще, кажется, моложе. И глаза стали выразительнее, хоть и не были накрашены.

- Спасибо, - Нэнэ ему улыбнулся шире, чем Жульену, но так сдержанно, что притаившийся возле стены Рудольф получил от этой сдержанности настоящую дозу удовольствия. Все же, директор со всеми добр и в то же время он ничей. Он никому не принадлежит, он сам по себе, он равнодушен ко всем, ему наплевать на обычных людей. И от него так веет холодными иголочками, от которых кружится голова и сладко на языке.

- Дымом пахнет, - задумчиво протянул Нэнэ, посмотрев под лестницу, на открытое окно и взявшись рукой за ручку двери своего кабинета.

Фрэнсис вздрогнул, Жульен махнул рукой.

- Да тут курили Эштон с Оуэном.

«Врет и не краснеет», - мысленно восхитился Нэнэ.

- Понятно. Ну, идите, делайте уроки, что там вам еще нужно делать. Скоро ужин.

- Есть, сэр, - Жульен шутливо отдал честь, стукнул пятками друг о друга, приподнявшись на носках, и развернулся, отправился к лестнице. Фрэнсис кивнул и пошел за ним. А Рудольф остался.

Шорох одежды директор напоминал звук ползущей по песку змеи, когда он скрылся за дверью кабинета, окинув ученика таким взглядом, что даже бровь не пришлось поднимать, и без того дрожь пробирала.

* * *

Эйприл завидовал до дрожи. Он уже просто не мог смотреть на это издевательство, ведь он отталкивал Гаррета и запрещал себя трогать только из соображений достоверности постановки. А Гвен с Гленом просто придуривались, как всем казалось. Они разговаривали, стоя довольно близко друг к другу, Гвен так странно улыбался, что по одному выражению лица все понимали – он съел бы Сезанна живьем, будь у него такая возможность. Глен, оказываясь к нему ближе, чем на метр, начинал дышать куда чаще, чем обычно, так что стоявшие рядом соседи по команде предпочитали отойти и не чувствовать эту сумасшедшую энергетику, направленную явно не на них. При этом их разрывало от обычного чмока в губы, виден был голод во взгляде.

Эйприла выкручивало от возмущения. Если бы не постановка!..

Хотя, причем тут постановка. В этот прекрасный вторник он понял, что раньше просто боялся, а теперь, насмотревшись на окружавших, стал абсолютно и ко всему готов. Что он, истеричка Анжело, что ли? Он не просто хочет, чтобы за ним бегали. Он хочет, чтобы его так же хотели, как Гвена хочет Глен. И почему-то ему не было так страшно, как этим двоим, он же не воевал с Гарретом всерьез никогда и не боялся показаться слишком пошлым. Это у Гвена с Гленом, хоть они и не знали, было общим. Оба стыдились своей манеры вести себя дальше поцелуев и простых объятий, поэтому тормозили просто жутко.

Эйприл решил наплевать на постановку, забить на репетиции. В конце концов, можно сказать, что он заболел, можно же хоть раз прогулять, правда? Но опередить Гвена с Гленом и, тем более, Одри с Анжело. По-любому, обязательно опередить, если уж не удалось опередить Фрэнсиса.

Рудольф же лежал в спальне Гранатов, глядя в потолок и со всем реализмом пытаясь представить, чего именно он хотел от директора. Он хотел прикоснуться, чтобы почувствовать отчетливо этот холод. Он хотел облизать его длинные, безупречные пальцы с черно-белыми ногтями, чтобы попробовать сладкие иголочки на вкус. Он хотел вдохнуть запах волос, хотел заглянуть в темные глаза, хотел, чтобы Нэнэ выдохнул сигаретный дым ему в рот, прямо между губ. Он почему-то уверен был, что директор сильнее, ведь он старше, он выбрал не то, что проще и действеннее, а более страшное направление, более глобальное. Интересно, он может оживить мертвеца? Как насчет оживления крысы Гвена? Вот Деорса удивится… Хотя сначала лучше попробовать на паучихе, в конце концов, она же ему принадлежит, ее он может принести в жертву опытам. При «мистере Сомори» Рудольф готов был стать Санчо Пансой при Дон Кихоте, Робином при Бэтмэне, Бонни при Клайде, в конце концов.

В общем, несмотря на его старания и опыт на мельнице с Лукасом, ниже пояса части тела у директора  исчезали. Рудольф был все-таки скромным, оказался просто не способен нарисовать в воображении все его тело, да еще и без одежды.

* * *

- Слушай, ну хоть убей, я не понимаю, зачем тебе это нужно, - Лукас закатил глаза, хотя внутри все переворачивалось при виде раздевавшегося перед ним Кле.

- Нужно и все тут, - отмахнулся Эйприл, продолжая жевать свою виноградную жвачку. Странное дело, он заметил, что все изделия с «виноградным» вкусом напоминают скорее землянику или что-то такое. И они обязательно фиолетового цвета.

У Эйприла отросли волосы, теперь их можно было собрать в коротенький хвостик. Не такой, как у Фрэнсиса или Жульена, конечно, но у него и прическа была другая по форме. Пышная косая челка все равно оставалась, но Кле стал почему-то милее с этим хвостиком.

- У тебя Крофт есть.

- В том и дело. Ты мне нужен для страховки.

У Лукаса немного отвисла челюсть. Нет, ситуация была неплохая, конечно. Куда лучше, чем оказаться затраханным директором, хоть это тоже было ничего себе. А тут – Эйприл Кле, бытовая зануда, симпатяга, можно даже сказать, что красавчик, девственник, согласный лечь под самого Лукаса. И они оба помнили, конечно, начало их знакомства, когда Эйприл влюбился, а Вампадур был совсем не геем, но сейчас все изменилось. Кле было плевать на отношение белобрысого азиата к нему, а Лукас переключился на парней и понял, что для секса чувства особо не нужны. Желательны, но не необходимы. Да и вообще, Эйприл вел себя скорее по-деловому, а не как отчаявшийся девственник, на которого не было спроса. Кле был в курсе, что нужно знать себе цену, но он знал, что помимо этого нужно пользоваться спросом.

Чтобы не потерять интерес такого, как Гаррет Андерсен, в чьем бы теле он ни был, нужно иметь запасные пути или хотя бы пиар. Сначала Кле хотел прийти и порадовать Гаррета новостью о том, что он «согласен и готов». Но потом он понял, что уже передержал ожидание, и для Андерсена этот «подарок» будет не таким уж желанным. А вот если обидеть его, он возмутится, ведь обычно обижает он. Отлично.

- Страховки?! А, типа, Крофт кинет, а я останусь? Я не собирался с тобой встречаться тогда и сейчас не буду, - напомнил Лукас, стягивая с себя футболку и расстегивая джинсы.

- Да что ты прицепился к этому… - Эйприл застонал. – Не сдался ты мне уже двадцать пять раз. Просто Крофт – поганка, он не ценит. И не оценит, если я ему дам. Ну, сам понимаешь, бывает так, я же не девчонка, за что меня ценить. Это не то, если не с девчонкой.

- Понятное дело, - Вампадур вынужден был согласиться. Они сидели под пожарной лестнице на мате, не зажигая свечу, но открыв двойную дверь в комнату с инвентарем. Света было мало, но зато он был естественным и не пошлым. – И почему я?

- Не Раппард же с Фон Фарте, - Кле отмахнулся, вытащил жвачку и приклеил ее за батарею легкомысленно. Особо правилами приличия он не страдал, интернат не ценил. По крайней мере, под пожарной лестницей толерантность его покидала.

- Логично.

- Абсолютно. Сезанн занят, да и он не в моем вкусе.

- Ты деловой такой.

- Тебе сочинения по литературе мало? – Эйприл на него уставился.

- Достаточно, - успокоил Лукас. Его и впрямь купили на сочинение по литературе, которое Эйприл за самого себя уже сделал, а за Вампадура готов был сделать за некоторые услуги.

- Ну вот и все. Самое главное, потом начнем усиленно делать вид, что очень скрываем, что что-то было.

- Если ты хочешь, чтобы он ревновал, не надо так уж далеко заходить.

- Не в том дело, - Эйприл остался в одних трусах и в безрукавой рубашке, которую расстегнул, а Лукас уже к нему потянулся. Кле даже сам не ожидал такой реакции, Вампадур же подумал о том, что шанс такой выпадает раз в жизни. И нельзя отказываться, если запросто предлагают сразу все – сочинение по литературе, секс, девственность, да еще и не возлагают на его плечи хомут ответственности. Эйприл был безупречным в этом смысле, но Лукас все равно не понимал, за какие проступки он так хотел обидеть Эштона. Нельзя же заставлять ревновать, но при этом вообще предавать?

- Просто дело в том, - Эйприл позволил себя уложить на спину и не стал возражать, пока его без особого огня, но очень страстно целовали в шею, «разогревая». – Что он такой человек странный. Его заинтересовать очень сложно. И сейчас мы уже встречаемся, я ему по-любому надоедаю… И мне будет как-то слегка проще, если он меня потом бросит, а я буду знать, что он не первый.

Лукас задумался о том, что это значит, но потом включил свои способности детектива и понял. Крофт и правда из тех, кто бросает, не оглядываясь, если кто-то ему надоел. Он не слишком заботится о чувствах брошенного, не помнит о том, что «это был первый раз». Эйприл кретином тоже не был, самоубийцей себя больше не считал, по крайней мере, моральным самоубийцей. Ему не хотелось осознанно рисковать нервными клеточками, постоянно сидя на бомбе со сломанным часовым механизмом и дожидаясь, когда его бросят. Лучше уж подстраховаться и осознавать, что Гаррет не был первым, не «украл» ничего. И если он бросит, то точно не запомнится на всю жизнь, ведь не первый. В общем, Эйприл все рассчитал, оценив ситуацию адекватно, а не захлебываясь в эмоциях. И потом, приятно будет увидеть реакцию этого самовлюбленного зомби. Его динамили-динамили, а потом дали, да и вовсе не ему.

- Кстати, раз уж тебя директор наш так мучил, как можно представить по выражению твоего лица тогда вечером, то ты должен быть нежным, - ехидно заметил Эйприл, расслабившись, как только способен был при своем волнении, закрыв глаза и отдавшись ощущениям. Хотелось почувствовать каждое прикосновение, чтобы запомнить первым именно Лукаса, а не кого-то еще.

Вампадур вздохнул выразительно. Действительно, опыт у него уже был, притом довольно печальный и запоминающийся, слишком взрослый. Грубым он теперь быть просто не мог.

- И тебе не неприятно не с ним, а вообще с кем-то другим? – он все равно удивился.

- Потому и выбрал тебя, - неожиданно смутился Эйприл. В конце концов, сначала он по уши влюбился именно в Лукаса. Просто сейчас старался быть старше, взрослее, умнее и прохладнее, не вспоминать об «ошибках юности».

Лукас тоже смутился, решил больше не спрашивать.

- Тебе будет не до сочинений, - заметил он. – Черт! – он неожиданно выпрямился, вытянув руки, уперев их в мат над плечами Эйприла, практически принял упор лежа.

- Что? – Эйприл удивленно поднял брови.

- А репетиции?

- Скажу, что заболел.

- Тогда ладно, - Лукас вздохнул. – Но про сочинение все равно забудь.

- Почему?

- Сам напишу.

- Да мне нетрудно, а что еще я могу тебе предложить?

 Лукас стиснул зубы, убрав одну руку вниз и стаскивая с него белье. Эйприл постарался вообще об этом не думать. Вампадур просто не понимал, почему так изменил отношение к парням и их теоретической, мифической девственности. В первые дни в Дримсвуде он запросто отшил Эйприла, потом оскорбил Рудольфа, практически магическим образом уложившего его на себя, а теперь отказывался от сочинения по предмету, который ненавидел. И отказывался лишь потому, что «секс с девственником, который принадлежит другому парню» казался ему совершенно бесценным подарком.

«С ума спятить», - подумал он. «Откуда этот трепет девственника ботаника перед опытной старшеклассницей?»

Он даже не знал, с чего начать, чтобы оставить лучшие воспоминания о себе.

- Сам напишу, - повторил он. – Тем более, она поймет, что не я писал, она же знает мою манеру выражаться и твою. Они разные, это точно, - Лукас фыркнул, Эйприл подумал, что он прав, и задумался.

- Тогда что?

- Помолчи. Вот замечательная оплата будет. Просто молчи и все. И глаза закрой. И не кричи громко.

- Я не собирался кричать, - Кле закатил глаза, а потом закрыл их, как и попросили.

Но через несколько минут он передумал, и Лукас понял, что не ошибся ни в чем. Крики и правда наметились, хотя он всего лишь прижался посильнее.

- Ты не поверишь, - вдруг выдал Эйприл. – Я расхотел.

- По тебе не скажешь.

- Не трогай!! – Кле брыкнулся, и Лукас послушно убрал руку от того, что беднягу сдавало с потрохами. Эйприл сначала жмурился, потом приоткрыл глаза неуверенно, но смотрел в противоположную стену, подавляя желание поднять руку и погрызть ногти. Останавливала глупость этого действия и недавно сделанный маникюр. Это светлый лак можно грызть беспечно, все равно не слишком заметно будет, а ободрать темный – стильный суицид.

Лукас подумал, что у него опять какая-то беда. Он же отшил Кле изначально, да и сейчас не сильно пылал страстью, мог бы успокоиться. Сам себя порадовать, в конце концов, если уж на то пошло. Мог бы сказать пафосно «Вот видишь, я так и знал, что ты не сможешь, деловой ты наш» и закончить все это. Да он и собирался это сделать и так сказать! Но почему-то ляпнул не то и поступил тоже не так.

- Может, лучше с ним, все-таки?

Эйприл покосился на него, почувствовал, как щекотнули его шею свесившиеся светлые волосы, уловил внимательный и в самом деле заботливый взгляд сквозь ровную челку.

- Ты не хочешь?.. – уточнил он, еще сильнее смущаясь и то отводя взгляд, то опять его возвращая на Лукаса. Совершенно ужасно было лежать в такой позе перед человеком и быть уверенным, что он тебя не хочет.

- Ты же боишься, - Вампадур ушел от ответа, потому что он хотел, но ответ «нет, очень хочу» звучал бы глупо и фальшиво. А Кле мнительный до трясучки, психанул бы.

- Просто это же один раз на всю жизнь, - он вздохнул, все же повернул голову, глядя на Лукаса прямо, снизу вверх, уже не пытаясь убежать или закрыться, запахнуть рубашку, хотя бы. – И в идеале было бы не знаю, как. Ну, не по-деловому, как будто я проститутку купил. И если ты не хочешь…

- Это ты не хочешь, - Вампадур вздохнул.

- Нет, я хочу, просто…

- Просто вообще не думай. Лучше я тебе не буду рассказывать, как Фон Фарте, кусок дебила, «предложил» мне это сделать.

- Нет, расскажи. Это на мельнице было, да? – Эйприл улыбнулся.

- Ну. И было отвратительно. Физически ничего так, но вспоминать не хочется.

- Поэтому я и не знаю. Я вообще не знаю, как это делать, - Эйприл даже поморщился от беспомощности. Было обидно осознавать собственную глупость и неосведомленность, несмотря на знание теории. – И ты послал меня тогда.

- Тебе же плевать, у тебя Крофт есть, - Вампадур не понял или сделал вид, что ему не безумно приятно. На самом деле память льстила.

- Да не в нем же дело. Просто ты же послал из-за того, что я тебе не нравился. И сейчас не могу нравиться, следовательно. И зря я, наверное, тебя попросил, - он вздохнул. – Сначала казалось, что все окей будет, раз и все, как прививка.

- А теперь не так?

- Ну, слегка не похоже, - Кле усмехнулся, все же собираясь застегивать рубашку и не зная, как незаметно сдвинуть ноги. Но Лукас сидел, почти лежал между них, и это мешало. – Тут либо полностью в процессе, либо это какая-то хрень.

- Романтик.

- А ты, я так понимаю, нет. С директором… Это вообще, - Эйприл огрызнулся автоматически.

- Да так получилось! – Лукас возмутился и собрался в самом деле подняться, но Кле решился и приподнялся, поцеловал его первым, чтобы замолчал, наконец.

- Ладно, все. Больше не думаю. И ты тоже вообще не думай и никому потом не рассказывай в подробностях, как это было. И говори мне, что и как делать.

- Типа, маленький секрет? – Вампадур усмехнулся. – Ото всех, кроме Крофта?

- Может и от него тоже, - Эйприл странно расслабился, будто у него исчезли все кости, но Лукаса это устроило на все пятьсот. Нет, Кле не стал бревном, но он успокоился, как только смог, позволяя управлять им.

- Чувствую себя профессором, - заметил Лукас, рассматривая его. Кле улыбнулся.

- А то. Ты теперь мой секс-гуру.

- О, по-любому. Я тебя всему научу. Только вспомню сам… - Лукас еле удержался, чуть не почесал затылок в глубокой задумчивости.

- Ты не торопись, у нас времени полно еще.

- Почему именно в среду?

- Ну, не знаю. Захотелось. Может, мне лучше на четвереньки встать?

- Я командую, так что молчи.

Эйприл замолчал, только Лукас через секунду вздрогнул, когда его сосед по команде вздохнул странно и томно. Он посмотрел на него, увидел закрытые глаза, увидел доверчивое выражение лица и не подумал о том, как сам в этот момент выглядел – заинтересованный, осторожный, неуверенный, как кот, охотящийся на бабочку. Кот навострил бы уши, а Лукас не отводил взгляд, даже не моргал, он чуть сполз и лежал боком, почти незаметно наконец стащив с Эйприла мешающую деталь одежды, огладив его бедро.

Когда он наклонился к нему, в самом деле не торопясь пугать и насиловать, Эйприл задержал дыхание. И он никак не ожидал услышать шепотом сказанное.

- Целуй меня и представь, что тебе обалдеть хорошо.

Кле не успел сказать, что ему и в самом деле хорошо, не надо представлять, как его самого освободили от обязанности целовать. Лукас целовался очень даже, его голос мог срубить с ног, это знали все с первого дня. И Эйприл отвлекся, обняв его левой рукой за шею, запустив пальцы в его волосы, а правую руку пропустив под его локтем и положив на спину. Пришлось выгнуться, запрокинуть голову, потому что Лукас потянулся вперед, нависая над ним на несколько секунд. Увлеченный техникой поцелуя и удивленный познаниями Вампадура в этой сфере Эйприл почти не обратил внимания на движения ниже его пояса, на секундный шорох, шелест. Лукас не стал пугать и прикасаться к нему, впечатляющее  количество смазки оказалось только на орудии войны с девственностью. Но руку, вымазанную кремом, он вытирать не стал, просто подхватил ей ногу Эйприла, так что тот почувствовал, что крепко стиснувшие бедро пальцы скользкие и сильно пахнут чем-то косметическим. Это был его крем, точно. Черт возьми, вот сейчас, секунда и все, он обманул Гаррета, оскорбил его и обидел.

Так почему же ему не противно, не неприятно, не «никак», не больно морально от этого? Почему не грустно от того, что первый раз не с Гарретом, а с Лукасом?

- А прикинь, ты в самом деле запомнишь это навсегда? – спросил Лукас, и Эйприл даже начал отвечать.

- А ты что, не запо… - но сорвался и стиснул зубы, зажмурился.

- Не стискивай зубы и не ори, расслабься, - скомандовали ему, он нарочно приоткрыл рот, выдохнул, снова вдохнул, и его тут же снова поцеловали. Но уже настойчиво, глубоко, навалившись и перегибаясь через него, потому что Лукас взялся одной рукой за край мата, а второй продолжал держать его ногу, медленно протискиваясь в сопротивляющееся изо всех сил тело. Он это тоже запомнит, стопроцентно, хотя пафосные Казановы обычно не помнят, скольких они лишали невинности.

- Лучше мысленно убеждай себя, что тебе хорошо. Думай, что ловишь кайф, - сказал он, перемещая скользкий поцелуй с губ на шею. Эйприл старался этому совету следовать, как только мог, и сначала он действительно всего лишь фантазировал о том, что ему было приятно. Но потом поймал себя на вполне искреннем вздохе и движении буквально навстречу.

Понравилось симулировать наслаждение, он себе показался красивым, потому что старался выглядеть красиво для Лукаса. И Лукасу он правда казался превосходным, эта реакция была явно фальшивой, но потом стала настоящей, Вампадур собой гордился, а Кле подумал, что он отличный учитель. Обеими руками он даже обнял Лукаса за шею, приподнявшись, прижав его к себе и поставив подбородок ему на плечо. Лукас ситуацией воспользовался, ему так было даже удобнее, да и сжимать его до боли перестали, хоть и было жутко тесно. Очень, просто ужасно тесно, но скользко, благодаря этому сильно пахнущему какой-то сладкой гадостью крему. Эйприл дрожал, судорожно вдыхал, хватая воздух ртом, стискивая зубы и, наверное, даже жмурясь. Он задерживал дыхание, пропустив руки подмышками Лукаса, обняв его, будто был рюкзаком, надетым почему-то на грудь. Он вцепился руками в его плечи, обхватил ногами его торс.

Железная дверь из спортивного зала в подсобку скрипнула. Кому-то осталось всего несколько шагов до распахнутых дверей на пожарную лестницу, чтобы можно было заглянуть под нее и увидеть сладкую парочку «секс-гуру и его ученик».

- Кто-то зашел, - шепотом сообщил Лукас, замерев.

- Ммм!.. А! А-а-ах! Еще! Еще, ммм, еще чуть-чуть, а-а-а, боже мой, господи… Ах… Еще немного… Не могу больше… А-а-а! – Эйприл неожиданно завелся, прижав его к себе еще теснее, а когда Лукас от удивления возбудился сильнее и сам в него вцепился, он услышал тихий смех в правом ухе.

- Похоже на неверную подружку?

Лукас вместо ответа отцепил его от себя, стиснул запястья и развел руки в стороны, прижав их к мату на уровне плеч самого Эйприла. Тому нечем стало закрывать бесстыжее лицо с блестящими глазами, нездоровым румянцем и почти прокушенными губами. Грудная клетка вздымалась и опускалась, напряженный живот выдавал возбуждение не хуже того, что к нему прижималось, истекая мутными каплями. Лукас это все осмотрел и подумал, что на неверную подружку и впрямь похоже.

- О, господи… А-а-ах, - Эйприл застонал, как в кино, выгибая шею, погладив его плечи, царапнув их ногтями, коснувшись влажными ладонями. – Он такой твердый… горячий…да… еще! Пожалуйста, еще глубже! – он прикусил губу и томно замычал, приоткрыл рот, вздохнул. Лукас чуть не засмеялся. Это было потрясающе, Кле наверняка посмотрел гору порнофильмов, пока запомнил все эти глупости. Но он так шевельнул раздвинутыми и широко расставленными ногами, так двинулся навстречу, что не отозвался бы только придурок.

- Детка, - в шутку ответил Лукас, раз уж они решили похихикать и взять от ситуации все.

- Да, давай… Сильнее, я хочу тебя… - Эйприл облизнулся, и Лукас даже не понял на сто процентов – это была игра или реальность? На самом деле Эйприлу было больно, но уже не так, как сначала, возбуждение все перекрывало. А мысль о том, что их кто-то слышит, да еще и может увидеть, просто убивала, да и Лукас, несмотря на их радио-спектакль «жесткое порно», двигался нежно, осторожно. И глубоко, как просили, так что Эйприл задерживал дыхание, ощущая каждый миллиметр.

Он в себе открыл настоящий разврат, так почему было нельзя это показать? Когда они были наедине, ему было стыдно, ведь это было «только для него», он стеснялся признаться в остатках симпатии и влюбленности. Но раз уж была возможность свалить все на «я просто придуривался, чтобы над этим идиотом поржать», то он пользовался ей на все возможные проценты.

Рудольф, который так и шатался по интернату от нечего делать уже который день, который ночью ничего ниже пояса так и не придумал, увидел это все, услышал знакомые голоса и выгнул одну бровь. Парочка не услышала, как он сделал несколько шагов назад и вышел, не отворачиваясь, в спортзал, а уже потом метнулся за Эштоном. Это был не поступок стукача, это была великодушно подаренная возможность понять, что же Эйприл за фрукт. Ведь Эштон заслуживает знать правду?

* * *

- Так ему и надо, - Анжело пожал плечами, Гвен на него уставился.

- Ты больной, что ли?!

- Причем тут я?! Я не трахаюсь с кем попало под пожарной лестницей! – Мэлоун возмутился. – И ты правильно сделал, что сказал, вообще-то, - он посмотрел на Рудольфа.

- Ну тебя же никто не просил! – Гвен тоже на веснушку уставился и так сверкнул глазами, что нормальный человек испугался бы, но Энсор-то знал, что стоит ЕМУ сверкнуть глазами, у Деорсы вспыхнут волосы.

- По-твоему, Эштон не заслуживает знать правду? – уточнил он.

- Иногда правду лучше не знать, - заметил Одри, малышня не лезла, но они были почему-то на стороне Эйприла, которому досталось. Одри сам подставлял тело Оуэна, чтобы загородить им спалившегося Кле. Гаррет просто с цепи сорвался, когда сначала не поверил, а потом метнулся в спортзал и не успел заглянуть в подсобку, как оттуда вышел неверный бойфренд. Лукасу повезло, он еще одевался, когда Кле сбежал, краснея от стыда и полученного извращенного удовольствия. И Вампадур сбежал через окно, поняв, что они попались именно тому, кому попадаться не нужно было. Рудольф не говорил, что с Эйприлом был Лукас, пожалел его, ведь его куда больше интересовала разборка этой парочки, а не месть обманутого Крофта ушлому Вампадуру.

Эйприл похихикал, сказал, что это все ложь, чушь собачья, кто докажет, да и кто сказал такое, вообще… Но Гаррет дебилом не был, он далеко не семнадцать лет на свете жил и прекрасно мог отличить еще вчерашнего стыдливого девственника от оборзевшего не-девственника, замыленного и встрепанного, чуть заметно пахнущего потом и…кем-то другим. Вот у Гаррета это был не вопрос гордости, это был вопрос собственничества. Его не волновало, что кто-то там не уважает его настолько, что посмел трахать его парня, его взбесил поступок самого Кле. Он динамил его столько времени, он говорил, что согласится после премьеры, а сам! Лжец, шлюха, ублюдок!

В общем, Эйприл получил затрещину и даже упал, но не успел подняться и получить еще, как нарисовался Оуэн. Одри Гаррета знал, он был в курсе, что с годами его величество Андерсен приучил себя не рвать на клочки за провинности, но если бы Кле встал, то обязательно схватил бы по лицу еще, пусть даже ладонью.

- Да и какое ТВОЕ дело, чем они там занимаются?! – Гвен начал на Рудольфа злиться, уже тоже уловив, что веснушка не настолько туп, насколько казался раньше. – Тебя волнует, кто кому вставляет, что ли?!

- А почему ты на меня кричишь? Я что, про тебя что-то сказал? – на него смотрели спокойно, без чувства собственного достоинства, искренне не понимая, почему Гвена это все так задевает. Директор распекал Эштона в кабинете, и только Одри знал, что Нэнэ просто орет на Гаррета и просит засунуть свою гордость себе в задницу и оставить в покое человека, если он его не хочет и даже ему изменяет.

Гаррет был в корне не согласен, да и вообще, он думал, как будет извиняться. Да-да, он поймал себя на том, что оказался в странном положении. Изменили ему, но вынужден извиняться тоже он, да и ему в самом деле хочется извиниться, он чувствует себя виноватым за эту затрещину. Эйприл встал, когда Одри успокоил буйного «Крофта», и ушел, держась за лицо. Пощечина была красивая, щека жутко горела. Но было приятно, что горела не только щека, да и вообще, было больно ходить. Получил за дело, значит, не так обидно и можно обидеться самому. Гаррет понял, что на него обиделись и теперь конкретно запутался. Он пострадавшая сторона или провинившаяся? Вроде, пострадавшая, но извиняться будет он.

Все тело болело так, что ярость заставляла нервы пульсировать, ему хотелось что-нибудь разбить, но на это не было сил. Все куда-то ушло, было недоумение. С КЕМ он мог ему изменить? Неужели в этом чертовом интернате есть кто-то лучше ГАРРЕТА АНДЕРСЕНА, пусть и в чужом теле? Да Крофт красавчик, медовый, сексуальный блондин с паскудным взглядом. Кто может быть лучше?!

Спасибо душке Рудольфу, что сказал.

- Если бы ты сказал про меня, я бы этого так не оставил. Просто у Кле, смотрю, гордость есть, а я бы на нее наплевал и научил тебя хранить чужие секреты, - заверил Гвен, сделал пару глотков из высокого стакана с соком.

- У меня короткая память, мне своих секретов достаточно, на чужие места не хватит, - ответил ему Рудольф.

- Тогда научил бы не лезть в чужую личную жизнь. Своей нет, что ли?

- Кле не из моей команды, а Эштон – из моей. Это естественно, что я за него, а не за того, кто его обманывает и этим оскорбляет.

- И, кстати, тебя еще не было, когда тут все началось, - заметил Анжело, подняв указательный палец к потолку в назидательном жесте. – Когда приехали Оуэн и Эштон, Кле Рудольфа ненавидел. Он вообще ни с чего бесится на него, постоянно огрызается. Заслужил. Все равно нельзя это терпеть, так что даже если это месть, то заслуженная, - Мэлоун посмотрел на Рудольфа, двинул бровями и пожал плечами, полностью его поддерживая. Тот улыбнулся и чуть высокомерно, победно взглянул на Гвена. Тот хмыкнул. Он был старше, ему было лень даже вступать в перепалку с малолеткой. То, что он был умнее, было неоспоримо, по крайней мере, для него, и он всегда оставался при своем мнении.

- Детское желание отомстить, - он пожал плечами. – Только те, у кого нет собственной личной жизни, лезут в чужую. А нормальные, взрослые люди решают собственные проблемы, позволяют другим жить своей жизнью. Нашелся еще Большой Брат. За всеми следишь, всем ябедничаешь.

- Кле отобрал его роль в постановке, - выдал Анжело козырь. – Вообще-то, изначально Рудольф играл Жанну.

- Значит, так играл, что отобрали.

- Нормально играл.

- Мне и не нужна была эта роль, - Рудольф пожал плечами. – Не в ней дело.

- А в чем? – хором спросили все трое – Одри, Анжело и Гвен.

- А не ваше дело, - парень улыбнулся почти мило, но уже не так, как раньше.

Дело в том, что он действительно считает себя лучше остальных. Но не говорить же им об этом, а то и правда получит ото всех по очереди. И хорошо, если не ото всех сразу и вместе. Однажды он уже спалил свои способности, однажды он уже случайно показал свое «высокое происхождение», отказавшись дружить с человеком и обосновав это «ты обычный». И получил за это. Больше не хотелось.

- И правильно, - Анжело не обиделся, легкомысленно махнул рукой. – Ты не обязан вообще перед кем-то оправдываться.

В такой ситуации Мэлоун чувствовал себя победителем. Все же, он тоже был против оправданий перед Гвеном, который не имел с отношениями Эштона и Эйприла ничего общего. Хочет Рудольф, пусть лезет в них, но если Деорса считает, что люди не должны вмешиваться в чужие поступки, то пусть сам следует своим принципам и не лезет в дела Рудольфа. Все логичнее некуда.

- Все равно. Это подло, - с расстановкой между словами закончил Гвен перепалку, и последнее слово все же осталось за ним. Рудольф и не претендовал на победителя. Он по жизни был победителем, с рождения будучи лучше, чем все они.

- А я считаю, что он виноват, - Анжело уперся в свою тему и ни в какую от нее не отлипал.

- Тебя волнует? – Одри никогда бы не стал лезть в чужие отношения. Тем более, его не волновали проблемы Гаррета, ведь он попортил людям столько крови, особенно парням, которых легкомысленно в себя влюблял, не более задумчиво трахал и бросал, сбегая к другим. В общем, он заслужил предательство, Эйприл нашел его слабое место и ударил прямо по нему не тогда, когда шла полным ходом война, а когда Гаррет не ожидал. Боргес решил, что это просто высший пилотаж в отношениях с «его величеством».

Но они не единственные в Дримсвуде, кого эта разборка коснулась, и пусть даже сам момент, когда Гаррет Эйприла застукал почти за изменой, был маленьким, даже секретным, теперь знал весь интернат. И Анжело горел желанием развлечься.

- Волнует. Кле, поганец, строит из себя что-то тут еще. У Рудольфа роль отобрал, Эштону изменил. Зачем встречаться, если хочешь другого?

- Ты рассуждаешь, как девчонка, - заметил Гвен.

- Кто бы говорил. А я рассуждаю о нем так, как он себя ведет. Если он баба, то пусть и ведет себя по правилам баб. Он что, думает, что заставит Эштона ревновать и еще сильнее к себе привяжет этим?

- Судя по всему, так и есть, - Одри не сдержался, хмыкнул. Он рассматривал свой блондинистый фетиш задумчиво. Не таким кретином был Анжело, как хотелось бы. Одри он казался слишком сложным, а ведь Боргесу хотелось просто секса чаще всего, разбираться в психологических проблемах – страсть Гаррета. Но добиться негласного капитана Гранатов было делом принципа.

- Ну и нифига не получится, - Анжело пожал плечами. – Отношения педиков вещь такая странная, что игры рядом не курили. Шансов ноль, жизнь одна, - он усмехнулся, а Гвен с Одри как-то одновременно обиделись. «Отношения педиков». Несмотря на свои шуточки и манерные ужимки, он был адекватным, нормальным парнем. И если ему не нравились девчонки, это еще не значило, что ему нравились парни.

- Тебе заняться больше нечем? – хотелось ехидно, но получилось беспомощно, потому что Мэлоун уже завелся, а это напоминало кадр из фильма-катастрофы «2012», когда огромная волна, за которой не видно даже неба, несется по улицам Нью-Йорка. Холодно, быстро, страшно и без шансов на спасение, вот такими были идеи Анжело.

- Нечем, реально. Долбанные репетиции скоро закончатся, мы же все выучили. Вон, наша Жанна уже забила на свою девственность и вовсю гуляет, почему мне-то нельзя? Эштон не заслужил такого отношения, он с самого начала был тут с Кле, а он только выкаблучивается.

- Я не знаю, для кого я сейчас распалялся, что не нужно лезть в чужую жизнь… - Гвен закатил глаза.

- А ты помолчи, если тебе что-то не нравится. Твое право на свое мнение еще не обязывает меня его выслушивать, - Анжело отмахнулся и уставился на Рудольфа. – Может, отомстить Кле за все? А то сильно умный, смотрю. И Эштона ему, и роль, и потрахаться на досуге.

- Насчет роли и Эштона не обещаю, но потрахаться – запросто, - Оуэн осклабился, Анжело отпихнул его, толкнув в плечо.

«Зануда», - подумал Одри и отвернул Брикстоуна в другую сторону.

- Каким образом отомстить? – заинтересовался Рудольф.

- Тупо напакостить, - Анжело ухмыльнулся. – Крофт – педик. Мы все тут такие симпатичные…

«Да он гонит», - подумал Одри, Оуэн уставился на блондинистого «капитана» в шоке, не веря своим ушам. Он же отшивал его, почему хочет использовать свою внешность для мести Эйприлу ТАКИМ ОБРАЗОМ?!

- Так ты отомстишь Эштону, а не Эйприлу, балбес, - Гвен хихикнул.

- Да нет. Если Кле увидит, что он не один в поле зрения нашего педика, то его просто порвет к черту. И плакал весь его концерт, никому его использованная задница не нужна.

- А твоя нужна, - с жутким скепсисом в голосе добавил Одри, уже начиная психовать не как парень-парень, а как Одри-Одри. Он тоже знал о принципе «Знай себе цену, но пользуйся спросом». Огромным спросом Мэлоун не пользовался, а борзел за четверых. Впрочем, Кле тоже особой притягательностью не обладал, так что силы были равны. Или перевешивали в чью-то сторону?

- А моя, по крайней мере, не использованная под пожарной лестнице хрен знает, кем, - отбрил его Анжело. – Ну и все. Как тебе идея? – он уставился на Рудольфа.

- Но я ему не нравлюсь, - тот вздохнул очень грустно и честно. Такая идея мимо проплывала…

На него посмотрели с легким ужасом. Старшеклассники окончательно уловили – мозги в этой прелестной голове водились, да еще какие.

- Тогда ты. Ты всем нравишься, - повелительно взглянул Мэлоун на Гвена. Тот округлил свои круглые глаза еще сильнее, сдвинул брови.

- Не-е-ет, - он покачал головой. – Ни за что. Ты Глена видел?

- Крофт симпатичнее.

- Неправда, - влез Рудольф.

- Правда, - отрезал Анжело. – Почему нет-то? Неделю назад тебя вообще не волновало, с кем, где и как.

Гвен вздохнул.

- А сейчас волнует. И я не собираюсь Кле мстить, он мне нужен для постановки. Если впадет в депрессию, никто не сможет его заменить на премьере, так что идите вы со своими идеями… И я, кстати, вообще не похож на Эйприла.

- Причем тут это?

- Я Эштону просто никак, ему Эйприл нравится, а мы как небо и земля.

- Логично… А я симпатичнее Кле, если честно? – Анжело уставился снова на Рудольфа, который хоть и оказался умным,  но соврать не смог бы.

Тот немного завис, растерявшись, покосился на Гвена, потом на Оуэна, на малышню, не нашел поддержки нигде и рискнул ответить.

- Ну, как тебе сказать…

- Говори, как есть, - Анжело приготовился к худшему.

- Эйприл не особо красивый…

- Я что, еще страшнее страшного? – Мэлоун ловил мысль за хвост, но просто не понял, к чему Рудольф клонил.

- Он красивый, - Оуэн вдруг окрысился. – Эйприл очень красивый.

- Ой, тебя никто не спрашивал, у тебя все красивые, лишь бы педики и доступные, - Анжело опять на него махнул рукой. - Ну и что там?

- Ну, просто… Он, как бы, такой… Ну, в общем, если ему больше пошло бы играть в мелодраме про запретную любовь, то тебе скорее в короткометражном порно. Гей-порно, - Рудольф уставился в свою тарелку, а Одри даже перестал обижаться на «тупую блондинку», просто поднял руку и закашлялся в свой рукав. Гвен захохотал откровенно, стукнувшись лбом о стол.

- Ой, я не могу... Не в бровь, а в нос…

- В глаз, - поправил Анжело машинально.

- Нет, в этом случае – в нос, прям по центру, - подтвердил Одри мерзким голосом Оуэна.

- Я не понял, почему так? – Анжело продолжал мучить Рудольфа.

- Внешность такая, - тоном ангела ответили ему. – Просто у него черты лица другие. Ну, глаза не такие, рот, нос… И волосы какие-то не такие…

Гвен начал стонать от смеха.

- Ты вообще заткнись, герой комедии, - Анжело больно пихнул его локтем в бок. – И чего ты в «Американском пироге» не снялся?!

- Его давно снимали, он просто по возрасту не успел, - Рудольф улыбнулся.

- А ты сам-то, блин… Умник, - Анжело взбрыкнул окончательно. – Тебе самое место в триллерах, типа «Звонка». Будешь их колодцев выползать, из деревьев вываливаться и на чердаках сидеть…

- А мне? – Одри рискнул уточнить.

- В фильмах по судебной медицине, - процедил Анжело. Он просто обиделся на природу, наградившую его такой внешностью. Невысокий, но очень ладный, можно сказать, что стройный и почти хрупкий, но заметно выносливый. Смуглый, светловолосый, кареглазый, да и сами глаза какого-то не совсем европейского разреза, слишком лисьи. Кажется, мать его когда-то связалась с симпатичным арабом. Губы светлее тоном, чем само лицо, среднего размера рот, мелкие, ровные зубы и острый короткий нос. В общем, даже стараться особо не нужно было, чтобы представить его в главной роли какого-то грязного гей-порно. Там бы его таскали туда-сюда по задуманному бэк-стэйджу, ставили, укладывали во все возможные позы и имели, как вздумается режиссеру-постановщику.

Одри уже даже увлекся, когда Анжело сам все испортил своим голосом.

- Ну и хрен с вами. Раз я такой, а он другой, но даже у него получилось что-то там замутить под лестницей, то Эштона ему не видать. Не заслужил, потаскуха голубая.

- Тебе же не нравятся парни, - напомнил Рудольф.

- Это не из вредности, это акт спасения невинного человека.

«Ой, да, Андерсен невинен, как ангел», - мысленно зарыдал Одри. Знал бы Мэлоун, за чью душу собирался отплатить неверному Кле. Как насчет нового блокбастера «Шлюшного вида натурал спасает душу Люцифера»?

- Он не может просто так, безнаказанно издеваться над ним. Он должен знать, как бы, что здесь есть и посимпатичнее, чем он, и что Крофта могут увести в любой момент, - Анжело двинул бровями..

- Думаешь, у тебя что-то получится? Они друг друга любят, по-моему, - даже голос Гвена звучал скептически.

- Что ТЫ знаешь о любви? Ты вообще только недавно влюбился, расслабься, - Анжело хмыкнул очень обидно, Деорса зарекся с ним спорить. – И когда любят, вообще-то, не трахаются с кем попало под лестницами, чтобы вызвать тупую ревность. У него больше средств нет, все испробовал, больше привлечь нечем?

- Не надо так про Эйприла. Ты его вообще не знаешь, вы не общаетесь даже, - Одри начал кипеть. Он прекрасно помнил, как утешал Кле, но тоже немного не понимал его последнего поступка. Что, так хотелось напакостить Гаррету, отомстить за испорченные нервы и те слезы?

Эйприл тоже фрукт тот еще, но даже Одри, зная Анжело лучше остальных, не мог поручиться, что у него с его натуральностью ничего не получится. Он прирожденный актер, изобразит, что угодно, ведь тогда заставил поверить в свою беспомощность, а потом вообще на спине обосновался и заставил себя катать. Эйприлу не поздоровится, если Гаррет всерьез захочет отомстить, как он любит это делать, и согласится попридуриваться с Анжело. Вместе они будут ужасны и точно Эйприла доведут, он пожалеет о содеянном и проклянет день, когда решил изменить.

- Да и не горю желанием с ним общаться. А получится – не получится… Даже не обсуждается. Как два пальца об асфальт. Я же не всерьез, не тайно и секретно, как педики эти все, я просто предложу Крофту поржать над его кретином. Не захочет – ради всего святого, пусть страдает. Захочет – отлично, проучим, как следует.

- Ты от скуки спятил, - заметил Рокки, но на него так взглянули, что малявка притих и признал авторитет «его величества капитана».

Гвен подумал про себя, не высказываясь вслух, что Мэлоун просто нарывается. Есть в нем что-то такое странное, хоть он и не голубой, как сам Деорса, хоть он и не заглядывается на парней, но его запросто можно представить стонущим под широкоплечим и смазливым до дрожи в коленках Крофтом.

Рудольф подумал, что это будет отличная месть Кле за все издевки, пусть даже мелкие, на которые сам он ответить боялся, а «силой» ответить и вовсе опасался, ведь не умел ее пока контролировать. Да и отомстить чужими руками, руками такого морального урода, как Мэлоун… Вообще великолепно.

Одри же решил, что Гаррет обскакал его и здесь. Анжело еще сам не понимал, почему этого хотел, но Боргес был почти уверен – блондинка просто схватилась за первую попавшуюся возможность вцепиться в «Эштона Крофта». Надо же, даже в чужом теле, с чужой внешностью Гаррет остается собой и притягивает изначально натуральных мальчиков. Сам он бегает за Эйприлом, поражающим его своей независимостью и непредсказуемостью, но Анжело, не ценящий свое тело так уж сильно, как «невинные педики», воспылал желанием раздвинуть ляжки. Возможно, всего один раз, только ради удовлетворения своего любопытства и чтобы потешить самолюбие, мол, он лучше Кле по-любому.

Роковая сволочь, чтоб его. Одри даже злорадно пожелал, чтобы у него ничего не получилось, ведь нельзя сказать точно, с полной уверенностью, что Гаррет простит поступок Эйприла. Андерсен живет по принципу «что позволено Юпитеру, то не позволено быку», и не факт, что Кле не переборщил с тактикой «кто к нам с мечом придет, от меча и погибнет». Он уверился в том, что нельзя бесконечно любить Гаррета, а то ему наскучит, но перегнул палку с изменой.

Гаррет даже в детстве, проведенном в Манчестерском приюте, не играл со сломанными игрушками. И с чужими тоже не играл, а свои не давал. Может, он любил девственников так сильно за возможность быть единственным обладателем? Другое дело, что однажды находилась игрушка покруче уже полученной и потрепанной.

* * *

«Да будьте вы прокляты, чертовы мистификаторы…» - ворчал Жульен, направляясь к спальне Турмалинов. Пару минут назад его жутко напугал изменившийся за секунду Энсор-лапочка. После ужина он поймал его в коридоре, заволок под лестницу, где еще вчера они сидели с Фрэнсисом.

- Ты знаешь, как он это делает? – Жульен не мог узнать даже взгляд. Рудольф не мог смотреть ТАК, не мог сверлить взглядом, не предвещающим ничего хорошего, не мог ловко двигать бровями и щуриться.

- Кто делает? – Янтарь не понял сначала, нахмурил брови.

- Фрэнсис.

- Делает что?

- Превращается в эту чертовщину, - с нажимом пояснили ему, и Жульен понял, что дурачка лучше не строить, не поможет.

- Понятия не имею, - соврал он уже откровенно, отчетливо понимая, что идет на обман.

- Врешь.

- Да правда, откуда мне знать. Его же тогда эта дрянь укусила, ты сам видел.

- Он говорил, что пока был в спальне у мистера Сомори, случайно превратился обратно, а потом снова стал зеленым. И теперь опять нормальный, значит, это как-то контролируется.

- Да тебе-то зачем? – Жульен просто не понимал сразу двух вещей – какого черта происходит с Рудольфом и что ему надо от Фрэнсиса.

- Надо, - Энсор качнулся вперед, так что Жульену пришлось вжаться в стену, и он вдруг «радостно» уловил, что «тупой Гранат» как-то выше на полторы головы и явно сильнее. Вот мерзавец.

- Зачем тебе это? – повторил он, не собираясь сдаваться. Что может сделать ему такой же человек, как он, даже если он сильнее?

- Я хочу знать. Я хочу то, что его таким делает, поэтому узнай и принеси мне, - процедил Рудольф.

- Ха. С какой стати? – Жульен мигом позабыл про дружбу, он ненавидел, когда ему приказывали. То есть, когда Глен его просил побыть почтальоном, он просил не так, и Жульен сам боялся проболтаться. Но выполнять приказы ровесника, пусть даже тот выглядит старше? Никогда.

- Не принесешь – пожалеешь, - заверил его Гранат таким голосом, что Жульен сам не понял, почему поверил.

- Ладно. Я спрошу, но если не получится, не принесу. Сам возьмешь, раз тебе так надо. И почему ты не попросишь у него?

- Он не даст, - Рудольф отмахнулся, отодвинулся и дал отойти от стены.

- Может и даст.

- Если бы он был такой щедрый, давно бы уже вернулся, а он торчал в директорской спальне две недели, туда-обратно превращался. Думаешь, ради шутки? Нет, он же с ним спал.

- А ты что, тоже хочешь? – сострил Жульен автоматически.

- Нет, мне это нужно для другого, - Рудольф не замечал его больше, он думал, но отвечал машинально. Он стоял ровно, глядя на дверь кабинета директора, за которым уже стихла ругань между Эштоном и Нэнэ. Жульен заметил его дурацкую привычку – поднимать правую руку к губами и кусать костяшку согнутого указательного пальца. Рудольф всегда так делал, когда ожесточенно думал. Что будет делать директор, если у него нарисуется проблема покруче? И Рудольф уже наслушался от Фрэнсиса, что «от этого» помогает человеческая кровь. Но ведь директор не станет насильно закачивать в него чью-то кровь. А что, если он просто не захочет возвращаться в нормальное состояние? Вот это будет просто глобальная победа, директор вынужден будет спрятать его, как Фрэнсиса, в своей спальне, иначе ему грозит увольнение и психушка.

- Ладно, иди и узнай, что это и где оно, - он посмотрел на Жульена, тот фыркнул, мол, ему все равно, но пошел наверх.

Рудольф же снова посмотрел на дверь директорского кабинета с любовной издевкой, садистической нежностью и мягкой страстью. Директор отдаст ему свои начальные способности пирокинеза и телекинеза. А Рудольф взамен отдаст ему все, чем наделен от природы относительно смерти. Разве мистер Сомори не обрадуется возможности оживлять мертвое и убивать живое, не прикасаясь к этому? А Рудольф будет в настоящем экстазе от возможности разрушать и сжигать. Созидание – не его конек.

Жульен наконец постучал в дверь и заглянул сразу же, не дожидаясь ответа. И он неудачно врезался в Фрэнсиса, который собирался открыть дверь.

- Господи, что ты ломишься, - Фицбергер потер подбородок, ударенный чужим лбом.

- Надо поговорить о чем-то важном, - «успокоил» Жульен и затолкал его обратно в комнату.

- Нет, мне надо идти в актовый зал.

- Зачем? Вечер уже.

- Да там просто прогон текста, посмотреть хочу.

- Успеешь. Наш идиот взбесился.

- Кто? Рудольф? – Фрэнсис сам себя отругал за то, что даже мысленно Рудольфа считал балдой.

- Нет, Гвен. Конечно, Рудольф. Он хочет узнать, как ты превращаешься в этот кошмар.

- Зачем? – Фрэнсис не удивился, но его убила сама цель.

- Не знаю, спроси у него. Хотя, нет, не надо, - Жульен резко передумал и плюхнулся на пустующую полку Эйприла. В спальне Турмалинов вообще никого, кроме Фрэнсиса, не было. – Он мне угрожал, что я пожалею, если не достану то, что тебе помогает превращаться.

- А откуда он знает, что мне что-то помогает? – Фрэнсис прищурился. – Я такого не говорил.

- Ты говорил, что ты несколько раз туда-обратно менялся.

«Блин, поймали», - Фицбергер проклял свой язык без привязи.

- Ну, да, есть одна штука. Но я не могу ему ее просто взять и отдать, мне в пятницу она нужна. Мы собирались фотографироваться на берегу. Правда я не знаю, как буду перемещаться отсюда на пляж, чтобы никто не увидел. А делать «это» при Н…мистере Сомори я не собираюсь.

- Логично… - Жульен вздохнул. – Так это какое-то заклинание, что ли?

- Если бы, - Фрэнсис сел рядом. – Заклинание может сказать каждый, слов-то не жалко. Это какая-то дрянь, - он открыл дверцу тумбочки, порылся в своих мелких вещах и безделушках, вытащил флакон. – Вот эта. И ее не так уж много, если подумать, но если пользоваться экономно…

- И если я выпью, тоже позеленею? – с ужасом округлил глаза Жульен, взяв флакон и рассмотрев его со всех сторон. – А если подмешать кому-то в стакан, например?

- Тогда у нас будет интернат гоблинов. В смысле, пикси, - Фрэнсис закатил глаза, взял флакон обратно и спрятал его. – Ну, теперь ты знаешь. И ее нельзя отдавать, мне самому нужно, причем на этой неделе.

- Но можно же пополам поделить. Или шестьдесят на сорок процентов, - Хильдегард прищурился. Получить от Рудольфа и вообще «пожалеть» как-то не хотелось. Но и предавать Фрэнсиса хотелось не больше. А Фрэнсис вдруг подвинулся ближе и сказал тише, чем раньше, чтобы точно никто из-за двери не подслушал.

- А какой мне смысл отдавать ему это, если это – единственное, чем я отличаюсь от остальных? Если он тоже станет «таким», директор же на него перекинется. А нашего тихушку-веснушку хрен поймешь вообще, да и поймать нереально. Я сам предложил попробовать кровью обратно превратиться, но Рудольфа-то директор не заставит. Он же не будет его насильно накачивать кровью, правильно? Вообще, зачем ему это? Чтобы тоже пожить в директорской спальне или что? Мне это не нужно, я хочу, чтобы либо я таким был, либо никто.

«Какой подлый, оказывается», - подумал Жульен, но признал – резон в словах Турмалина определенно был.

- И что делать? МНЕ что делать? Он сказал, что если я не скажу ему, что это, то точно пожалею.

- Да что он тебе может сделать? – хмыкнул Фрэнсис, впрочем, без особой уверенности.

- Знаешь, проверять не очень тянет. В идеале я вообще должен ему это принести. Но если нет, то хотя бы сказать. А я не могу, ты же не хочешь.

- Проблема, - Фрэнсис кивнул. – Ладно, я придумаю что-нибудь. Ты скажи ему, что это у меня в тумбочке во флаконе, ладно? Точно полезет проверять.

- Так ты же сказал…

- А кто сказал, что это будет именно этот флакон?

- Воды плеснуть собираешься? – Жульен выгнул бровь и усмехнулся.

- Ну, если ничего лучше не придумаю, то да. Никто же не обещал, что это на всех действует.

- Ладно, пойду самоубьюсь, - Жульен вздохнул, встал и пошел на выход. – Ты идешь в актовый зал?

- Сначала подумаю еще, потом пойду.

Янтарь отправился искать «заказчика», сетуя на жизнь «мальчика-на-побегушках». То для Глена почтальоном, то для Рудольфа шпионом-похитителем, то для Фрэнсиса посыльным. Достали.

Дверь за ним закрылась, Фрэнсис остался сидеть на своей полке и кусать губы. Что-то нужно было делать, флакон как-то надо заменить. Или заменить его содержимое. Но куда деть «волшебное зелье»? Может, у Эйприла поискать в комоде? Весь комод теперь завален его лаками, всякими безделушками, освободившиеся полки по бокам от зеркала забиты штучками остальных. Все втихую радовались, что снежные шары Глена теперь не занимали места, остался только розовый, самый красивый, который подарил Гвен.

Так, у Эйприла должен быть пустой флакон. Хоть какой-нибудь. Но что будет, если там осталось бывшее содержимое? Даже если это пустой флакон из-под духов, если открутить распылитель, все равно флакон придется мыть. Да духи просто так и не вымыть. А если это смешается с «зельем» пикси, и Рудольф вообще отравится? Да что там Рудольф, если сам Фрэнсис в пятницу отравится? Вот это будет кино.

- Да что за хрень… Взбрело ему зеленеть, вообще, - Турмалин встал, сжимая в руке заветную склянку. – Что делать. Что делать. Что делать?!

В окно постучали, он ушам своим не поверил, а уж подозрения и вовсе сразу отогнал. Не может быть, чтобы она еще раз ему помогла. Или ей выгодно, чтобы кроме него никто не стал пикси?

Но это в самом деле была пикси, она стояла по другую сторону окна, и Фрэнсис метнулся к подоконнику, распахнул окно так быстро и резко, что зеленая девушка еле успела шарахнуться, взмахнуть крыльями и встать обратно на подоконник.

- Помоги, я тебя прошу, - Фрэнсис встал перед окном на колени. – Ну позарез в пятницу нужно, но он же стащит этот чертов флакон!

Девушка выставила вперед тонкую, как веточка, руку, показала ладонь с растопыренными пальцами, будто говоря «спокойно, сейчас все будет красиво».

Как фея из «Золушки», правда не крестная старушка в голубом, а маленькая кикиморка в обрывках странной одежки.

- Скажи, что ты что-нибудь придумаешь, - попросил Фрэнсис, глядя на нее в упор и забыв, что она не может говорить.

Пикси почесала затылок, скривила губы, потом зверски осклабилась, улыбнулась ему и метнулась куда-то вниз. Фрэнсис вскочил и выглянул, снова перевесился через подоконник, но увидел только ускользнувшие крылья. Флакон остался на подоконнике. Неужели она его оставила? Нет, она обязательно что-нибудь придумает. Она знает Рудольфа, она никогда не забудет, как он пытался ее поймать, и как ей пришлось из-за него закопаться в землю. Есть чернозем как-то вообще не улыбалось, да и отмываться потом приходилось в ледяном ручье, так что особой приязни она к Гранату не испытывала. Он горит, а не цветет, он разрушает, а не созидает, он огонь, а не земля и даже не вода. Потому он и в Гранате, он не нежный, зелено-розовый, как Турмалины, он темно-алый. И ему совсем не пойдет быть зеленокожим пикси. Но внимание директора он точно привлечет. Нэнэ пикси тоже знали, весь странный мир Дримсвуда знал поселившихся в старом поместье людей, и директора они боялись особенно, ведь после его прогулок по двору замолкали даже птицы и не стрекотали сверчки. Там, где к земле прикасались подошвы его казаков или лакированных туфель, трава чуть заметно вяла и долго не зеленела снова, а под землей образовывалась настоящая мертвая зона. Туда не заползали черви и муравьи, туда вообще ничто не заползало. Он заслуживает чего-то такого же, как он, а не нежную, цветущую пикси. Или цветущего.

Фрэнсис чуть не запрыгал, увидев, что пикси возвращается, поднимаясь кривыми кругами. Ее заносило на поворотах, она обнимала флакон еще больше по размеру, чем со слезами пикси. Он то ли сам был красным, то ли его содержимое окрашивало прозрачные стенки, пробка казалась черной, горлышко было подвязано черной ленточкой. Пикси грохнула склянку причудливой, совсем не пузатой, а вытянутой формы о подоконник, согнулась, опираясь о свои колени, и пыталась отдышаться, довольно пыхтела.

- Что это? Не отрава, случайно? – Фрэнсис взял флакон, повертел его, рассматривая, но даже открыть не решился. Пикси опять показала открытую ладонь, требуя помолчать и дать ей отдышаться. Потом она выпрямилась и принялась объяснять, показывая теоретический нож, пытаясь порезать им воздух, потом «порезала» себе руку и потрясла ей. Фрэнсис внимательно смотрел, как она поднесла ладошку к лицу и показала ее ему.

- Кровь?

Она закивала.

- Чья? – вырвалось у Фрэнсиса, потому что он сомневался, что это кровь пикси. У них она была по-настоящему зеленой, цвета мха. А эта казалась гранатовой, темнее, чем у людей.

Пикси осклабилась совсем жутко, потыкала пальцем в стену, намекая на Рудольфа, а потом скрючила пальцы и беззвучно зарычала.

- Оборотня?! – Фрэнсис побледнел.

Она замотала головой, махнула рукой, считая его слишком банальным. Оборотень – слишком скучно.

- Вампир? – Фрэнсис предположил, но сам засомневался. Выпить кровь вампира, чтобы стать вампиром? Бред собачий.

Она опять покачала головой, но потом пощупала свои крылья, повернулась спиной, провела по позвоночнику. Фрэнсис ничего не понял. Но когда она топнула ногой о подоконник, злясь, и приставила указательные пальцы к голове, показывая рога…

- О, боже.

Она замотала головой совсем яростно, показала руками крест, имея в виду, что «боже» к тому, во что превратится Рудольф, не имеет никакого отношения.

- Только не говори, что это кровь самого…

Она хмыкнула беззвучно, пошевелила пальцами в воздухе и показала планку чуть ниже своего пояса. Нет, стать дьяволом никому не грозило. Уже радость, но расслабляться рано.

- Демона?

Она закивала с жуткой улыбкой, радуясь, что шантажист, донимавший ее юного и доброго друга, пожалеет о том, что связался с пикси и их пакостным характером.

- Жуть. И как вернуться обратно? Тоже человеческой кровью? – с надеждой уточнил Фрэнсис, боясь даже держать склянку в руке.

Пикси двинула бровями, погрозила ему пальцем и ухмыльнулась. Зачем ему знать о решении проблем его врага, предавшего его друга? В конце концов, Люцифер предал небеса и пал, стал повелителем тьмы, ему же никто не говорил, как от этого избавиться. Рудольф не заслуживает так быстро вернуться назад, если рискнет предать друга, украсть флакон и выпить его содержимое, чтобы самому захватить все внимание директора. Ну, ради достижения цели нужно чем-то жертвовать, не так ли? Даже если цель – любовь.

И Фрэнсис не должен помешать шутке пикси, хранившим ДНК многих жутких существ в своих кладовых. Шутка должна получиться превосходной.

- Тогда как? – Фрэнсис взглянул на пикси с мольбой, но она сделала шаг назад и упала с подоконника, он даже не успел высунуться, как она улетела.

- Отлично. Будем надеяться, что ему хватит ума или трусости не тронуть это, - он убрал флакон в тумбочку, а склянку со слезами пикси спрятал в глубину своего чемодана, в потайной карман.

Вот уж чего-чего, а трусости в Рудольфе не было никогда, если не считать случаев с людьми, которые могли его избить за высокомерие и странности. Он и врал-то только затем, чтобы к нему никто не лез, чтобы его не воспринимали, как конкурента и, тем более, как врага. По крайней мере, пока он не получит силу Нэнэ, пока не удвоит свою власть над огнем и перемещением предметов. Тогда его точно никто не тронет. А директор получит и вовсе неограниченную власть над смертью. Как насчет вечной молодости?.. Как насчет красоты? Разве не обо всем этом он мечтал, доверяясь пластическим хирургам? Мечты сбываются, если в них верить, только формулировать их надо как можно более четко, чтобы не было никаких отклонений от договора «мелким шрифтом».

* * *

- Я не понимаю одного. Почему ТЫ не хочешь со мной разговаривать?! Это я должен обижаться!

- Ну и обижайся, - Эйприл отвернулся в очередной раз, репетиция не клеилась. Она уже прошла, но повторить в последний раз не удавалось, «Эштон» все докапывался до своего бойфренда. Или уже бывшего бойфренда?

- Если ты пытаешься вызвать ревность, то у тебя получилось. Только мне теперь мерзко, так что можешь не особо волноваться, мириться с тобой я не собираюсь.

У Кле сердце застыло на секунду, но потом снова забилось.

- Да ради бога, не очень-то и хотелось. Так просто получилось. Ты все ждешь и ждешь, когда я буду готов. А я давно готов.

- А чего не сказал?!

- Мне, может, еще и брачное ложе подогнать? Почему я должен говорить об этом?

- А мне остохренело каждый день по лбу получать и выслушивать эту нудятину «я не гото-о-ов, ны-ны-ны-ы-ы…» - Гаррет его передразнил.

- Ну все, поздно уже.

- И чего тогда бесишься?

- Ты ударил меня.

- Заслужил! – Андерсен хмыкнул.

- Ну и прекрасно, вали! – Эйприл не удержался, огрызнулся. Он уже понял, что совершил ошибку, изменив. Но ошибкой это было только в сфере их с Гарретом отношений. Никакого сожаления не было, ничто в душе не болело при мысли о Лукасе и том, что случилось. Было приятно, нельзя отрицать, так в чем дело? Может, Гаррет не создан для него, а он не создан для Гаррета?

- Эштон, - позвал вдруг Анжело, стоя в проходе между рядами сидений. В зале было темно, как обычно, только на сцене горел свет, как положено.

- Чего еще?! – Гаррет окрысился, обернувшись.

- Там надо кое-что подвинуть, помоги? – Анжело вытянул левую руку, выставил палец в сторону того, что нужно было подвинуть. – И я хотел еще кое-что с тобой обсудить. Мы можем поговорить? – он улыбнулся и даже хлопнул ресницами, всего на мгновение перевел взгляд на Эйприла и снова уставился на Эштона.

- Конечно, - у медовой рожи Крофта было такое Гарретовское выражение, что Кле стало не по себе. Нет, даже если он не создан для Гаррета, если он свободная птица и кот, гуляющий сам по себе, то Гаррет создан для него. И он никуда не пойдет, если Эйприл не захочет.

- А я не хочу, чтобы ты с ним разговаривал. Пусть попросит Одри, чтобы он ему помог.

- Кого? – Анжело не понял.

- Оуэна. Оговорился, - хмыкнул Эйприл.

- Так он ушел уже, - Мэлоун надул губы, будто был педиком еще хуже самого Эйприла. – Ну раз ты запрещаешь, то я сам как-нибудь подвину. Правда странно, что ты спишь с Лукасом, а Эштону не даешь со мной даже поговорить.

- С Лукасом?! – Гаррет так вызверился, что Вампадур метнулся за ширму, и на сцене его стало не видно. Рудольф просто рассказал всем Гранатам, за исключением отсутствовавшего Крофта, с кем именно Эйприл кувыркался под лестницей.

- Ну он мне нравился очень давно, ты же знаешь.

- И ты решил не упустить момент, чтобы потом всю жизнь не жалеть, понимаю, - Андерсен хмыкнул.

- Вроде того. А что, тебе можно, а мне – нет?

- Надо было сначала послать меня тогда. Я обычно так делаю.

- Но я же не ты, я как хочу, так и поступаю.

- Замечательно. Так о чем ты хотел поговорить? – сладкий Крофт повернулся всем телом, а не только торсом к Мэлоуну, и тот опять вытянул руку в сторону сцены.

- Там ширма стоит, она тяжелая очень, ее не перетащить без тебя. А Оуэн ушел уже, ему надоело.

- Которую? – Эштон подошел.

- Да вон ту, - Анжело не понял, что там было не видно, ширма стояла посреди сцены. – Ви… - «дишь» он не договорил, левой рукой Крофт обхватил его за пояс, правой сжал запястье вытянутой руки. Анжело ее так и не расслабил, его нагнули и развернули, как в танго, но он окаменел, как скульптура, да так и застыл в руках оскорбленного Андерсена.

Эйприл опешил, Лукас видел это со сцены и радовался, что директор на вечернюю репетицию не пришел. И слава богу, что Оуэн уже ушел, ведь вряд ли ему понравилась бы такая «репетиция». Гаррет хотел отомстить Эйприлу, да даже не отомстить, а просто разозлить его, задеть, обидеть хотя бы немного. Он ждал, что Анжело, такой натуральный и грубый истерик, вырвется, ударит его по лицу и убежит. Но он не знал, что предметом их разговора, к которому Мэлоун так настойчиво склонял, была именно издевка и месть Кле. И не знал, что ради прикола Анжело способен был хоть на что, хоть раздеться при всех и повиснуть на Эштоне, как проститутка. И когда его поставили на место, он остался на пару секунд в той же позе – с вытянутой рукой, округленными от удивления глазами и влажными, потеплевшими губами. Гаррет не верил успеху – пока пощечина была отсрочена, но летела в перспективе.

- Ты решил ему сказать?.. – удивленно спросил Анжело ровно с той громкостью, чтобы Эйприл услышал и почувствовал укол в сердце.

 Эштон стоял к нему спиной, и Кле просто не видел удивления на его лице. Анжело быстро, заметно лишь для них двоих подмигнул ему и наконец поменял позу, повис на шее Эштона, обнимая его. – Ну наконе-е-ец-то!

Он сам подался к нему, встал на цыпочки и лизнул в губы, прихватил их своими, чмокнул нежно-нежно, не испытывая того отвращения, которое могло бы быть. Ведь Оуэн его уже целовал за интернатом и еще пару раз, успел привыкнуть к этому ощущению.

Эйприл думал, что скажет что-то, типа «Я не понял» или «Какого черта», или «Я что-то пропустил?» и улыбнется, но слова застряли где-то в легких, переполняя их вместо воздуха. Нет, он не жалел, что переспал с Лукасом. Но он вдруг понял, что это было зря, это была бесполезная уловка, чтобы удержать чертового Андерсена, который УЖЕ ему изменил, уже опередил его, уже нашел себе новое развлечение. Они что, уже спали? Наверняка, ведь Гаррет долго без секса не может. Как же так Эйприл не заметил, что Мэлоун перестал ходить с Оуэном и стал заглядываться на Эштона?

Этого в самом деле не было, потому Кле и не замечал, но сейчас все выглядело именно так, никак иначе. И со сцены все смотрели в глубоком шоке, если не считать, конечно, Рудольфа и Гвена. Они же знали.

Гаррет сам был в шоке, но вдруг понял, что у него появился союзник лучше Одри. Одри горазд только укорять и давать умные советы, но физически он не помогает никак. Только если Эйприлу, а это Гаррета не устраивало, ведь какой нормальный человек будет рад, если его друг утешает его парня или девушку? А Анжело неожиданно помог физически, сыграл ему на пользу. Да и вообще, он был ничуть не хуже Эйприла, а сейчас лез целоваться сам.

- Да, решил, - он сказал таким голосом, что Мэлоун приободрился. Все, Крофт согласен на эту шутку, значит, придуриваться будет проще.

- Извини, просто он сказал, что не может тебя бросить. Ну, вдруг ты снова вены порежешь? Ты же тогда резал из-за кого-то? Вот мы и боялись, что ты опять расстроишься. А раз ты уже с Лукасом… ну, можно мы будем вместе? – он так нежно и даже немного виновато улыбнулся, прикусил нижнюю губу, взглянул на Эйприла, что у того дар речи так и не вернулся. Кле просто моргнул. Но гордость взяла свое, он быстро пришел в себя.

- Да можешь не волноваться, - он хмыкнул в адрес оглянувшегося на секунду Эштона. – Не порежу. Уж точно не из-за тебя.

- Слава богу, - Гаррет вздохнул с таким облегчением, что от этого стало еще больнее. Значит, все было зря. Он уже давно не любил, а спрашивал «хочешь?» только по привычке или из принципа, без особой надежды и даже без интереса. Он такой, быстро теряет интерес. И снова больно гордости, а не душе. Больно от того, что обманул не он, а его, ведь Эйприл тоже такой, он хотел обидеть первым, а получилось, что он опять последний неудачник. И кому проиграл? Анжело Мэлоуну. Кошмар. Кто мог подумать, что Гаррет на него западет, что натурал Мэлоун сдастся смазливому Крофту.

- Извини еще раз, что я тебя ударил, - повторил Гаррет так легкомысленно и немного издевательски, что Эйприл поверил. А Анжело и слышавший все, стоявший недалеко Гвен не поверили, видно было, что он просто хотел обидеть сильнее. Два садиста, любят ударить посильнее и обижаются, когда сами получают удар.

- Да ладно, заслужил, - Эйприл хмыкнул. – Правда непонятно, почему ты ревновал, если любишь его.

Глаза все равно обожгло, он отвернулся вовремя и стал пробираться по проходу на выход. Как только тяжелая дверь зала грохнула, закрывшись за ним, Гаррет хотел сесть в кресло, перед которым стоял, но Анжело помнил, что Лукас в зале, что он может разболтать Эйприлу, что все это – просто шутка. Поэтому он схватил убитого собственной подлостью и обидой Крофта за руку и потащил ко второму выходу с другой стороны.

- Пошли, мне еще кое-что нужно тебе сказать, - шепотом пояснил он. Гаррет решил, что хуже не будет, потащился за ним, изображая безумную страсть. Ну, конечно, он тащится от «капитана» своей команды, давно не любит Кле и плевать на него хотел.

И куда пошел Эйприл? Конечно, к Одри. И нашел его, конечно, в подвале, на тренажерах, где Боргес пытался сделать и без того красивое тело Брикстоуна еще красивее. Он сидел, сводя грузы руками, так что грудь и мышцы рук напрягались, а мыслей не оставалось, Сложно думать, когда считаешь, сколько уже отжал.

- О, привет, - он хмыкнул, даже не задаваясь вопросом, почему Эйприл пришел, почему у него такое выражение лица, будто его оскорбили две роты солдат.

- А чего ты один? – Кле выдавил, а потом опять стиснул зубы, прикусил изнутри щеки, сел перед ним на длинную, обтянутую голубой «кожей» перекладину, тоже расставил ноги по бокам от нее. Хотелось реветь от обиды, что он все сделал зря, что все же промахнулся, как и думал. Утешало только то, что отдаться Лукасу, а на Гаррету все же удалось. Ведь если бы он сделал это с Гарретом, узнать об Анжело было бы еще больнее. Все правильно, классно он подстраховался, но все равно, обида никуда не уходила.

- А с кем мне быть? – Одри неожиданно грубовато отозвался.

- Ну, не знаю. С Мэлоуном, - Эйприл садомазохистски улыбнулся, не поднимая на него взгляд, изучая его бедро, обтянутое штаниной серых спортивных штанов.

- Судя по голосу, это как раз он виноват, что у тебя такое лицо.

- Что не так с моим лицом?

- Все нормально. Сейчас повоешь, и все.

- Извини, что мешаю, - Кле выдавил, но никуда не ушел, хотя гордость шептала, что нужно пафосно встать и пойти мучиться в одиночестве где-нибудь в уголке под лестницей. Про лестницы Эйприл теперь думать вообще не хотел.

- Не мешаешь. И не надо было спрашивать, почему я один, чтобы пожаловаться, мне эта твоя показушная вежливость уже вот где, - рука Оуэна провела ребром ладони по его горлу, он снова обнял ручки тренажера и сдвинул их, стараясь не слушать, что Эйприл снова скажет.

- Почему показушная?

- Потому что тебе по барабану на самом деле. Не старайся сделать вид, что тебя волнует что-то обо мне.

- А чего ты такой злой?

- Жалуйся уже быстрее, ты же хочешь, чтобы тебя послушали?

Одри для Эйприла невольно был какой-то жилеткой, но не страшным, прыщавым и очкастым ботаником, а ничуть не хуже Гаррета. И Кле машинально к нему пришел, но наткнулся на такое странное и внезапное отношение, напоминающее стену. Сквозь нее Одри видно, точнее, Оуэна, но до него не достучаться.

- Да ладно, - он все-таки шмыгнул носом, моргнул, и две слезы вырвались, предательски потекли по щекам раньше времени. – Не буду мешать.

- Я же сказал, что не мешаешь, - Одри тоже был человеком, ему надоело быть для всех хорошим, для всех другом, всем помогать безвозмездно, а потом получать такое. «Отстань, я натурал, но пойду полижусь с твоим другом, помогу ему отомстить Кле». И он тоже считал, что Эйприл, не смотря на свою привлекательную, нежную, в отличие от Анжело, внешность, на милый в глубине души характер, сам виноват в случившемся. Он сам изменил, сам получил за это. Почему он, Одри, должен его жалеть?

- Когда научусь не показушной, а настоящей вежливости, тогда и приду, - Эйприл встал, перекинул ногу через перекладину и отвернулся, пошел на выход, обходя тренажеры.

- А сейчас что? Пойдешь ныть в душ или в туалете в кабинке запрешься?

- Что, показушная вежливость? Тебе же не интересно на самом деле, что я буду делать, нахрена спрашиваешь тогда?

- Опять твоя гордость? – уточнил Одри, подняв брови.

- Не опять, а снова. Не нужна мне твоя жалость, спасибо.

- А только что нужна была.

- Я думал, тебе это не сложно. Но раз для тебя это такой непосильный труд, то зачем я буду тебя грузить. У тебя своих проблем дохрена. Мэлоун с Гарретом лижется, встречается, то есть, у тебя разом парня и друга не стало.

- Мы с ним не друзья.

- Заметно. Ну и все, больше ты ни с кем не общаешься, потому и один. Я спросил не из показушной вежливости, а чтобы узнать, как ты сам думаешь – почему ты один. Я-то знаю, что не по собственному желанию, а потому что тебя все оставили, все уроды и козлы неблагодарные. Так что вежливость тут ни при чем.

- Извини, я просто так сказал. Думал, что тебе по барабану на самом деле. Я хотел тебя выслушать.

- А я не хочу говорить, - Эйприл опять шмыгнул носом, так укоризненно и обиженно на него посмотрел, что Одри пожалел о сказанном сгоряча. Странное дело – добиться доверия очень сложно, особенно, от такого гордого человека, как Эйприл. Но потерять его доверие проще некуда.

- Что ты сейчас хочешь услышать? – опять не выдержал Боргес. – Хочешь, чтобы я тебе нахамил или чтобы вынудил сказать правду?

- «Нахамил» это «высказал то, что на самом деле думаешь»? Тогда лучше выскажи, - Эйприл прищурился, так и стоя на ступеньке перед дверью, держась за круглую пластиковую ручку.

- Ладно. Я думаю, что ты сам виноват. Ход был неплохой, я так понимаю, ты хотел опередить его и заставить тебя ценить. А то он трахнет тебя и опять пойдет нового искать. Только с Анжело он не встречается, он вообще ничего не знал, это за ужином сегодня Анжело предложил тебя проучить, раз ты Гаррету изменяешь. Вот он-то, как раз, меня предал, даже не подумав. Наверное, просто захотел Гаррету дать, бывает такое, это заразно, по-моему. Так что ты не парься, не опоздал, обидел ты его очень сильно. Непонятно, правда, за что, но если придерживаться твоей теории насчет ценностей, то все правильно. Самому не противно было не с ним?

- Не противно.

- Может, ты его и не любишь?

- А кто тогда меня полюбит? Остальные мне противны, а меня самого даже распоследний урод не любит. И все, одному мне быть, да? А если он хотя бы немного меня любит, то я же хочу его удержать рядом, разве это не логично?

- Это у тебя гордость взыграла, когда Анжело там придуриваться начал? Или ревность?

- А в чем разница?! – Эйприл разозлился. Он и впрямь не понимал, где у него разделялись ревность и гордость.

- Сегодня тебя Гаррет приревновал, потому ТЕБЯ и ударил. А тебя, видимо, опять гордость заела, когда тебе сказали, что ты не единственный, вот и бесишься.

- Значит, он меня любит, если ревнует?

- Любит, наверное. Но у него своя любовь, странная, ты же знаешь. И он тебя никогда не захочет.

- Почему? – Эйприл обомлел, но не показал этого, просто чуть заметно внешне побледнел.

- Потому что ему противно использованное трогать.

Одри сначала сказал, а потом подумал, но увидев, как изменилось выражение лица Турмалина, он понял, что сказал не то. То есть, сказал-то он то, но вряд ли это нужно было говорить.

- Да вы заколебали уже! – Эйприл заорал, топнув ногой о ступеньку. – Какой, нахрен, использованный?! Причем тут гребаная девственность, если я не девка?! Нет у меня ее, этой хреновой девственности, не было и не будет никогда! Для меня есть разница между «первый раз с кем-то» и «первый раз с тем, кого любишь», больше разницы нет! Гаррет, по-моему, из тех, кто если становится натуралом, то требует от бабы детей через год или меньше!

- И что в этом плохого?

- А то, что если ему говорят «нет», он ее бросает! Вот и думай после этого, что ему нужно! Он не ее любит, а детей, что ли?! Должен любить и без них! И если бы он меня любил, он бы и без гребаной девственности любил, а теперь, видите ли, противно!

- Если бы ты не ухмылялся и не говорил, что все это вранье, что ты ничего не делал, а сам не стоял, как потаскуха на панели, он бы и не ударил тебя! Он от тебя ничего не требовал, но ты мог бы хотя бы не трахаться с кем попало!

- А потом пожалеть через пару недель, что он был первым и единственным, но он меня бросил, да?! Ни за что я не хочу так жалеть, потому и сделал это! Ты его сам знаешь, он добьется, а потом забьет и пошлет!

- Если ты думаешь об этом, значит, в тебе рациональности как-то больше, чем любви к нему!

- А чего ты его защищаешь, если он твой друг или даже не друг, как ты говоришь, и он тебя оставил одного, да еще и твоего тупого Мэлоуна отбил?!

- Раз отбил, значит, так надо. Не судьба. Зачем я буду хвататься за того, кто уходит, едва поманят?

- Значит, ты тоже его не любишь.

- И мы, блин, счастливы! Никто никого не любит! Ты паришься, как бы тебе сердце не разбили, потому и трахаешься с кем попало, Гаррет хочет непременно новое и невинное, потому и ненавидит тебя теперь, Мэлоун воспылал страстью к грубому траху, а не к любви, потому и хочет Гаррета! По-моему, они отличная пара! Похотливый девственник и любитель целок, ненавидящий обязательства! И я, которому все по барабану, никого не держит и надеется на судьбу.

- А мне-то что теперь делать?! – Эйприл стукнул железную дверь кулаком, по лестнице на первый этаж понесся звук удара, глухой и мрачный.

- УБИТЬСЯ о стену! – рявкнул Одри, встал, одернул майку и взял бутылку с водой, психованно открутил крышку, сделал пару глотков. Вроде остыл.

Эйприл хотел убежать, оскорбившись. Точнее, уйти гордо, потому что бегать он после сеанса «любви» с Лукасом как-то не очень мог. Но не получилось даже уйти, дверь не открывалась, будто ее заклинило.

- Расслабься, - Одри не удержался, подошел и вылил ему на голову почти полную бутылку воды.

- Ты больной?! – Эйприл схватился за волосы, которые мигом стали паклей, прилипли к лицу, челка закрыла глаз, и он вообще ничего не видел.

- Зато остыл, - Боргес был собой доволен. – Ручку в другую сторону поверни, она запирается, если ее так крутить.

Эйприл повернул, но убежать не успел, даже дверь открыть не успел, его обняли за плечи и потянули назад. Оуэн сел на край одного из тренажеров, и между его ног приземлился ничего не видящий, мокрый и злой Турмалин.

- Мне теперь холодно, теперь в душ опять, теперь сушиться, - он заныл.

- Вечер, ты по-любому в душ вечером ходишь.

- Ты-то откуда знаешь?!

- Заметил, блин! – Одри застонал.

- От тебя потом разит!

- Ну и вали! – его отпихнули, но Эйприл не успел вскочить, снова сделал шаг назад и сел обратно.

- Не, мне нравится.

Боргес не понял. Шальной, что ли? Запах пота может нравиться?

- Как в «Хэнкоке».

- В смысле?

- «От тебя несет спиртом! – Дура, я пил!»

Эйприл хихикнул.

- Да, ты же качался. Я балда. Как тебе не лень все это делать.

- Есть два способа поддерживать офигенную форму – качаться и регулярно трахаться. Второе мне недоступно.

- Не понимаю, как это можно сравнить, - Эйприл нахмурил брови, и хотя Одри этого не видел, услышал в интонации недовольство. – Когда трахаешься, ничего не напрягается, только… Ну, отдельные части, так сказать, - он улыбнулся, подвинулся назад, так что и Оуэну пришлось отодвинуться, уступая ему место. Эйприл согнул ноги, прижал колени к груди, обнял их, прижался спиной к сидящему за ним и очень теплому «жилетке».

- Смотря с кем. И как.

- Что, хочешь сказать, я плохо трахаюсь? – у Кле это само вырвалось, но он сразу пожалел о сказанном.

- Без понятия. Не видел, не могу сказать.

- Да нормально, по-моему. Для первого раза.

- Еще собираешься с этим лохом спать?

- Он не лох, он очень красивый.

- На любителя. На азиатов меня как-то не тянет.

- Это уже твои проблемы. А если не с ним, то с кем-нибудь другим, мы же в мужском интернате, как Диего говорит, - Эйприл даже хихикнул, сам себя пытаясь ободрить.

- «Он не пережил расставания с Гарретом и пошел по рукам. По мужикам, точнее», - прокомментировал Одри иронично.

- Ну коне-е-е-ечно, «по мужикам». Просто.

- Просто потрахаешься и все.

- А что такого?

- Ничего. Станешь, как Деорса.

- Он хороший, я думаю.

- Да, он был против идеи мстить тебе за измену Гаррету.

- Вот. И он влюбился в Глена, мне кажется. И Глен от него тащится, но Глен сумасшедший. Он меня пугает иногда, да еще эти письма. Он так шифровался, что страшно становилось. И он убьет Гвена, наверное, если он ему изменит или типа того.

- Но не факт, что если ты станешь, как Деорса, будешь всем подряд давать, да еще сам предлагать в итоге, дойдешь до предела, то найдется какой-то псих-красавчик и влюбится в тебя по уши. Таких Сезаннов на всех не хватит.

- Ты меня утешать должен, а не ругать. А ты мне психику ломаешь, типа, все плохо будет, не надо так, ай-яй-яй.

- Ну, ты взрослеешь.

- Тебе всего двадцать восемь, не надо тут.

- Вообще, восемнадцать.

- Это Оуэну восемнадцать, пусть ему в раю не икается, пока ты его тело тут используешь. А тебе двадцать восемь, хотя по уму незаметно.

- Ну вот видишь, АЖ ЦЕЛЫХ ДВАДЦАТЬ ВОСЕМЬ. А тебе восемнадцать исполнилось, малявка. А выглядишь немного младше.

- Чего?!

- НЕМНОГО, - сразу успокоил Одри.

- Ну и что?

- Ну и все. Еще вчера я бы тебя просто жалел и пел тебе в уши, что все будет красиво. А сегодня ты изменил ему, трахнулся с кем-то, кого вообще не любишь, собираешься еще с кем-то спать. Какой ты уже «мальчик», ты уже полноценный педик, теперь я с тобой буду, как психолог, а не как жилетка.

- Отпад, уже жалею, что сделал это, - Эйприл вздохнул. – А ведь нельзя спрашивать у парней, понравилось им со мной или нет? Черт, тупой вопрос, конечно, нельзя. Девчонки же не спрашивают, как они трахаются – хорошо или плохо.

Боргес округлил глаза, уставился на его мокрый от воды затылок.

- Тебе это зачем?

- Ну, спросить у Лукаса, хорош я или нет. Мне интересно, вдруг я кошмарное бревно и перед Гарретом вообще бы позорно было.

- Я не думаю, что бревно.

- Ты не знаешь, сам же сказал.

- Ну, я не представляю тебя бревном, - Одри солгал. Он почему-то уверен был, что Кле фригиднее синего чулка, работающего у них в библиотеке.

- Все равно интересно. Я вообще хотел бы переспать с таким парнем, которому стопроцентно можно верить, а потом у него спросить, что он думает обо мне в этом смысле.

- Которому СТОПРОЦЕНТНО можно верить? Где ты такого нашел?

- Не нашел, в том и дело. Гаррет пока влюблен, будет врать, льстить, даже если ему не понравится. А когда разлюбит, опять правду не скажет, преувеличит и скажет, что я отстой в постели.  А у Лукаса спрашивать стыдно, он же не захочет меня обидеть и не скажет правду, он сам это делал с Фон Фарте и даже директором, он знает, что обидно, если тебя называют бревном. Так что я не знаю, с кем. С Гвеном, что ли? Нет, он вообще пассивный очень, хуже девчонки. А Глен его любит, к Глену не пристанешь. А ты не подходишь.

- А чего так?

- Ну, тебе я верю. Сегодня чуть не обалдел, когда ты сказал, что я тебе надоел.

- Я не говорил, что ты мне надоел, я просто психовал. Я же не знал, что ты все обо мне и без вопросов знаешь, что мне скучно одному.

- Ну все равно. Я тебе очень-очень верю, просто больше всех. Потому что ты хороший, наверное. Ты меня тогда утешил, когда он меня обидел. Ну, там был странный момент, но ладно, забыл уже.

- Чувствую себя Винни-Пухом… Отвратительное ощущение, - Одри вздохнул.

- Почему?

- Потому что «я хороший», мне верят, как никому, со мной трахаться нельзя, я добрый. Ты кем себя, Робином вообразил?

- Типа того. Хотя, нет, Винни-Пух мягкий, а ты хуже булыжника, хрен пообнимаешься, - Эйприл поерзал, потерся спиной о его грудь. – Нифига не удобно. И от Винни-Пуха не воняет потом.

- Слушай, пошел вон, - Одри буркнул, спихнул его с тренажера и подпихнул ногой в спину.

- Ну я шучу же, я люблю такой запах. Мужественный.

- Я же не парень, я так, жилетка хорошая, - Оуэн разлегся на тренажере, закинув руки за голову и вытянув ноги.

- Нет, ты и парень, и жилетка. Просто для меня ты жилетка, а для других – парень.

- Иди отсюда! – возмущенно пихнули его еще раз, но Эйприл увернулся и столкнул его ноги, сел на освободившееся место.

- Ну не прогоняй ребенка, что ты сразу. Вон, директор наш в твоем возрасте уже ДИРЕКТОР, а ты выделываешься тут.

- Вот и иди к нему, - посоветовал Одри, не замечая, что Эйприл его парнем все же считает, разглядывает исподтишка. Крепкие длинные ноги, которые не скрыть даже балахонистыми штанами, плечи, грудь, руки. Когда он занимался в подвале, он собирал волосы обычной резинкой в хвост, но какой-то расхлябанный, так что волосы закрывали уши. И наконец-то снимал бейсболку.

- А поцелуй меня?

- Ты себя видел?

- А что со мной не так? – Эйприл хмыкнул, скрывая, что его это напрягло.

- Мокрая кошка, причем очень такая закомплексованная.

- А ты очень взрослый. Меня, видимо, только на «мальчиков» под тридцать тянет.

- Я же говорю, иди к Нэнэ.

- Нет, по нему видно, что он старше, мне перед ним стыдно.

- Ты сейчас Гаррету мстить собрался? Не советую, задница и так болит стопроцентно.

- Не очень.

- Почему?

- Да я нормально себя чувствую. Завтра буду бегать, как новенький. Смазки много было, да и ничем таким он не обладает, если честно, - Кле пожал плечами. – И не старались особо-то, это просто Рудольфу показалось, что у нас там поединок страсти.

- Тогда зачем тебе это?

- Ну, хочется. Что, совсем я тебе не нравлюсь?

Оуэн сел на тренажере, подвинулся, уперев ладонь между своих раздвинутых ног, наклонился к нему и подтянул к себе за шею второй рукой. Эйприл охотно подставил губы, автоматически, «как надо» разомкнул их. И сначала показалось, что это нечто из разряда «на спор два натурала», но стоило поудобнее повернуть голову и подвинуться ближе друг к другу, как все стало интереснее. И Одри нарочно замер, застыл, чтобы увидеть реакцию. Эйприл подался за ним, еще раз прихватив губы своими губами, но понял, что ответа нет, и тоже замер.

- Хватит? Удовлетворил свое самолюбие? – высокомерно уточнил Одри, вжившись в роль ровесника Нэнэ, которым до сих пор себя не воспринимал, хоть убей.

- Понятно, - Эйприл вздохнул.

- Что тебе опять понятно?

- Что я тебе точно не нравлюсь. Это проверка такая была. Ни капли волнения у тебя, не дрожишь, ничего такого. Значит, тебе по барабану.

- Ты просто целоваться не умеешь, - Боргес хмыкнул.

- Я умею!

- Не умеешь.

- Это ты не умеешь, если я ничего не почувствовал. В сексе так же. Если мне неприятно, значит, это твоя вина, а не моя, - Кле победно пошевелил пальцами в воздухе и отвернулся. Но Одри возмутился и повернул его обратно, Эйприл понял, что уловка сработала, капкан захлопнулся, и можно расслабиться, просто получать удовольствие. Одри старался, Оуэн под его контролем держал крепко, целовал медленно, глубоко и со вкусом, так что Кле даже смутился, чувствуя все сразу. Но через пару секунд он решил еще пошалить, дернулся, пытаясь вырваться. Вырваться не получилось, мычание не помогло, два вздоха – тоже, зато медленный и сладкий засос превратился чуть ли не в попытки съесть его.

- Ну все-все, признаю, ты охрененно целуешься. Все, согласен, - Эйприл улыбнулся, но и это не сработало, хотя он всерьез подумал, что его уловку разгадали. Одри прекрасно понял, что это ложь, что на самом деле неверный бойфренд Гаррета хочет немного больше. Такой человек, что поделать.

- А ты, как ни крути, не очень, - он хмыкнул и отодвинулся, вытер губы демонстративно тыльной стороной кисти.

- Вот спасибо! – с сарказмом поблагодарил Эйприл.

- Учись. Лукас весь твой, тренируйся.

- Дурак, - Кле закатил глаза.

- Я бы на твоем месте сейчас начал ржать над этими двумя. Тебе правда не нужен Гаррет? Ты так обидел его.

- Я думаю над этим, но склоняюсь к тому же, - Эйприл повел плечами. - А ты не обиделся на Мэлоуна?

- Я же говорю. Если не вместе, значит, так надо, это судьба. Какой смысл идти против судьбы? Уж поверь, это бессмысленно. Так что я просто расслаблюсь и буду смотреть, как они будут пытаться надрать меня и тебя, а сами, не замечая того, надерут друг друга. Хотя, думаю, они друг друга и захотят надрать. И в итоге что-то такое получится.

- Гаррет никогда не западет на Анжело, - Эйприл покачал головой.

- Никогда не говори «никогда», - посоветовал Одри на абсолютном серьезе.

* * *

Гаррет с улицы возвращался уже в приподнятом настроении. Если Эйприл его и не любит, ему все равно будет неприятно видеть, как он мутит с Анжело, который так на Эйприла не похож. Кле хрупкий, нежный, женственный в своих желаниях и своем поведении. Анжело – совсем на ангела не похож, на нем пахать можно, не сломается, но миниатюрный. То, что надо, в общем, для частого секса. Впрочем, куда это мысли Андерсена забрели, ведь они с Мэлоуном просто поржали, пройдясь по набережной, обсудили, как подло Эйприл поступил, как правильно повел себя Рудольф, и какой мести Кле заслуживал. Пусть даже ему кто-то расскажет, что никаких тайных отношений между Эштоном и Анжело не было, они же в любой момент могут начаться, Эйприл Гаррета не понаслышке знает, для того влюбиться – дело пяти минут.

А еще Мэлоун обладает огромным талантом актера, изобразит, что угодно. Эйприл к Гаррету привык, стопроцентно, он не сможет отпустить его так сразу. И если «это» было сделано, чтобы его поймать на ревность, то Кле совершил огромную ошибку. С б/у Гаррет играть не собирался. А вины перед Одри он не чувствовал, ведь Анжело был «нормальным», Одри Мэлоуну вообще не нравился в том смысле, он был просто другом для него. Да и не собирался Гаррет по-настоящему встречаться с «капитаном», это же просто шутка. Отлично, все потихоньку налаживалось, благодаря Рудольфу.

Все же, веснушка – просто душка.

* * *

Мозгов отказаться от своей идеи Рудольфу все же не хватило. То есть, его настолько захватила жажда ПОБЕДИТЬ в этой войне со всеми конкурентами, пытавшимися завладеть Нэнэ Сомори, что он совсем забыл об осторожности. Инстинкт самосохранения у него и так давно страдал, ведь сложно быть пугливой букашкой, когда можешь подпалить что-то взглядом или метнуть стул.

Фрэнсис усиленно делал вид, что спал. Ночь на дворе, все-таки, завтра четверг, выходным даже не пахнет. В смысле, УЖЕ четверг, если верить часам. Час ночи или около того, все в спальне отключились, как убитые, колоколом не разбудить. Да что колоколом, тревожная сирена в стиле «Сайлент Хилла» не разбудит.

И Рудольф прокрался незамеченным, открыл без скрипа дверцу тумбочки рядом с нижней полкой у стены. Фрэнсис лежал на боку, лицом к нему, но Гранат не замечал, что владелец зелья подсматривает за ним из-под опущенных ресниц. Фицбергер мог поклясться, что если у него не галлюцинации и он не пьян, то точно видел вспыхнувший в зрачках «дурака веснушки» огонь. Надо же. Белый, как сметана, с россыпью веснушек на лице и всем теле, с пшеничного цвета косой и водянистыми глазами… но горит.

Рудольф покосился на заколебавшего его плаксу и зануду, еще раз поклялся себе, что Фрэнсис больше НИКОГДА не прикоснется к Нэнси Сомори, протянул руку и вытащил стоявший между слезливых книг об эмо флакон. Он был высоким, не круглым, его дно было абсолютно квадратным. Рудольф даже дыхание задержал, рассматривая его и маслянистую темную жидкость, окрасившую стенки. Флакон был полон.

Он хотел уйти вместе с флаконом, но снова посмотрел на Фрэнсиса и решил, что это будет катастрофическая ошибка. Фицбергер не кретин, как хотелось бы думать, он ценит эту дрянь и дорожит ей, он стопроцентно проверяет постоянно наличие флакона в тумбочке, как Жульен-шпион и предупреждал. Хильдегард вообще не понимал, как Фрэнсис собирался обмануть Рудольфа, оказавшегося куда умнее и злее, чем они думали. Неужели он и правда поменял зелье на воду, а сами слезы пикси вылил в другую склянку?

Фрэнсис задохнулся от ужаса, когда Рудольф вытащил пробку, так и сидя на коленях перед его кроватью, перед тумбочкой, лицом к окну. Но вздох был замаскирован под зевок, он потянулся и растянулся на спине, повернув голову все равно к Рудольфу, будто так сладко спал и ничего не слышал, не видел. Энсор проигнорировал, у него в глазах прыгали черные мушки, так пахло сладкой властью, что разум затмевало. Это была как амброзия, пища богов, способная сделать богом и его. Черт побери, да Фрэнсис по сравнению с ним – никто!

От флакона пахло гнилью, ванилью и железом. Черт, да это же была кровь. Но Рудольфа это не слишком волновало, ему-то никто не сказал, что рисковать лучше не надо, нужно всего лишь взболтать содержимое флакона, обвести горлышко изнутри мизинцем и облизнуть его. Пикси нарочно не напомнила Фрэнсису о том, что все зелья такого типа нужно было использовать осторожно, иначе последствия нельзя было предугадать. Она сидела на подоконнике с внешней стороны окна спальни Турмалинов, она все видела, хотя на нее никто не обращал внимания. И она чуть не хлопала в ладоши, увидев, что Рудольф запрокинул голову, перевернул флакон и опустошил его больше, чем наполовину. Стенки склянки изнутри были вымазаны густой кровью, так что внешне зелья не убыло, только по весу флакон стал куда легче. Гранат поморщился от мерзкого вкуса, но подумал, что путь к счастью розами обычно не устилается, заткнул горлышко пробкой и убрал флакон обратно. Он встал, облизнулся, на всякий случай вытер губы рукой и посмотрел на Фрэнсиса.

Тот лежал ни живой, ни мертвый, а уж когда Энсор ехидно усмехнулся и насмешливо поправил его одеяло, накрыв «душку Турмалина», старшего его почти на два года, душа и вовсе ушла в пятки.

Дверь за Рудольфом закрылась, Фрэнсис почувствовал волшебное присутствие, приподнялся на кровати и посмотрел в окно. Пикси, которую он там увидел, только довольно осклабилась и показала большой палец в знак одобрения, вспорхнула и исчезла где-то под окном.

Фрэнсису даже думать не хотелось, что случится.

Нэнэ в этот момент мучился бессонницей в спальне. Он уже даже принял не только душ, но и пенную ванну, высушил волосы, не поленился. Теперь, когда они стали короче, было куда проще, не так жарко, к тому же. Он сидел в кресле перед ноутбуком, согнув одну ногу и поставив подбородок на коленку, лениво изучая сообщения, отвечая на них. Нет, днем он был директором, но по ночам снова становился разгильдяем. Знал бы он еще, что скоро ему светило стать ВЕЧНО молодым разгильдяем, вообще бы спятил от радости. Но пока только сидел с приглушенным светом, включенным музыкальным каналом, выслушивая бред ви-джея, но глядя в экран перед собой.

Иногда у него случались приступы интуиции, она обострялась до ужаса, и он точно знал, что просто так это не происходит. Если такое случается, значит, на то есть причины. В последний раз его колбасило, когда Фрэнсис позеленел, а вот теперь очень не хотелось задумываться о подобных глобальных, почти катастрофических проблемах.

Фицбергер прокрался к спальне Янтарей, заглянул, но не успел ничего сделать, как не спящий и волнующийся Жульен вскочил, вылетел в коридор и чуть не встряхнул Турмалина за плечи.

- Ну?!

- Полбутылки выпил.

- Воды, что ли?

- Если бы. Она мне какую-то дрянь дала, - Фрэнсиса колотила жуткая дрожь.

 Он не стал уточнять, что дрянь была кровью, да еще не самого приятного существа.

- Кто дала?

- Пикси! – Фицбергер застонал, присев даже, понимая, как тупо это звучит. Они стояли посреди темного коридора босиком, в футболках и трусах, такие встрепанные, но совсем не сонные. И Фрэнсис точно знал, а Жульен догадывался, что с минуты на минуту в интернате, во-первых, появится нечто чудовищное, а во-вторых, директор накатит им таких люлей…

- И где он?

- Понятия не имею… - Фрэнсис застонал шепотом.

И тут они оба услышали сдавленные маты из туалета в конце коридора. То есть, они были достаточно громкими, чтобы их услышать. Ни Жульен, ни Фрэнсис раньше даже подумать не могли, что Энсор умеет ругаться матом. Но по-другому он выражаться просто не мог, его зашатало и закружило, едва он вышел из спальни Турмалинов. Его даже затошнило, и он решил, что хлебнул слишком много, метнулся к туалету, но тошнота прошла так же внезапно, как накатила. Зато подкосились ноги, задрожало все тело, загорелись глаза, буквально вспыхнули глазные яблоки, десны прорезала жуткая боль. Фрэнсиса не касались такие муки, когда он превращался в пикси, это точно. И у него не рвалась кожа, сквозь которую из спины прорастали костяные шипы вдоль всего хребта.

Дверь туалета открылась, и он постарался замолчать, зажал себе рот ладонями, понадеялся, что в крайнюю кабинку никто не заглянет. Но услышал вполне знакомые голоса.

- Рудольф?.. – позвал Жульен, рискнув, потому что Фрэнсиса Гранат просто убил бы. – Ты тут?

Он услышал рычание, вырвавшееся у несчастного от боли, бросился к дверце кабинки, но она была заперта, и открывать ее Рудольф не торопился.

- Ты в порядке? – Фрэнсис уточнил. – Я забыл сказать тебе, у меня два флакона. Один из них не для того, чтобы стать…ну…той штучкой…

- А для чего?! – прорычали из-за дверцы так, что вставший было на цыпочки Жульен опустился обратно, не рискуя заглядывать в кабину.

- Я не знаю, - честно, скорбно, почти со слезами в голосе признался Фрэнсис. – А что с тобой?

- Я умираю!

- О, черт… - Фрэнсис закрыл лицо руками.

- Типа того, да, - Рудольф еще нашел силы сострить, лежа поперек опущенной крышки унитаза. Изначально он от бессилия опустил эту крышку и сел на нее, вместо стула, но потом его окончательно подкосило, и он сполз на пол. – Мне плохо… Черт, зовите директора, что вы застряли?! Я сразу позвал его, когда тебе стало плохо, между прочим! – он запсиховал, обозлившись на Фрэнсиса.

- Но тебя никто не просил втихаря ночью пить эту дрянь!

- Ты видел?! Почему не сказал, что это не то?!

Фрэнсис промолчал.

- Ах ты зараза… - не своим голосом стонал Рудольф. – Вот выйду отсюда, точно тебя прибью.

- Не успеешь. Нас директор убьет, - гробовым голосом поделился своими мыслями Жульен. – Просто убьет, даже слушать не станет. Ты очень страшный там?

- Ты не поверишь…  - Рудольфа опять потянуло на юмор, Фрэнсис шарахнулся, когда из-под дверцы, из огромной щели между полом и дверью показались две руки. Это были точно не руки Рудольфа. Или они? Пальцы удлинились, но почему-то были кроваво-красными, увенчанными черными когтями, которые буквально вцепились в плитку на полу и пробороздили ее кончиками. У Фицбергера вырвалось нервное хихиканье, больше похожее на блеянье, он отошел назад, нащупывая за спиной что-то для обороны, но находя только край раковины.

- Он нас задушит всех по очереди, - сообщил Жульен. – Ты весь такой… яркий?..

Рудольф зарыдал, осмотрев себя и понимая, что он и правда ВЕСЬ красный, кожа стала кроваво-алого цвета и была очень горячей. Но это смущало его куда меньше, чем с болью прорезавшиеся из спины продолжения лопаток. Они резались с той же болью, что в детстве резались зубы, что сейчас прорезались клыки. Но даже это было детскими приколами в сравнении с тем, что его густые, пшеничные волосы выпали, а выросли совсем другие, не кудрявые и светлые, а прямые и угольно-черные. И стоило только коснуться головы, как вырывался то ли стон, то ли нечеловеческий вопль ужаса – с двух сторон красовались рога, загнутые, как у барана – кольцами, и вывернутые острыми кончиками в стороны.

- Я пошел за директором! – сообщил Жульен и вылетел из туалета так, что Фрэнсис позавидовал спринтерской скорости. И он понял, почему Хильдегард так шустро сбежал – дверь кабинки распахнулась, и он увидел прятавшегося там Граната. Теперь его точно можно было назвать Гранатом, такого цвета было все тело, видное в порванной футболке. Он был в том же «костюме», что и Жульен с Фрэнсисом – трусы и футболка, но даже боксеры теперь сползали сзади – позвоночник удлинился и появился хвост, неуловимо напоминающий кнут, увенчанный наконечником в форме стрелы. Все, как в страшных сказках и легендах, живой демон перед ним.

Фрэнсис выдал такой мат, что уши у любого малолетки завяли бы сразу, а Рудольф увидел свое отражение в зеркале за спиной предателя Турмалина.

И он тоже выматерился так, как Фицбергер от него никогда не ждал.

- П-п-повернись-ка?.. – попросил он, забыв про страх от шока. Рудольф и сам повернулся, увидел хвост, шевельнул им машинально, застонал в ярости, но не смог даже стиснуть кулаки – мешали когти. Вдоль позвоночника в футболке зияли дыры, из них торчали здоровые шипы. Но хуже всего были небольшие крылья. Они были голые, как мачты без парусов, просто кости и сухожилия, никакой кожаной поверхности, натянутой между ними.

- Чертов черт, черт возьми! – заорал Рудольф, хватаясь за голову и будто пытаясь оторвать от нее рога. Во рту Фрэнсис увидел клыки – из нижней челюсти росли совсем маленькие, зато растущие из верхней давили на нижнюю губу, стоило закрыть рот.

- Т-т-т… Ты ОЧЕНЬ красный, - выпалил он.

- И у меня температура… – пошутил Рудольф очень мрачно, схватил Фрэнсиса за плечо, и тот вздрогнул – ладонь была горячей, как нагревшийся бок чугунной ванны, наполненной кипятком.

Поиздеваться еще немного он не успел, дверь распахнулась снова, Нэнэ включил свет и заорал, не успев сказать, что собирался. Он даже не удивился, когда в полвторого ночи к нему в спальню кто-то постучался, а уж когда он увидел Жульена, то все встало на свои места. Эта троица что-то устроила, эти идиоты просто НЕ МОГЛИ без приключений со сверхъестественным. А узнав, что по словам Жульена «Это…там…это самое… ну…Рудольф… У него проблемы… не то чтобы очень большие…но такие… ничего такие проблемы…» он метнулся в ярости, забыв обуться. И по лестнице с третьего на второй этаж он почти спрыгнул, придумывая ругательства, которыми осыплет голову чертового паранормального Граната. Но оказавшись на пороге туалета и включив свет, он тупо завизжал, шарахнувшись обратно в коридор.

Рудольф такой реакции ожидал, конечно, но не так быстро и внезапно. Он не успел подготовиться к виду испуганного директора, который был одновременно в ужасе, в панике и в ярости.

В интернате началось шевеление, кто-то просыпался, но, слава богу, учителя спали мертвым сном.

- Твою мать! Вашу мать! Жульен, Фрэнсис, пошли вон быстро!

- Куда?! – парни заныли хором.

- Спать! – рявкнул директор. – Я убью вас! Нет, я не просто убью, я вас медленно СЪЕМ!! ЗАВТРА С УТРА! – он схватил их за уши и потащил на выход, выпихнул в коридор пинками, и несчастные не нашли ничего лучше, чем разойтись по спальням, как им приказали.

Рудольф, не смотря на свою безумно обаятельную внешность, почувствовал себя далеко не таким крутым, каким был всего пару секунд назад. Да и в спальне Турмалинов, глотая кровь из флакона, он чувствовал себя почти властелином мира. А вот сейчас очень забавно смотрелся, оказавшись тет-а-тет с разъяренным, очень высоким даже без каблуков и встрепанным директором. Нельзя отрицать – он выглядел божественно даже в с порванных, «домашних» джинсах унылого серого цвета и черной майке. И даже босиком.

- Я так и знал, что ты что-нибудь придумаешь, маленький кретин! – зарычал Нэнэ так, будто перед ним был не демон во плоти, а все тот же милый, покрытый веснушками ученик. Рудольф невинно улыбнулся, растянув кроваво-алые губы, показав клыки и сделав глаза глупого котенка. Нэнэ мог поклясться – на секунду ему показалось, что рога – вполне милый девайс. А уж кнут, который представлял собой хвост, вообще показался чем-то симпатичным, шевельнувшись в воздухе плавной волной и обвив голую ногу. Из косточек на лодыжках торчали такие же страшные шипы, как отражавшиеся в зеркале над раковиной.

- Иди сюда, я тебя сейчас просто УБЬЮ, - Нэнэ забыл о том, что он директор, ведь с Рудольфом у них были личные счеты. И он подскочил к ученику так, что тот невольно зажмурился и пригнулся, подавив желание закрыться руками со страшными когтями. Нэнэ потопал ногами, психуя и злясь на собственное бессилие. Ну почему в этом заколдованном месте есть так много способов стать чудовищем вне зависимости от желания и запретов директора?! Он схватил подлого ученика за запястье и поволок в коридор. На удачу, он все еще был темным, интернат не высыпал из комнат, чтобы увидеть происходящее. Поэтому Рудольфа шустро протащили по лестнице и затолкали в спальню.

На его лице на секунду отразилось выражение «Есть!» но Нэнэ не заметил на счастье Граната. В конце концов, своей цели Рудольф добился. Но что теперь врать? Опять ветрянка? Черт раздери этого идиота! Пусть самоубьется, он же и есть черт!

Магда проснулась, услышав грохот двери в коридоре, но посмотрела на будильник и подумала, что в два часа ночи Нэнэ волен делать, что пожелает, ходить, куда ему захочется. И она снова решила спать, а ее бывший ученик просто неистовствовал.

- Я убью тебя. Мне надоело. Я скажу, что ты утонул ночью, пошел купаться, как лох, и утонул.

- Вам не поверят, - рискнул вякнуть Рудольф, отходя к ванной.

- Поверят, ты же идиот! Кретин! – Нэнэ опять завелся, размахивая руками, но крича шепотом, чтобы не перекрывать музыку в телевизоре.

- Я не знал, что в том флаконе! Я хотел стать, как Фрэнсис, позеленеть и все! Я не знал, что он подменит флакон!

Нэнэ онемел. Подменит? У него что, ЕЩЕ что-то есть? Хитрый маленький Турмалин… Но не в том дело. Рудольф заслужил быть обманутым, ведь он наверняка взял флакон без спроса, он не такой милый, каким кажется. Точнее, казался еще вчера, ведь сейчас милым его назвал бы только двуличный экзорцист.

И он тем временем начал рычать от злости.

- Это я нашел пикси первым, вообще-то… И это мне она должна была отдать тот флакон, а не ему. Это я должен был две недели здесь жить у вас! Это я, а не он должен быть с вами!

- Кто сказал?!

- Я сказал! – рявкнул Рудольф, топнув ногой, и зрачки его развернулись, в них полыхнуло яркое и оранжевое… пламя? Нэнэ округлил глаза от удивления. – И вы должны мне отдать, что вы умеете. Не все, только пирокинез с телекинезом, вы же больше некромагию любите! И не надо отпираться, что вы не понимаете, о чем я, вы все прекрасно понимаете. И вам не нужны они. А я вам отдам все, что у меня есть, что вы хотите. Это все, что я хочу, правда, мне больше НИЧЕГО не надо, - он разозлился и выдал все сокровенные желания, а Нэнэ застонал и зажал уши ладонями. Черт возьми, его ученик такой же, как он сам? Спятить, рехнуться, двинуться, с ума сойти. И он хочет его силу? Да, конечно! Сразу, разбежался уже! Хотя, получить чужую способность умертвлять очень хотелось. Но если он и так владеет пирокинезом, что случится, если отдать ему и это, удвоить его силы? КОНЕЦ ВСЕМУ, если он разозлится, этот вспыльчивый юный кретин!

- Заткнись… - злым шепотом потребовал Нэнэ, поморщившись и совсем забыв, что он должен быть вежливым. Сейчас они были не директор и ученик, а два психа с паранормальными способностями – младший и старший, и оба хотели одного – заполучить чужое, не отдав свое. Точнее, Рудольф готов был отдать свою способность, лишь бы получить две чужие. И он не питал иллюзий насчет того, что обладая двумя, станет сильнее. Некромагия сильнее пирокинеза и телекинеза.

Нэнэ удивился, увидев, как парень не может открыть рот, трогает когтями губы и в шоке округляет глаза, смотрит на него беспомощно и растерянно. Он убрал руки от головы и поднял брови.

- Что опять?

Рудольф замычал, сдвинул брови и затопал ногами, показывая на рот. Было ощущение, что ему склеили зубы клеем-моментом. И губы заодно.

- Говори, - попробовал Нэнэ неуверенно поменять установку на «заткнись». «Клей» пропал, и Рудольф уставился на него в легком ужасе.

- Вот видите! Вы все можете! Ну пожалуйста, отдайте их мне, и все будет отлично, я к вам больше не полезу, обещаю.

- А что мне делать с этой хренью?! – выругался Нэнэ, показав рукой, широким жестом на его внешность.

- Не знаю. Как вы возвращали Фрэнсиса? Или он сам это делал?

- Точно, - Нэнэ кивнул и метнулся в ванную за бритвой. Бритва была «безопасная», но от этого не менее острая, он порезал запястье сверху, чтобы не повредить ни одну вену даже случайно. Две полосы кожи содрались, оставшись на бритве, но он оставил ее лежать в раковине, метнулся обратно в комнату и схватил Рудольфа от злости за волосы. – Открой рот, придурок.

Рудольф нагнулся, открыл рот послушно, облизнулся, стоило крови капнуть на губы и в рот. Но ничего не происходило.

- Не чувствуешь изменений? Скажи, что чувствуешь, - Нэнэ начал психовать, кровь все еще текла, и он начал отодвигаться к ванной, чтобы заклеить порез пластырем.

- Никаких… - Рудольф виновато на него посмотрел. – Но вкусно, - он даже рискнул улыбнуться мило. Ему ответили таким взглядом, что улыбка сама испарилась. Но он не терял надежды. – Тогда, может, если я отдам вам… Вы же сможете оживлять мертвое и убивать живое даже взглядом. Правда? Вы сможете и вернуть меня, как было, - очень хотелось в это верить. Ведь если внешность пикси можно выдать за удачный грим, то костяные шипы и крылья – вряд ли, не говоря уже о рогах.

- А ты спалишь весь интернат, если заберешь у меня пирокинез, да? – Нэнэ прищурился, он явно не доверял малолетнему идиоту, решившему испортить ему всю спокойную ночь и лишить сна.

- Забрать нельзя, можно только отдать, - порадовал его Рудольф. – И мне тоже не хочется, вообще-то, в таком виде жить. Я отдам вам, чтобы вы меня обратно вернули, но если не захотите, не отдавайте мне ничего.

- Что, такой альтруист внезапно?! – Нэнэ начал злиться, подозревая подвох.

- Нет. Можете не отдавать, но тогда я от вас не отстану, пока не отдадите.

- Ты спалишь все!

- Нет! Я же не для пакостей, я просто для защиты хочу!
- Учись драться!

- Не хочу я драться!

Нэнэ застонал. Но через несколько минут, проведенных в тишине, с закрытым ладонями лицом, он успокоился, как обычно. В конце концов, все уже случилось, ничего не изменить, нужно просто смириться и получить максимальное удовольствие от этой ситуации, правда? Поэтому он усмехнулся садомазохистски и убрал руки от лица.

- Ладно, давай, говори, как ты мне собрался ее отдавать. И как я тебе отдам. Только после этого я с тобой сделаю, что захочу.

- Смотря, о чем вы, - уточнил Рудольф.

- Пошел вон отсюда. Разбирайся, как хочешь, со своими рогами, копытами и прочей хренью.

- У меня нет копыт, - обиделся Рудольф, но потом осознал полностью. – Как это «разбирайся, как хочешь»?! Вы же директор!

- Я директор мужского интерната, а не интерната кикимор и демонов!

- Я ему расскажу, что вы его кикиморой назвали! И вы же спали с кикиморой!

- И демона трахну, понял? Или проваливай отсюда, - ухмыльнулся Нэнэ.

- Да что вы за директор такой?! Вам что, Фрэнсиса и Лукаса не хватило? Это незаконно, так нельзя! – Рудольф возмущался скорее из гордости, от безысходности. Он хотел директора, но просто представил, что если бы на его месте был кто-то другой, у этого кого-то не было бы выбора, ему пришлось бы соглашаться. А это жестоко, это насилие.

- Незаконно в моей ситуации спать с учениками! А ты мне не ученик, понял? У меня есть ученик Рудольф Энсор, только вот в личном деле у него фотография нормального парня, а не черт пойми кого!

Рудольф не нашел, что ответить, ведь это было правдой.

- Хотя, на тебя только у священника встанет, - Нэнэ хмыкнул, не удержавшись, оскорбив, все же, чтобы в будущем неповадно было шутить с превращениями. – Но я тебя все же сфотографирую пару раз. В забавном виде.

- Вы извращенец.

- Я люблю фотографировать.

«И буду коллекционировать фотографии кикимор и демонов в развратных шмотках на моей кровати. И альбом назову «фэйри, которых я оттрахал». Убиться и не жить», - подумал Нэнэ, уже смирившись с участью извращенца.

* * *

Гаррет проснулся от какого-то подозрительного шевеления рядом с собой. Одри делал вид, что его это не побеспокоило. Он вообще уже долгое время наблюдал за пустующей полкой Рудольфа и гадал, куда веснушка подевался. Но это было не его дело, так что расследование устраивать он не собирался. Тем не менее, интерес от этого меньше не становился. Гвен спал, как убитый, его не волновало близкое соседство с аквариумом, в котором сидела паучиха.

Гаррет окончательно пришел в себя, когда увидел забравшегося на его полку Мэлоуна. Тот залез со стороны ног и прополз по самому краю, отодвинул край одеяла и забрался под него.

- Эй, - шепнул он. – Подвинься.

- У себя не спится?.. – сонно заворчали в ответ, Андерсен скрывал, что ему приятно. Он обожал спать не один, а с кем-то, правда удавалось это очень редко в последнее время. «Удивительно», учитывая десятилетие в призрачном состоянии и платоническую любовь к Эйприлу.

- Да я поговорить хочу.

- Не наговорился еще? – тихо-тихо уточнил Гаррет, но подвинулся и повернулся на бок. Анжело тоже лег боком, почти вплотную к нему, согнул руку и положил на нее голову, чтобы на подушке было повыше. Второй рукой он поманил Эштона к себе, и стоило наклонить голову, как он притянул его за шею и зашептал в ухо.

- Просто Оуэн сейчас не спит. Лежит и смотрит. А я так хочу его побесить.

- Ты говорил, что он тебе не нравится.

- Нет, не в этом дело. Почему все думают, что если ты общаешься с человеком, то он тебе обязательно нравится или не нравится? Он мне вообще безразличен, я просто люблю, когда люди на меня как-то реагируют. Ну, чаще мне нравится, когда в меня влюбляются, конечно, - он хихикнул. Гаррет не спешил отстраняться. В конце концов, Анжело прав. Почему нужно обязательно любить или ненавидеть, чтобы общаться? Они даже не друзья, но могут поговорить. Могут полежать вместе, поспать, быть рядом физически. Это приятно. И Гаррет не думает о том, что он любит парней, что рядом с ним настоящий лакомый кусочек – парень, натурал, ему всего восемнадцать, и он «девственник», если так можно сказать про парня.

Черт, уже думает. Какая досада. И теперь он чувствует его тепло иначе, фантазирует о каких-то левых вещах.

- Оуэн знает, что я собирался пошутить над Кле с тобой за то, что он тебе сделал. Но я думаю, что если я ему нравлюсь, он взревнует, правда? – Анжело улыбнулся, почему-то сорвавшись и делясь мыслями так, будто Эштон был его единственным другом на всем белом свете. В общем-то, у него просто не было друзей, а потому Крофт был прекрасен в этой роли.

- Должен. А если не взревнует?

- Ну, значит не нравлюсь. И черт с ним, мне плевать, он-то мне по барабану. Зато с тобой полежал.

- Что, я тебе нравлюсь, что ли?

- Да заладили вы со своим «нравится, нравлюсь, нравишься»… Не нравишься, блин. Но спать теплее, одеяло тонкое, а я мерзну. Не в шубе же спать. Давай, обними меня, представь, что я – Кле, - Анжело ухмыльнулся и начал придуриваться, закрыл глаза и расслабился, как медуза на солнцепеке. Гаррет тоже решил попридуриваться, приподнялся на локте и придушил его слегка, стиснув свободной рукой шею.

- Вот если бы здесь Кле был, я бы его просто придушил.

- Ты так любишь его.

- Нет, не люблю.

- Нет, любишь. Если бы не любил, тебе плевать было бы, а так ты ревнуешь и злишься. Значит, любишь.

- А что, чтобы ревновать и злиться, обязательно любить?  - передразнили его.

- Вот обязательно, да. Парадокс.

- Чем тебе О… Оуэн не нравится? – вовремя исправился, не ошибся в имени Гаррет. – Уж по-любому лучше остальных.

- Насильно мил не будешь. Он красивый, сильный, крутой, да…

- Но не нравится?

- Но я не гомик, - Анжело зевнул, прикрыв рот ладонью, улыбнулся и повернулся снова на бок, положил ладошки под щеку и решил спать. – Сладких снов.

«Да ты мне тоже не особо нравился, зануда», - подумал Одри, хмыкнув мысленно. Почему-то из головы не шел Эйприл, его отчаянные попытки быть лучшим хоть для кого-то и любимым. Он так хочет любви и нежности без необходимости постоянно думать и хитрить, придумывать какие-то методы, чтобы удержать вторую половинку. Гаррет не для него, а он не для Гаррета, они оба сильные, но они друг друга своими хитростями доведут.

- Такой простой, я не могу. А если я тебя тут сейчас трахну? Я же тебе не Оуэн, не буду сюсюкать.

- Да ради бога, - Анжело вытянул одну руку в приглашающем жесте, Гаррет вздохнул. Было лень. Да и скучно насиловать такого сонного. Поэтому он поднырнул под эту руку и лег, устроился чуть ниже, чтобы прижаться щекой к плоской груди «капитана», слушать стук его сердца и засыпать под это мирное биение, не испоганенное никакими пошлыми мыслями. Анжело подгреб его еще ближе чисто по-хозяйски, обняв одной рукой за шею, прижав к груди, а второй зарывшись в светлые волосы, запутав в них пальцы. Это было удовольствие «как у всех». Анжело тоже такое любил. Быть вместе без любви – это круто, никаких обязательств и никому не больно. Главное – не влюбиться безответно.

* * *

В спальне было жутко. Горгулья в изголовье кровати, вмонтированная в ее спинку, казалась живой, просто спящей в свете свечей. Измученный и сфотографированный миллион раз Рудольф сидел на собственных пятках, поджав ноги. Напротив на кровати устроился Нэнэ. Покрывало было заставлено маленькими круглыми свечами, ограничивающими круг.

- Ничего не получится, - вздохнул Нэнэ.

- Все получится, - заверил Рудольф. Все обязано было получиться, ведь он так сильно этого хотел. – Только захотеть надо посильнее. И сказать от всего сердца, что вы мне их отдаете.

- Тогда давай ты первый, а то больно хитрый, я смотрю.

- Вы только не психуйте и не злитесь на меня, а то правда ничего не получится.

Огоньки свеч дрожали, но Нэнэ точно знал, что если покрывало загорится от падения одной из них, пламя сможет остановить либо он, либо красная жуть в его бархатной кофте с блестками. Выглядел Рудольф еще хлеще Фрэнсиса во время памятной фотосессии. Возможно, виной тому атрибуты демонической внешности.

В комнате повисла тишина, черный электронный будильник показывал три пятнадцать ночи или уже утра. Наверное, это было то время, которое называли «глубокая ночь». Красные цифры не мигали, зато мигали огни, Нэнэ послушно поднял руки, открывая ладони в сторону Рудольфа, тот сделал то же самое, остановив руки на уровне груди, не выше и не ниже. Между ладонями и даже кончиками пальцев постепенно появилось что-то плотное, тягучее, но от того не более видимое. Нэнэ чуть не задержал дыхание от восторга пополам с испугом. Такого у него раньше точно не было. Хуже смерти и лучше секса – полный контакт в тишине, ноль мыслей, сплошные ощущения. Тело самое приподнимается и выпрямляется, сутулиться больше не хочется, тела тянутся друг к другу, на длинном вдохе мир застывает… и за этой гранью начинается бесконечная пропасть, свобода, как та, что видна по ночам на обрыве перед морем. Ночь, чернильная темнота и ледяная вода, плещущаяся где-то внизу. Свежий воздух, ветер, хоть окно и закрыто, сквозняк проносящийся по комнате. Жар между ладоней начал нарастать, Нэнэ закатил, а потом и вовсе закрыл глаза, что Рудольф сделал уже давно, чтобы сосредоточиться. Ветер поднялся совсем уж сильный, сметая листы со стола и путая волосы, растрепывая их, как если бы Нэнэ стоял против ветра.

- Я отдаю вам ту силу, которую вы готовы забрать, - шепотом, но очень ровно и четко произнес Рудольф, коснувшись кончиками когтей чужих пальцев, белых и холодных, несмотря на жар в воздухе. Нэнэ очень захотел стать лучшим среди тех, кто командует смертью. И его дернуло почти электричеством, пальцы сплелись в замок, четыре руки сплелись, по телу пробежала горячая волна. Ветер поднялся такой, что свечи начали гаснуть, и он выпалил, чтобы успеть вовремя.

- Я отдаю тебе те силы, которые ты готов забрать, - от всей души, выдыхая, распрямляя плечи и чувствуя, как жар уходит, оставляя ледяные, те самые сладкие иголочки чего-то с приставкой «некро». Жар и пламя, ощущение ярости и агрессии ушли почти окончательно, оставшись в нем лишь в тех пропорциях, в которых были у каждого человека. Рудольф перестал чувствовать жизнь каждого листочка на деревьях за окном, перестал думать о привидениях и странном духе мертвечины, исходившем от соседей по команде – Оуэна и Эштона. В нем это осталось на уровне банальной человеческой интуиции, зато ощущение власти и могущества взыграло до предела.

- А теперь вернись обратно любой ценой, черт тебя возьми, идиот, - усмехнулся Нэнэ, не отпуская его руки и от всего сердца пожелав, чтобы вся жуть исчезла с тела его странного и в то же время потрясающего ученика. Это был настоящий выброс энергии, так что Рудольфу стало холодно, он попробовал вырваться, помня, как больно было при превращении в демона. Но в этот раз было не больно, все пропадало само собой, прежнее возвращалось. Но и взгляд, и какие-то мелкие повадки стали другими. Всему виной полученные возможности, наверное. И Нэнэ подло стал другим. Еще мрачнее, но притягательнее. В конце концов, самоубийцы не просто кретины, они видят в смерти что-то привлекательное. И в Нэнэ это было.

После всей этой энергетической бури захотелось земного, грубого, плотского и жутко неприличного. Свечи окончательно погасли от непонятного ветра, появившегося из закрытого окна, Нэнэ смахнул половину рукой, вторую половину столкнул Рудольф, поддавшись веселой глупости. Потом пол оттирать от воска, ну да не беда.

- Ладно, проваливай. И чтобы больше ко мне никто не приходил и не говорил, что кто-то в кого-то превратился! – Нэнэ спихнул его с кровати ногой, Рудольф еле успел встать и сделал независимое выражение лица, хмыкнул.

- А если не мы втроем?

- А мне все равно. Отвечать будешь ты.

- Почему?

- Потому что я так хочу.

- А если я вас сейчас убью?

- Ну, не знаю, что ты будешь делать потом. Хочешь пожизненно сидеть? А вот мне ничего не будет, я же всегда могу наврать, что ты утонул. Или у тебя просто инфаркт, - Нэнэ улыбнулся, и Рудольф шатнулся, побледнел от испуга. Он так и остался, в чем был одет – в большой ему бархатной кофте, которая нравилась Фрэнсису, в трусах и… и все. Теперь, без рогов и кошмарных крыльев-шипов-когтей он выглядел просто юным мальчиком проституткой. Такой нежный, вульгарно одетый, с распущенными, ставшими снова светлыми и вьющимися волосами. Просто душка, Жанна Д’Арк отдыхает, а у него еще и веснушки.

Он не мог пошевелиться, сердце так заболело, что он подумал было о внезапном приступе, но увидел выражение лица директора и понял. Понял, что зря отдал ему всю силу «этого». Теперь Нэнэ мог наворотить чего угодно, а сам Рудольф никогда не решился бы убить человека. Сжечь что-то? Конечно. Разбить о стену? Разумеется. Но причинить вред человеку – никогда. А Нэнэ мог.

А еще ему тоже понравился этот вид длинного края кофты, напоминающего подол короткого платья, худые, но не костлявые бедра. Врата в рай, не иначе.

«Боже, я еще и педофил», - подумал Нэнэ с отчаянием. С каждым разом все младше и младше. Хотя, нет. Фрэнсис был первым в этом списке юных мальчиков, потом был Лукас, а он старше на год. Теперь очень хочется Рудольфа, от которого еще пару суток назад просто тошнило. Он такой вредный и зануда, но он такой милый. И ему всего шестнадцать, черт бы его побрал.

Рудольф начал задыхаться, коротко вдыхая, не в силах втянуть воздух в легкие, и резко выдыхая. Он поднял руку, приложил ладонь к сердцу, поморщился, сделав брови домиком. И он по-настоящему испугался, беспомощно глядя на издевающегося и пробующего новые возможности директора.

Нэнэ наслаждался жизнью и смертью во всех их проявлениях. Все же, белая кожа, веснушки и пшеничные локоны его привлекали больше, чем рога и шипы. Нет, экзотика рулит, конечно, но это чересчур. Хочется морально раздавить и буквально вдавить в матрас именно человека, чтобы наслаждаться выражением его лица и его реакцией на каждое действие.

От этого еще никто не умирал, он же прекрасно помнил, что сам вытворял в Стрэтхоллане в душевой с четырьмя идиотами. Не умер же. И ничего с ним не случилось.

- Ладно, вали, - Нэнэ продолжал с ума сходить от вседозволенности, Рудольф вздохнул свободно, поняв, что сердце отпустила холодная рука, сжимавшая его до этого.

- Это ваше, - буркнул он, перекрестив руки, зацепив пальцами края кофты и потянув ее с себя очень по-девичьи. Нэнэ раньше тоже так делал. Гранат деловито кофту вывернул, сложил и кинул на стул перед столом с ноутбуком.

- Твоя футболка вся рваная, я ее выкинул. Извини, - улыбнулся Нэнэ, наблюдая за этим всем.

- Да ничего, не замерзну, - ядовито успокоил Рудольф, открыл дверь и выскользнул в коридор так быстро и легко, что ему вслед даже ничего не успели сострить.

* * *

Гаррет не понял, почему проснулся, но ощущения были однозначно приятные. Кажется, кто-то гладил Эштона Крофта, смазливого блондина, по волосам.

- Кончай миловаться, звонок, - сообщил Гвен, встав ногой на пустую полку Анжело и заглянув наверх, к Эштону. Он полюбовался на открывшуюся взору картину, усмехнулся и встал обратно на пол, захватил форму, удалился вслед за всеми. Одри подташнивало от этих приколов. Мэлоун был фантастическим дебилом, он делал только то, что сам хотел. Он хотел миловаться с непокорным Крофтом и он это делал. Он не хотел отвечать на ухаживания Брикстоуна и он этого не делал.

И он вообще жил, кажется, по принципу «Главное – я этого хочу», а не по принципу Эйприла: «Односторонняя любовь не имеет места быть». Анжело считал, что если влюбленный безответно не способен заразить своей любовью предмет этой любви, значит это ерунда, это не любовь вовсе, она слишком слаба, а потому недостойна жить. А он наслаждался именно своими эмоциями, на которые был горазд, которыми просто переполнялся, заряжаясь за ночь, как мобильник. И пока он горел, он балдел, когда перегорал, искал новый источник подзарядки. Чем-то это напоминало «любовь» Гаррета, как вдруг понял Одри. Андерсен тоже любил каждый раз, как последний, будто завтра умирать, и надо взять от жизни и человека все. И чаще всего его не волновали ответные чувства, но в его случае у жертвы просто не было шансов. Сложно сопротивляться мчащейся на тебя электричке, которую представляли собой его эмоции.

А еще Одри знал, что они оба обожают выпендриваться, казаться просто киношными героями. В конце концов, когда человека начинает тошнить от прекрасного, от прекрасных тел, лиц и манер, это значит, что его от самого себя тошнит. И что он не считает прекрасным главного человека в своей жизни – себя. А это повод подрочить. Одри также знал, что Гаррет зарекся небрежно отзываться о женщинах. Ведь как только человек начинает небрежно или презрительно говорить о представителях противоположного пола, это служит сигналом о его никчемности. Женоненавистники обычно просто не популярны у женского пола и вообще у какого-либо пола, в зависимости от их ориентации, а феминистки страдают, незамеченные даже самым последним «мужчинкой». А невостребованность – еще один повод подрочить. Этот процесс учит любить и ценить себя, осознавать свои потребности, объективно ставить на себя ценник и работать на внешность и манеры, чтобы цифры на ценнике как-то росли.

Ни у Гаррета, ни у Анжело проблем с самооценкой не было. Они себя считали бесценными и были смелыми настолько, что плевали на взаимные чувства, захватывали людей лишь своим «Я так хочу, так будет». Одри было интересно, что случится с ними чуть позже, кто кого в итоге бросит. Ведь даже если они друг к другу ничего не испытывают, то играть будут от души, как если бы это была главная роль в их жизни. И каждый постарается бросить картинно, напоказ, первым.

И каждое поколение умнее предыдущего. А это значит, что у Анжело есть шансы опередить Его Величество Самодура в эффектном разрыве отношений. В общем, Одри сам себя заинтриговал, двинул бровями, хмыкнул, подумал о непредсказуемости судьбы и ушел в душ.

- У тебя один недостаток, - сообщил Гаррет глухим, каким всегда был его собственный, но в то же время слащавым голосом.

- У меня нет недостатков.

- У тебя нет сисек.

- Было бы странно, будь у меня сиськи, - резонно заметил Мэлоун. – Хотя, смотрелось бы интересно. А тебе они зачем?

- Спать мягче. Ты жесткий.

- А может, ты тоже нормальный, как я? Может, тебе телки нравятся?

- Тогда у тебя два недостатка.

Анжело мерзопакостно засмеялся, уловив мысль, Гаррет усмехнулся. Но вставать ему не хотелось, нравилось лежать под одеялом, согнув длинные ноги, чтобы не высовывались и не мерзли, обнимая низенького Мэлоуна за пояс и прижимаясь щекой к его плоской груди. В общем, ничего личного, сплошное физическое наслаждение, восполнение тактильного голода. Они друг друга в данный момент вполне устраивали, потому что Анжело внезапно поймал себя на удовольствии. Нравилось видеть сонное, но красивое даже в таком состоянии лицо с едва сдвинутыми бровями. Гаррет всегда хмурился, когда спал.

Ну, а еще Анжело любил кошек, которых и во дворе хватало, но в комнаты их не пускали. Он любил гладить их, а теперь подвернулся Крофт, и гладить можно было его.

- Ладно, я буду работать над собой, - клятвенно вздохнул Анжело и все-таки сел, а потом и сполз с полки на пол, спрыгнул и начал рыться в шкафу.

- Исправлять недостатки? – уточнили с кровати. Эштон сел, со вздохом провел по лицу ладонью, с таким нажимом, что не проснуться было сложно. Взлохмаченный, слащавый, все так, как надо. Даже лучше, чем раньше, но не было той мрачности и холодности, Гаррета это угнетало. Он хотел быть собой, он очень хотел быть собой.

- Мне понадобится лет десять, чтобы дойти до совершенства, но ты же потерпишь, - Мэлоун хмыкнул.

- Идеал это как?

- Идеал – это наш директор, только с грудью и без сам знаешь, чего, - ехидно пояснили в ответ, и Анжело ушел первым. Гаррет закрыл глаза ладонью, усмехнулся и снова очень захотел стать собой. Он не верил себе, когда смотрел в зеркало, это был не он, хоть в теле и была его душа. Не его сладкий взгляд, не его цвет глаз, не его мягкие волосы, не его капризные губы. Он мучительно скучал по своим карим глазам, за которые в Стрэтхоллане Лайам звал чуть ли не азиатом, скучал по высоким скулам, впалым щекам и безупречно очерченной челюсти. И хотелось вернуться даже не к тому, каким он умер, а к тому, каким он был в «натуральном виде».

Стоило открыть глаза, слезть с полки и заглянуть в зеркало у двери, как все снова стало мрачно. Сладкий блондин, чтоб ему. Все сомнения Гаррета сходились к одному – как он может полюбить и поверить, что его тоже любят, если он – не он? Полюбил бы Эйприл того восемнадцатилетнего Гаррета, каким он был давным-давно? Не крашеного, не пафосно прикинутого, не гламурного? Захотел бы Анжело выпендриваться перед Кле, используя для этого не Эштона, а того Гаррета, или не обратил бы на него внимания вообще?

Он же не знал, что у Эйприла уже были планы на Анжело и их «отношения». Эйприл был мстительным, что поделать. И даже если ему надоело мучиться из-за Гаррета-Эштона, который сам себя не понимал и не осознавал в данный момент, он не мог ПРОСТО уступить Мэлоуну этого Эштона-Гаррета. Для Кле это был именно высоченный брюнет, певец, лица которого девяносто процентов Дримсвуда не знали из-за его челки, закрывавшей на сцене все, кроме рта. Оставшиеся десять процентов не знали даже его голоса – низкого, глухого и рокочущего на диких истерических воплях в песнях. В конце концов, десять лет назад, когда карьера была УЖЕ закончена, самым старшим ученикам Дримсвуда было всего по семь-восемь лет.

А для Анжело «это» был слащавый Эштон, о Гаррете он ничего не знал, он только улавливал его характер. Так что Андерсену безумно хотелось показаться им полностью – внешне и характером, таким, какой он есть. Или был. Но, к сожалению, тело уже не вернуть.

* * *

Эйприл чуть не лишился рассудка, когда его подкинули к потолку в актовом зале. Нэнэ понял, что если раньше подкидывать приходилось со всей силы, то сейчас надо как-то поосторожнее. Его с утра вообще странно переполняла энергия, он работал, думал, как заведенный ключиком робот, получая от этого какое-то извращенное удовольствие. А через час после обеда, когда у бедных участников постановки уже вышло время на отдых, он не поплелся на репетицию, как на каторгу, а метнулся, чтобы хоть там потерять часть энергии. Не получалось.

- Расслабься, я же не уроню тебя, - он вздохнул, когда Эйприл опять нехотя пошел повторять «полеты» в воздухе, которым позавидовали бы даже черлидеры.

- Хочется верить, - Кле вздохнул. Он и правда был, как новенький, бегал, прыгал, что угодно делал. Лукас втихаря гордился собой, Анжело дернул Эштона к себе за рукав и, на секунду коснувшись губами его уха, прошептал: «Видимо, совсем нечем похвастаться».

Крофт ухмыльнулся, шепнул ему в ответ: «А ты разве не знаешь? В душе не видел?» Анжело парировал в своем духе: «Да я на мужиков как-то не заглядываюсь. Я и тебя-то не рассматривал».

Гаррету невыносимо захотелось покрасоваться, похвастаться, но все равно раздражало, что это не его тело. Его тело ему нравилось куда больше, оно было бледным до легкой серости, а не смуглым, не загорелым. Его руки были жесткими, как камни, запястья тоньше девичьих, но кисти красивейшие, с широченными ладонями, длинными узловатыми пальцами. У него не было выпуклых мышц, как у Крофта, он весь был плоским и жестким, так что при ударе ему поддых, человек скорее ушиб бы колено или кулак о его пресс, чем причинил какой-то вред. Вот ЭТО бы показать Мэлоуну, тогда бы он про свою натуральность вообще забыл навсегда.

Но Гаррет отвлекся на другую мысль. Вместо него и Гвена  сегодня пел настоящий исполнитель песни, взятой для фона финального танца. Гаррет удивленно смотрел на Нэнэ, который, насколько он помнил, особой спортивностью никогда не отличался. Если вспомнить его мучения десять лет назад на физкультуре, вообще умереть от смеха можно. Нет, бегать он мог час без остановки, ведь тренировки давали о себе знать… Но внезапно стать настолько сильным, чтобы подкидывать шестидесятикилограммового Кле, как пушинку? Да еще при этом быть стройным и изящным? Даже как-то странно… Нэнэ понял, что спалился, когда решил попробовать и забыл про учеников, убрал одну руку, согнул левую в локте и выпрямил резко вверх. Учитывая, что эта рука держала Эйприла за щиколотку, а больше опоры у Кле не было, должно было случиться одно из двух – падение Эйприла или перелом Нэнэ.

Но не случилось ни того, ни другого, Нэнэ быстро подставил вторую руку, чтобы не палиться, а Гаррет так и остался стоять, округлив глаза Эштона. И Нэнэ чувствовал его взгляд, уже предчувствовал допрос с пристрастием. Но у него был для этих двоих подарок – для «Оуэна» и «Эштона». Исключение из интерната. И поступление в него. Оставалось надеяться, что об этом не узнает мисс Бишоп, по крайней мере, до премьеры постановки, еще чуть больше недели, дней двенадцать. Она уже ничего не исправит, конечно, но как бы ее не хватил удар, когда она увидит живого сына, да еще и умершего глупой смертью торчка.

Нэнэ подвластна смерть – это невероятно. Он уже начал ощущать ВСЕ прелести этого, но ему хотелось совсем запредельного, ему хотелось сделать то, чего никто еще не делал. Он с детства был в курсе, что он не такой, как все, так что особого удивления не испытывал. Он всегда мечтал быть всесильным. Как насчет вечной молодости? Был уже этот вопрос, и Нэнэ страстно этого желал. Отключить отсчет возраста? СУПЕР, он останется таким навечно. Стать сильнее? Отлично, просто класс. Оживить мертвеца? Возможно. Он попробует на учебном скелете в кабинете биологии. Это же не макет, а пожертвованный кем-то еще при жизни настоящий скелет. Прекрасно. Вернуть мертвецу в живом теле его собственное тело?.. Сложно. Очень сложно и кажется невозможным, но Нэнэ очень хотелось, он страстно хотел помочь Гаррету, он видел, как тот мучается в чужом теле. Он очень любил себя при жизни, начиная с семнадцати лет, когда Лайам показал ему, что на самом деле Андерсен очень даже красивый. Он обожал себя, холил и лелеял, а чужое тело ему просто не нравилось. Объективно мысля, он понимал, конечно, что Эштон Крофт был красавчиком, любимцем девчонок… Но Гаррет Андерсен просто имел другой вид обаяния – более мрачного что ли. И на него девчонки западали не хуже, они просто влюблялись в его недостатки, а не слепо балдели от загара и блондинистых волос, как в случае с Крофтом. И его характер не гармонировал с внешностью сладкого мажора.

А вот Одри было все равно, это Нэнэ даже удивляло. Он сам начал думать, решился бы он сам жить в чужом теле или остался бы привидением, но таким, каким был при жизни. Боргес себя никогда особо не любил, к внешности относился скорее с насмешкой, так что и Оуэна воспринимал проще, чем Гаррет Эштона. Но Нэнэ-то он нравился настоящим Боргесом, а не каким-то незнакомым парнем с невыразительным лицом. Он нравился ему с его характерной для наркомана внешностью – серой, испорченной авитаминозом кожей, крупными чертами лица, горбинкой на носу, бледными, мертвыми, но чувственными губами, тяжелой челюстью и выдвинутым вперед подбородком, эффектно выгнутыми бровями и яркими до безумия глазами. Вот что было прекрасно в Одри при жизни, то не забывалось – его аквамариновые глаза, казавшиеся линзами.

Что будет, если предложить Смерти забрать два свежих, живых тела, чтобы оживить и вернуть на их место два мертвых, давно истлевших? Она согласится воскресить их и подарить души их же телам? Или она оскорбится, захватит заодно и Нэнэ? Нет, невозможно. Ему подвластна смерть.

У него в кабинете, к сожалению, передохли все цветы на подоконнике, вымерли паучки в углах за шкафами. Да что там, за одну ночь, проведенную им в интернате после «инициации» с Рудольфом, в Дримсвуде вымерли тараканы, по-любому жившие на кухне. Не осталось ни мышей, ничего. Разве что во дворе пока все жило. Пока.

«Ну все, скоро рыбы начнут выкидываться на берег, а потом и к китам перейдем. Птицы-самоубийцы на крыше валяться будут. Черт…» - Нэнэ мысленно застонал. Но это все стоило того, чтобы не только по чистой случайности вселить мертвые души в чужие тела, а чтобы по-настоящему ВОСКРЕСИТЬ этих людей.

* * *

Лукас с Эйприлом так больше и не разговаривал, если не считать обычных фраз: «Доброе утро», «Спокойной ночи», «Приятного аппетита», «Спасибо». Ему было не то чтобы стыдно, но он зарекся «помогать» таким образом, учитывая скандал, разгоревшийся прошлым вечером. Да и шок не проходил до сих пор, если считать внезапно открывшиеся отношения Мэлоуна и Крофта. Или он правильно поступил, что помог Эйприлу сохранить сердце не разбитым, а «девственность» не отданной предателю Эштону? Наверное, правильно. Но почему-то особой любви к Кле все равно не было. Лукас думал о Фон Фарте, как бы ни тошнило даже от сочетания его имени с фамилией. Школьный роман, как служебный. Не уйти, не сбежать, если вдруг все закончилось, и ты вынужден находиться с этим человеком постоянно, двадцать четыре часа в сутки. Еще хуже, чем служебный. Лукас уверен был, что если бы не видел Тео так часто, он бы забыл про те моменты, когда он задыхался, ему было жарко, больно и стыдно, а Фон Фарте его целовал, облизывал его шею, слизывая капли пота и делал еще больнее, но приятнее. Это невозможно забыть. Чтоб Фон Фарте сквозь землю провалиться, придурку самовлюбленному. Мэддок, к примеру, за Жульеном куда интереснее ухаживает, чем Тео пытается ухаживать за Вампадуром. Мэддок вообще сам себе на уме, гот, что с него взять. Лицо пришло в норму после драки с Рудольфом, конечно. Жульен нос воротит, но это ненадолго, в следующем году всем ясно, что будет. Фрэнсис тем временем грезит о популярности и славе, ему и отношения не нужны в таком случае. На Глена с Гвеном смотреть не хочется – такая любовь.

Да и не получается смотреть, ведь правда – такая любовь, что прячутся, черта с два найдешь. И это – Гвен, который изнасиловался Тео при всех Турмалинах. Любовь меняет человека, поразительный феномен.

О Рудольфе Лукас почти совсем забыл. Удивительно, ведь с ним тоже было «это», а такого напряжения, как с Тео, не появилось. Зато напряжение чувствовалось за столом Гранатов за ужином. Рудольф сидел, смотрел в полную тарелку и не хотел ничего. Он хотел только еще раз ощутить разрывающую боль внутри, такую распирающую, будто у него в животе и груди раздувался огромный ледяной шар, заставлявший дрожать и терпеть это. Больно, но почему-то приятно после, да и если расслабиться, то все в порядке.

Он так хотел, что Нэнэ это чувствовал, причем не на уровне банальной похоти, которая просто передается эмоциональной окраской, феромонами и прочей ерундой, а на уровне их секрета из трех сил. И «приличный директор» вдруг ощутил такое, что чуть дым из ноздрей не повалил, в голову ударила дурь, глаза сами закрылись, а руки сжались в кулаки так, что ногти оставили на ладонях кровавые полумесяцы.

- Что такое? – испугалась Магда, глядя на него. Сомори заставил себя открыть глаза, разжать кулаки и сделать умное лицо.

- Да так. Голова заболела, - выдал он совершенно глупое оправдание.

Магда вздохнула и начала что-то бурчать про мигрень, работу, переутомление, а он подумал о том, что теперь эти проблемы его не коснутся. Жизнь прекрасна. Если не считать странного удара, настоящей волны энергии, открытой, свежей, но паразитирующей, как орхидея. Такого, как Рудольф, вообще нужно держать в ежовых рукавицах, чтобы не распоясался окончательно. Но прекрасен, черт его порви, особенно в душе. Теперь «внутренний мир» для Нэнэ было не просто словосочетанием, наполненным женским пафосом, теперь это было адекватной единицей измерения человеческой привлекательности.

Рудольф на секунду открыл дверцу в душу, и это было похоже на поведение красивой девушки. Она бы резко повернулась, так что пышная юбка взметнулась бы, очертила круг по воздуху и оголила на секунду все то, что интересует публику. А Рудольф примерно по тому же принципу «заголил» внутренний мир. Такой яркий, переливающийся, искрящийся и…кроваво-красный, горящий, что захотелось ворваться, заморозить, остудить, разнести в клочья мертвой волной, которой от Нэнэ тащило за версту. Чувствовал это только Рудольф, но он это просто знал, а остальные, та же Магда, к примеру, только ощущали на ментальном уровне. Ей вдруг стало неуютно рядом с приятным, в общем-то, красивым и одним из любимых бывших воспитанников.

Сорвались с мест они одновременно, только Нэнэ метнулся сначала в кабинет, а потом на улицу, а Рудольф пролетел по коридору, по лестнице и ворвался в спальню Турмалинов. Он так хотел снова ощутить тот интерес директора, который возник ночью, что готов был допить все мерзкое «зелье». Он не знал, что если выпить его полностью, то кровь демона перестанет быть просто волшебством, этот «костюм» прирастет к нему. Но будет появляться по желанию, так что это было даже удобно. Главное – контролировать свои желания, иначе его и правда будут изучать врачи.

* * *

- Мне вот что интересно, почему МЫ должны откапывать вход в пещеру, а не кто-то еще? – заворчал Одри в который раз уже, оттаскивая булыжник от пещеры на пляже. Гаррет умолчал, потому что он-то в пещере находился лично, когда произошел обвал. И он понятия не имел, что в этом виноват Лукас, пронесшийся на лошади по краю обрыва.

- Потому что его величество так хочет, - хмыкнул он, имея в виду Нэнэ.

- Сам он, интересно, где? Сегодня на репетиции так выделывался, что можно подумать, будто Кле вообще даже килограмма не весит.

- Да мне тоже как-то любопытненько стало, - усмехнулся Гаррет. – Что-то он умалчивает, по-моему.

Они не разговаривали об Анжело и Эйприле, как должны были бы. Мол, «ты увел у меня парня!!» Но об этом даже мыслей не было. Одри думал о чем-то постороннем, не особо волнуясь, как обычно. А Гаррет страдал по своему телу.

И они не видели того, что видел Гвен. Он вообще ждал Глена, с которым они договорились встретиться за интернатом, как обычно. После появления Фрэнсиса в рядах учащихся, из спален учителей подглядывать в такое время стало некому, так что они могли делать что угодно за интернатом, стоя у стены в тени.

- Давно ждешь? – Сезанн подошел сзади и взял его за плечо.

- Мне показалось, что там директор наш был, - странным голосом выдал Деорса, оглянувшись. Глен поднял брови.

- Где? В лесу? – ему не верилось. Что мог делать директор в лесу?

- Ну, он шел в ту сторону. Или мне правда показалось, - Гвен пожал плечами. – Пошли, посмотрим, - он не стал брать Глена за руку или даже за рукав, просто сделал в ту сторону шаг, и Сезанн сам схватил его чуть выше запястья.

- Зачем? – он развернул Граната к себе, и по одному выражению его лица можно было понять – следить за директором ему хотелось меньше, чем пообщаться с Гвеном наедине.

- Тебе не интересно? – Деорса удивился.

- А что интереснее тебе? Следить за ним или быть со мной? – Глен ставил вопрос, как обычно, в ультимативной форме.

- До отбоя полно времени, мы можем посмотреть, что он делает, а потом побыть вдвоем, - предложил Гвен.

Сезанн не мог передать словами своего странного желания взять и стиснуть его до боли, до хруста костей, до вздоха, потом до стона, а в конце до крика. Приковать кандалами к стене или, на крайний случай, наручниками к батарее, запретить все, что можно запретить человеку вообще. Просто Гвен еще не понимал, как злило Глена его поведение до начала их «любви». Весь такой простой, раскованный, доступный… Глену хотелось ему это взять и запретить, но он же не мог командовать другим человеком. А теперь такая возможность теоретически была, но физически оставалась недостижимой.

И он по-прежнему боялся прикоснуться к Гвену, руки начинали глупо дрожать, а дыхание перехватывало от волнения. Вот такое у него было странное отношение, извращенная любовь. Он бережно боялся обидеть, но садистически хотел подчинить. Он хотел страха и любви, а не ненависти и обреченности. Но как заставить такого, как Гвен, бояться и любить?

- Это твое желание? – он подставил мизинец, сжав остальные пальцы в кулак и усмехнувшись.  Чисто детский прикол, но в данной ситуации смотрелся как-то жутко.

- Ну, да, - Гвен зацепил своим мизинцем его, прежде чем понял, что уже попал.

- Окей, идем его исполнять. А потом ты исполнишь мое, - решил Глен за них обоих, тряхнул рукой и убрал ее. Деорса мысленно передернулся. Даже думать было страшно, что там за желание, но он примерно догадывался, какого оно было плана.

Рудольф же прокрался к лесу  с другой стороны, его они долгое время не видели, просто наблюдая за директором, прошедшим вполне спокойно к поляне с мельницей. В кронах деревьев прятались не только птицы, зеленые «девушки» там тоже были, следя за ним. Но даже им было страшно, и они молча ждали, что случится.

Нэнэ проверял, что именно он способен был сделать. И Гвен с Гленом наблюдали, сидя в кустах, выглядывая из-за дерева и чуть ли не друг на друге лежа, за этим процессом.

- Что с ним? – не понял Гвен.

- Зарядка перед сном, - хмыкнул Глен, не зная, что было ночью.

Но не прошло и минуты, как их директор со странностями просто встал перед мельницей, раскинул руки в стороны и прикинулся буквой «T». Он медленно повернул кисти, подставил ладони небу и глубоко вдохнул. Вдох будто втянул в себя всю жизнь вокруг, и Гвен почувствовал что-то не то. Обычно на улице был какой-то фоновый шум, а теперь стало подозрительно тихо.

- Эй, ты слышишь? – уточнил он у Глена.

- Нет. Что я должен слышать?

- Ты вообще что-нибудь слышишь?

Сезанн тоже заметил, наконец, что звуки исчезли. Не пели раздражающие обычно птицы, даже листья не шумели, ветер не выл. Неслышным стал даже плеск волн, который теоретически должен был доноситься из-за спины.

- Охренеть! – Глен вытаращил глаза, а Гвен просто подавился невысказанными словами «Странно как-то». Тишина вокруг была ничем в сравнении с цирковыми трюками директора. Он согнул колени, на секунду опустившись, и резко выпрямился. Это был не просто прыжок, даже не высокий прыжок, это был полет вверх и вперед, к крыше мельницы. Нэнэ сам от себя не ожидал, но в ступни будто что-то толкнуло, и его метнуло вверх, опустило четко на перекладину округлой крыши между лопастями на фасаде мельницы.

- Мистер Сомори! – крикнул Рудольф довольно ехидно, выходя из-за деревьев с другой стороны, далеко от почти тезок, притихших в шоке. – А вы потом меня обратно вернете, если я снова выпью?.. – уточнил он. И он окончательно поверил в «силы», увидев то, что увидел.

- Не смей даже думать об этом! – крикнул в ответ Нэнэ, но с какой-то улыбкой. Ему плевать было на все почему-то в этот момент. Так хотелось снова увидеть ярко-алую лаву в апокалиптическом городе души, что он готов был разрешить Рудольфу все.

- Да ладно вам, - Рудольф хихикнул, вытащил пробку из флакона и запрокинул голову, как прошлой ночью, опрокинул половину сосуда в рот. Кровь протекла по горлу, он сглотнул всего раз и ощутил тот же жар, что вчера. Флакон был равнодушно выброшен в кусты, и он уже не знал, что пикси прибрали его обратно в свои ловкие лапы. – Вы так много можете теперь, - заметил он, направляясь неспешно к мельнице, так и глядя наверх, на стоявшего между лопастей Нэнэ.

- Он-то тут что забыл вообще… - зашипел Глен. – Только я не понимаю, о чем они?

- А я понимаю, - Гвен сострил, но потом понял, что действительно начал что-то осознавать. Его сосед по команде застыл перед мельницей, глядя на ее лопасти, и те вдруг начали медленно, очень медленно, со скрипом двигаться по часовой стрелке. Дырявые, разбитые, они подчинялись взгляду, и Нэнэ шарахнулся назад и вверх. И сначала он не удержал равновесие с непривычки, но высота никогда не была его фобией, так что, взмахнув руками, он  застыл в воздухе над крутящимися лопастями, расставил ноги на ширину плеч, будто на чем-то стоял.

- Господи, галлюцинации, - зашептал Сезанн, покосился на Гвена. Тот тер глаза кулаками, пытаясь прогнать наваждение. Это успокаивало, ведь если бы это видел кто-то один, все было бы серьезнее.

- А ну прекрати! – Нэнэ разозлился, ведь какой-то малолетний ученик не смел издеваться над ним, даже будучи таким хитрым и сильным. Рудольф не успел ответить, горло сжалось, легкие перехватило, и что-то как бы обняло за талию, стало поднимать выше и выше. Ноги оторвались от земли, и вот он-то боялся высоты, дернулся. Нэнэ опустился, согнув одну ногу, как цапля, а вторую поставив на перекладину, как раньше. Появился дурацкий ветер, как ночью в закрытой комнате, он трепал ему волосы.

Рудольф застонал, а потом вскрикнул, согнувшись в воздухе, поджав колени к груди и закрыв лицо руками. Он напоминал Гвену, романтику по сути своей, куколку, из которой вылуплялась бабочка. Правда больно уж страшная была бабочка.

- Твою мать, кто он?! – Глен обалдевшим голосом шепнул Гвену в ухо, а тот вздрогнул, нашел наощупь руку Сезанна и сжал ее. Турмалин на этот порыв резво откликнулся, переплетя их пальцы, не обращая внимания, что ладонь Граната влажная от ужаса. И они оба даже не стали друг на друга смотреть, таращась на стоявшего между лопастей директора и зависшего в воздухе в двух метрах перед ним Рудольфа. Того выгибало, как он ни старался согнуться. Кожа краснела, свитер порвался, как ночью порвалась футболка. Гвен неожиданно понял, как воочию выглядит фраза «Рвать на себе волосы». Правда Рудольф рвал их не от злости или отчаяния, а от желания скорее прекратить все это. Ужас объял даже Нэнэ, который за этим наблюдал, силой одного лишь своего желания держа ученика в воздухе. Вместо вьющихся светлых локонов снова появились прямые, черные, жесткие волосы, прочнее и гуще конской гривы.

- Матерь божья, рога… - выдохнул Гвен, шарахнулся назад, но врезался спиной в грудь Глена и прижался к ней. Сезанн не отпускал его руку, но обнял, прижав к себе крепче, почти поставив подбородок ему на плечо и продолжая неотрывно смотреть на Рудольфа. Да уж, что там говорить про тихий омут и чертей. В этом омуте водился самый настоящий демон, а не черт. Джинсы начали сползать, когда кнутом по воздуху хлестнул хвост, Рудольф снова застонал, вцепившись в волосы руками с выросшими на них когтями. Из спины прорезались не только шипы, но и памятные с прошлой ночи крылья. Только в этот раз, когда весь флакон полностью оказался выпит, крылья не были просто голыми «мачтами», они обросли темно-серой, прочной кожей и раскинулись шире. А рога, увиденные Гвеном и приведшие его в состояние жестокого ступора и нервной дрожи, развернулись круче, кончики не просто торчали в стороны, они изогнулись вверх.

Он вдруг почувствовал, что держать его больше не нужно, он же владеет чертовым телекинезом, он может сам себя поднимать. Не так легко, как отключивший смерть, а с ней и силу притяжения Нэнэ, но все равно может.

Нэнэ снова поманило пламенным запахом, будто кто-то кокетливо приоткрыл дверцу в душу. Рудольфа выгнуло, как если бы грудь ему проткнул здоровый крюк строительного крана, а потом дернул вверх. Ноги и руки обвисли безвольно, он перестал сопротивляться, и его подтащило к лопастям мельницы ближе.

Глен заглянул чуть вперед, чтобы увидеть выражение лица Гвена, и понял, что у того серьезный шок. Деорса смотрел, не моргая, не отводя взгляда от этой картины. Вот Рудольф вытянул вперед руку, зависнув напротив Нэнэ, расставив ноги чуть шире, чем на ширину плеч, и зависнув в невероятной позе, переплюнувшей любую стриптизершу. Торс он чуть отклонил назад, так что голые из-за сползших джинсов тазовые косточки отчетливо торчали,  красуясь своим кроваво-алым цветом. Рудольф сопротивлялся, не давая ворваться в свои мысли и душу, а вот Нэнэ этого очень хотел, он вытянул левую руку вперед, а правую оставил опущенной, но напряженной, открытой ладонью в сторону Рудольфа.

- Не надо, мистер Сомори, - попросил парень вполне серьезно. – А если мне плохо станет, что вы потом скажете?

- Что ты потерялся, - легкомысленно протянул Нэнэ. Искушение было слишком большим, учитывая, как подсвечивало солнце из-за стены деревьев красную кожу Граната.

- Вы этого еще не делали.

- Ночью делал, - напомнил Нэнэ.

- Не так сильно, - Рудольф придирался из последних сил, чувствуя такое же сильное желание сдаться, как ночью.

- А зачем ты тогда пришел сюда, если боишься? – уточнил Нэнэ ехидно, не веря ни в одно слово. Они говорили громко, почти перекрикиваясь на таком расстоянии, так что Гвен и Глен прекрасно слышали почти все.

Рудольф промолчал, а Нэнэ сказал тихо, так что «тезки» не расслышали, но он прекрасно уловил.

- Почему не попробовать? Откройся, - эти слова ни Глен, ни Гвен не поняли бы, даже если бы услышали. Да Нэнэ и сам понимал, что постороннему это недоступно. Но как иначе назвать ощущение, которое он испытывал, как только Рудольф переставал защищаться и расслаблялся? Он действительно открывал ход в тело и душу. Это напоминало огромную черную дыру в районе солнечного сплетения.

- Пошли отсюда, - зашипел Глен, встряхнув Гвена, но не отпуская его из крепких объятий. Деорса машинально пошевелил ногами, согнул их, отползая назад, так что Сезанну пришлось сначала двигаться, а потом встать и поднять его тоже.

- Пошли.

- Будем считать, что это хреновый сон.

- Окей, - Гвен передернулся, еще раз глянув на Рудольфа, на директора… - Что с его волосами?! – он не понял, остановившись, Глен обернулся и тоже увидел. Ветер, трепавший длинную «гриву» Рудольфа и обрезанные волосы Нэнэ, сначала не давал рассмотреть происходившее с ними, но постепенно побелела вся шевелюра. Волосы Нэнэ стали чисто платинового цвета, ближе к серебристому.

Поседеть за несколько минут – это нечто, и слава богу, что он об этом еще не знал, потому что стал выглядеть не то чтобы ужасно, но слишком непривычно. Татуировки вместо бровей, черные глаза, безупречно гладкое лицо просто не гармонировали с сединой.

- М… - Глен заикнулся, закрыл глаза, вдохнул, выдохнул, пришел в себя и повторил. – Мне интересно, как он это будет объяснять. Испугался чего-то?

Гвен нервно захихикал. Да уж, испугаться было чего. Рудольфа, например. Но это скорее Энсор боялся, разведя руки чуть в стороны, запрокинув голову и оголив шею. Он хотел полностью расслабиться, но не мог, иначе упал бы с неплохой высоты. И Нэнэ это понял, так что рискнул сойти с перекладины, на которой стоял, зависнуть перед учеником и держать его без особых усилий. Он чувствовал себя сильнее всех греческих богов сразу, видел с этой высоты море, видел заходящее в воду солнце, видел кровавые разводы заката, так сочетавшиеся с телом Рудольфа. А тот окончательно успокоился, только волновался, готовый почувствовать боль, он застыл в державших его руках, как только Нэнэ обнял его за пояс, прикасаясь пальцами к раскаленной полоске кожи между свитером и сползшими джинсами.

- Волосы, - сообщил вдруг он, открыв глаза и увидев перед собой нависшего над ним Нэнэ. А тот покосился влево, увидел упавшую ему на лицо прядь седых волос, вздрогнул, но решил разобраться с этим позже. Сейчас важным было только то, что он больше всего на свете хотел сделать.

Гвен не смог сделать ни шага в сторону интерната, Глен тоже застыл, держась за ветку дерева, которое внезапно начало сохнуть. Волна удушающей смерти прокатилась от эпицентра, в котором зависли две фигуры. И никто не заметил, кроме затаившихся пикси, что деревья лишились мелких «прелестей», вроде муравьев, которых просто выжгло этой волной. Нэнэ так же «открылся», его хлестнуло, выгнуло, когда вырвался из-под ребер поток переполнявшей его энергии. Голова запрокинулась, шея выгнулась, ноги выпрямились, как от судороги. И хотя одной рукой он продолжал обнимать Рудольфа за пояс, держать его, прижимая к себе, вторая рука вытянулась в сторону и чуть вниз, открытой ладонью глядя в небо.

Было похоже на секс, но без секса, тела друг друга почти не касались, но «Это» можно было сделать нежно и медленно, чтобы Рудольф мог стерпеть, а можно было сделать так, как сделал Нэнэ.

Хвост кнутом хлестнул по воздуху, разрезав его со свистом, руки сжались в кулаки, так что когти впились кончиками в ладони. Рудольф зажмурился, стиснул зубы, так что клыки кольнули нижнюю губу, выпирая из верхней челюсти. Нэнэ сдвинул брови, напряженно застыв и прижав красное, горячее тело к себе еще ближе, чтобы не только не потерять контакт, не дать вырваться и «закрыться», но и просто не уронить.

- Больно! – застонал Рудольф, так и не поднимая голову, подставляя выгнутую шею ласкающему ее взгляду. Взгляд у Нэнэ был в этот момент очень даже ощутимый, от него по телу пробегали мурашки. Гвен, которого Глен потянул за руку подальше от этого места, успел умилиться позе соседа по команде. Рудольф согнул одну ногу, как девушка, которую целует любимый парень. А вот директор казался еще выше, чем обычно, в своих черных узких штанах, в черном фраке «под старину» и черной же безрукавке «под бархат». Его тело от жара Рудольфа, в которого вливалась мертвая сила, пронзила судорога, да еще и не одна. Ноги вытянулись в струну, так что носки лакированных туфель смотрели в землю.

Рудольф неожиданно замерцал, как от оптического эффекта. Он плохо осознавал, что происходит, потеряв голову, вцепившись руками в предплечья державшего его в объятиях Нэнэ. Кожа становилась то белой, как раньше, покрытой веснушками, то снова красной. Все «девайсы» то пропадали, то снова появлялись, а Нэнэ чуть заметно, глухо зарычал. Голова раскалывалась, тело сводило еще сильнее, но все это было так жутко приятно, поток чистой энергии, чистой смерти сплошным столбом силы выходил между ребер, из солнечного сплетения, и врывался под диафрагму Рудольфа, распирая душу. И он тонул в этом, поражался красоте вокруг, все стало ярче, больше, четче. Вкус слаще, запахи приятнее, синяки темнее, раны глубже, кровь краснее, боль больнее, а наслаждение острее. Ветер со всех сторон, ледяная рука поперек горящей поясницы и мурашки по спине.

Он вздохнул очень шумно и потерял сознание, обмяк в сильных руках, и все ужасы пропали. Бледный, весь в веснушках, со своими растрепавшимися рыжеватыми локонами малолетний, но о-о-о-очень привлекательный ученик, по нему даже не сказать было, что демон при желании. Нэнэ медленно опустился, ощущая вопреки логике не упадок сил, а прилив. Но энергия, которая мешала ему жить, временно успокоилась, он был трезв, бодр, но его не тянуло бегать и прыгать. Вот значит, как ментальный секс помогает расслабиться и настроиться на важные мысли… Надо будет повторить, как только энергия начнет зашкаливать. А вот Рудольф отключился от усталости, почувствовав такие силы, обратные жизни и научившись отключать «костюм». Пикси чуть ли не хлопнули друг друга по зеленым ладошкам. Миссия выполнена, эти двое нашли себя и друг друга заодно.

* * *

- Эй, ангелочек, - Эйприл издевался. Он направлялся в гостиную, чтобы поговорить с Анжело, но Мэлоун вышел в коридор раньше, практически столкнувшись с Кле.

- Привет, - хмыкнул Гранат надменно, остановившись в проходе и уперев руку в дверной косяк. Эйприл чуть стушевался, вспомнив, что он, вообще-то, был младше. И если ему недавно исполнилось восемнадцать, уже в интернате, то Анжело через полгода должно было быть девятнадцать.

Но Кле быстро вспомнил, что он-то уже спал с парнем, по крайней мере, а Мэлоун был невиннее овцы в этом смысле. Он не знал, что Анжело так не считал, ведь для него «мужская невинность» не была ничем значимым, а уж по мужской психике он был старше, это точно.

- Как там с Эштоном?

- Не твое дело, - отшил Мэлоун быстрее, чем успел остыть звук голоса Эйприла.

- А вчера ты был добрее, беспокоился, как бы я вены не порезал.

- Так ведь не порезал же, значит, не так уж и расстроился, - Анжело пожал плечами.

- Любишь его, да?

- Вообще или сейчас? – Мэлоун улыбнулся даже, Эйприл начал чувствовать себя кретином. Раньше он не сцеплялся с «капитаном» Гранатов ни в одной теме, а теперь осознал, что не успевает подумать и сострить. Или это просто волнение влияет из-за явного преимущества Анжело в исполнении Гаррета?

- И так, и так, - выкрутился он, но не понял, что Гранат того и ждал. Что поделать, у него все фразы были мысленно простроенные от корней до космоса, проработанные за обе роли от начала до конца во всех вариантах.

- Сейчас – да, вообще – нет.

«Блестяще», - мрачно согласился Эйприл про себя.

- Долго репетировал?

- Этой ночью.

- Значит, ничего у вас не было? – Кле поднял брови и улыбнулся.

- Нет, у нас настоящая любовь, нам секс ни к чему. К тому же, я не гомик, не зацикливаюсь на своей заднице. Как-то так получилось.

- Я бы тебе даже поверил, если бы речь шла не о нем.

- А ты думаешь, что знаешь его? – Анжело  сдвинул брови недоверчиво.

- Я думаю, что знаю его лучше, чем кто-либо здесь, не считая Оуэна.

- С чего ты взял?

- Если ты докажешь, что он тебе всерьез интересен, и ты готов терпеть его садистические замашки очень долго, то я открою тебе одну его тайну.

- Я не тот человек, что может сказать, что готов «терпеть» другого человека. Он мне либо нравится, либо нет, а если не нравится, то я с ним просто не общаюсь. Делай выводы, - отбрил Анжело так, что Эйприла больно ударило. Это было почти то же, что сказать ему напрямую «Ты не любил его, ты его недостоин, ты ничтожество, двуличный лицемер».

- На, держи. Теперь тебе будет еще проще удерживаться от грязных, похотливых мыслей, которые забредают в головы педиков, типа меня, - хмыкнул он, вытащил из кармана флэшку и протянул ее Анжело. Одну из сотни флэшек, хранившихся в библиотеке для возможности переписать какой-нибудь проект и перенести его в актовый зал или любой кабинет.

- Что там? – Анжело поднял брови удивленно, но взял, чтобы не пролететь в случае чего. Принцип у него такой был жизненный: «Дают – бери, бьют – беги».

- Там вся правда про твоего ОБОЖАЕМОГО Эштона. Правда он не совсем тот, за кого себя выдает. Ты попробуй ради прикола хоть раз назвать его настоящим именем, ладно? – Эйприл хмыкнул.

- А это что, не настоящее?

- Ты посмотри, там все есть, - Кле намекнул на флэшку. – Я правда не нашел его фотографий, когда ему было столько же, сколько Эштону сейчас. Но я думаю, если тебе станет очень интересно, ты найдешь пару фоток с музыкального конкурса. Стрэтхоллан там каждый год участвует, а он карьеру начал оттуда. Так что там должна быть массовая фотография победителей года. Может, найдешь его.

- Я не понимаю, - Анжело поморщился, недовольный глупым положением, ведь он действительно не понимал, о чем Турмалин говорил.

- Заодно и поймешь. Ты веришь в привидений?

- Ну… - Анжело вздрогнул чуть заметно, и Эйприл мысленно восторжествовал. Он просто не знал, что у Мэлоуна были собственные причины верить в привидений, как надписи на зеркалах, к примеру. И он не знал, что Анжело иногда задумывался о странной дружбе и необычном, надменном поведении парочки новичков.

- А в зомби веришь? – Эйприл улыбнулся.

- Нет, в них не верю, - Анжело хмыкнул.

- Значит, и полюбить зомби не сможешь?

Анжело совсем похолодел и побелел, Эйприл победно осклабился, сверкнул глазами.

- Удачи тебе поговорить с ним об этом. Вам же еще несколько лет жить в одной комнате. Может, именно поэтому я не выдержал и сорвался к Лукасу… Он обычный, он намного проще, - доверительным шепотом поделился Кле. – Но если ты любишь посложнее и не ищешь легких путей, то могу тебе только успехов пожелать.

- С чего ты взял, что я тебе поверю? – Анжело уже начал догадываться, что ему вряд ли понравится правда об Эштоне или о том, кто был в теле этого слащавого блондина. Материалы-то про «настоящее содержимое» Эштона еще могли понравиться, но вот сам факт обмана...

- Да можешь не верить. Но я бы на твоем месте либо в самом деле позвал его неожиданно по имени, чтобы проверить – откликнется или нет… Либо просто напрямую об этом заговорил. Спросил бы, кто такой Доминик Энферни, какое лицо у нашего директора. Он точно не удержится, распишет в красках, потому что наш директор был далеко не таким идеальным лет десять назад. Симпатичным, но не таким.

- А откуда Эштон знает?

- А вот, - загадочно хмыкнул Эйприл. Анжело вдруг прищурился.

- Что-то я такое слышал… Энферни случайно не солист «Ванильной Галактики»? У него такой бабский голос, он выл жутко под жесткий металл, да?

- Типа того, - Эйприл кивнул. Неужели Анжело тоже слушал эту группу, которая десять лет назад, когда Анжело было всего восемь лет, распалась? А может, он даже видел клипы и помнит бас-гитариста, который иногда занимал роль главного солиста? Они пели втроем, по очереди – Доминик, Лайам и Гаррет, все с разными голосами, которые невозможно перепутать. Эйприл это знал, он обожал группу и знал всю ее историю, потому так легко и нашел историю Гаррета. Но настоящим экстазом будет, если Мэлоун видел его, помнит хотя бы примерно и поймет, что настоящий мертвец живет с ним в одной спальне. И пусть Анжело целовался не с ним, не его губы касались его, но в теле Эштона был все равно Гаррет.

- Апокалиптические песенки, терпеть не могу эту группу, - Анжело махнул рукой. – Убиться хочется под них.

- Есть такое, - удивился Эйприл. Удивился он совпадению их мнений о репертуаре «Галактики». Не думал, что у Анжело такие же вкусы, но Мэлоуну песни не нравились, а вот Кле их обожал. – Гитариста не помнишь, случайно?

- Нет, а что? – Анжело поморщился.

«Жаль», - вздохнул Эйприл мысленно.

- Да так, - он усмехнулся. – Вспомнишь заодно.

«Ты же лизался с ним вчера в актовом зале. Ну, не с ним напрямую, но техника была абсолютно его. Потрясающая техника, надо признаться», - продолжал он злорадствовать.

- Ладно, персик, - Анжело вздохнул. – Дозревай, я пойду посмотрю, что ты там мне нашел интересного, - он покрутил флэшку между пальцев и отправился не в спальню, как собирался, а в библиотеку, надеясь, что его еще пустят за компьютер.

- Да уж… Пойду, дозрею, - Эйприл повернулся, посмотрел ему вслед, поправил свою пушистую челку и пошел искать Оуэна. Он вдруг поставил себя на место Анжело и внезапно позавидовал. Узнать такую вещь о человеке, который тебе нравится… Это так страшно, неожиданно, больно, красиво и романтично. Это решит все. Ведь вполне возможно, что Анжело правда влюбился при всей своей натуральности, но влюбился в сладкую внешность Крофта, а не в Гаррета. И характер Андерсена тут ничего не сможет изменить, ведь Анжело видит не характер, а Эштона, а общение с кем-то другим ничего не меняет. Именно это и испортило все между Гарретом и Эйприлом. Кле был влюблен в «него», вместе с характером, но оказалось, что любовь была не настолько сильна, чтобы любить характер без внешности, да еще в чужом теле. Это было не то.

Что же будет делать Мэлоун?

А Эйприлу стало интересно, каким был Одри в своем теле. Он помнил его призраком, но уже не очень, ведь все внимание было приковано к кое-кому еще. Может, ему тоже мешает раскрыться чужое тело? Каким он был? КЕМ и ЧЕМ он был при жизни? Яркий, эффектный? Или тусклый, занудный?

* * *

Рудольф проснулся и сразу дернулся, пытаясь понять, где он находится. И расслабился он тоже не сразу, поняв, что лежит на кровати в спальне директора, на пушистом покрывале. Стоило выгнуть шею и задрать голову, как он увидел гаргулью в изголовье кровати, в таком ракурсе перевернутую вниз головой.

- А как вы меня сюда затащили? Никто не увидел? – удивился он, но только потом понял, что директора в комнате просто нет.

Нэнэ затащил его просто, он просто наслаждался кучей новых возможностей, пешком дошел от мельницы с душкой-учеником на руках, а потом оценивающе посмотрел на открытое окно своей спальни… В общем, третий этаж для человека, запрыгнувшего не так давно на крышу мельницы, особым испытанием не стал. Сам же он вылез обратно, обошел интернат и вошел нормальным образом – через главную дверь. И сразу прошел в кабинет. В данный момент он размышлял на тему жизни и смерти. Он смог вернуть «юность» поседевшим от выброса энергии волосам, они снова почернели, да так, как никогда – глухим, ночным цветом. Он долго смотрел на себя в зеркало и провел пальцем по едва заметному шраму возле уха. Он очень захотел, очень сконцентрировался на нем, зажмурился и представил свое лицо без шрама.

Да, способность контролировать смерть и все, что с ней связано, просто поражала своей действенностью, у него разум перекрыло удовольствием. Отрастить волосы, снова сделать их лишь до плеч, убрать темные круги под глазами. Он рискнул и случайно представил то, чего лучше было не представлять.

Нэнэ даже забыл о том, что в его спальне остался Рудольф, никем не разыскиваемый из команды. Он просто нечаянно подумал о том, как выглядел бы сейчас, не будь всех операций. И стоило открыть глаза, он шарахнулся от зеркала. Вместо белого, жутковатого лица с тонким безупречным носом, красивыми губами и безупречно вытатуированными бровями за холодной поверхностью красовалось чье-то другое. Те же черные глаза с заползающими под верхние веки радужками, взгляд исподлобья, но обычный цвет кожи, вздернутый кончик носа, мимический дефект – поднятый уголок рта, будто от вечных ухмылок, приклеившихся к лицу. Поперечные морщины на лбу слева, ведь он всегда поднимал левую бровь.

Лицо подонка, в общем. Самовлюбленного, женственного, но слишком вспыльчивого, эмоционального, такого же, каким сейчас был Рудольф. Подонка, который уверен был в своей неповторимости и избранности среди других людей, среди толпы «обыкновенных». Нэнэ всегда ненавидел в себе горячность, яркость, легкоузнаваемость. Ему хотелось быть под стать своей любимой силе – мертвенной, холодной, замораживающей и ужасающей. А чтобы быть таким ледяным и мрачным, нужно лишиться мимики и всех ее проявлений и проявлений. После последней операции он даже лицом шевелить не мог, только потом привык многозначительно выгибать бровь и улыбаться, медленно растягивая губы. В этот раз достаточно было в ужасе перед собой настоящим закрыть лицо ладонями и представить обычное свое отражение. Через секунду в зеркале снова отражалась бесстрастная маска с опущенными уголками рта и фарфоровой белизны щеками, гладким, безупречным лбом и точеным подбородком.

А Рудольф тем временем переживал муки стыда. Отдаться физически – еще куда не шло, но отдаться морально, ментально, буквально продать душу, распахнуть ее и позволить использовать, исследовать, облапать трупными лапами смерти… Это вообще, конечно. Это даже не проституция, это нечто запредельное. Деорсе не снилось такое даже с его доступностью, свою нежную романтичную душу он хранил для настоящей любви. А Рудольф – БАЦ! И отдал ее. И хотелось побыстрее убежать из спальни директора, который теперь пугал, но представлялся просто божественным. Это было больно, но так приятно, учитывая сильные руки, которые его держали, ледяное, просто идеальное тело, пронзенное судорогой и будто окаменевшее, как статуя. И очень живая волна энергии, бьющаяся в маленькой душе Рудольфа, очень холодная шаровая молния, быстрая, несмотря на мертвое происхождение. Будто жизнь, отобранная у птичек и деревьев, бывших рядом с мельницей в тот момент, влилась в него и разрывала на кусочки. Это было даже хуже секса, страшнее, ведь в сексе страшны только первые моменты, когда боишься повреждений, боли, всякой ерунды… А в «этом» был страшен каждый момент от начала до конца, а чем дальше – тем страшнее, ведь с каждой секундой сила все больше, ярость неистовее, а контроль слабее. И кто знает, к чему это все приведет.

Но обошлось, так что Рудольф подошел к двери, сел перед ней на корточки и выглянул через замочную скважину в коридор. Никого не было, да и судя по звукам, тоже никто не бродил. Скорее всего, учителя и воспитательницы еще не легли спать, следили за малышней и всеми подряд. Так что он без проблем встал, прижался к двери, закрыл глаза и прикоснулся пальцами к скважине с такой нежностью, с какой профессиональный бабник лезет в кружевные трусы очередной жертвы. Он почувствовал все механизмы замка, вдохнул и провел пальцем снизу вверх, повернул его вправо, очертил круг. Механизм задвигался, металлический блок, спрятанный в двери, выдвинулся через три оборота окончательно, и дверь радостно открылась. Выйти в коридор, прижаться к двери спиной и незаметно ее закрыть тем же методом ничего не стоило, а уж сбежал Рудольф и того быстрее, чуть не слетев по лестнице.

Анжело тем временем так и сидел в библиотеке, выгнув бровь и округлив глаза, таращась на экран. Информации о группе «Ванильная галактика» он не очень удивился, но вот внезапно подробная информация о бас-гитаристе с редким валлийским именем «Гаррет» уже посеяла сомнения в его мыслях. Изменения внешности в обратном порядке, соответствующем хронологии событий того времени, его тоже заинтересовали. Чем раньше была сделана заметка, было записано интервью, снято видео или сделана фотография, тем интереснее казался этот гитарист. То есть, чем он был младше, тем он Анжело больше нравился. У Мэлоуна даже пронеслась в голове мысль: «Вот ему популярность мозги запудрила…» Популярность этого парня испортила, заметно было по манере вести себя, которая менялась со временем, вплоть до самого распада группы, ухода из нее Гаррета и его самоубийства… В СТРЭТХОЛЛАНЕ. На этом месте у Анжело отвисла челюсть. Гитарист был из Стрэтхоллана, да и вся группа была оттуда, включая бабоподобного солиста. Мэлоун послушал почти все песни, по крайней мере, все популярные, которые исполнял именно он, и поразился странному контрасту голоса с внешностью. Если к двадцати годам образ Гаррета создал продюсер, заставив измениться, выкраситься в черный и носить гламурные шмотки, и внешность стала совпадать с голосом, то когда группа только появилась на сцене под руководством этого человека, Гаррет убивал. Он был таким ярким и непохожим ни на кого, что зубы сводило. Чувственные губы, которые казались ненастоящими, узкие, хитрющие глаза, темно-русые волосы, расчесанные на ровный пробор и без челки. Все это предполагало нежный или хотя бы слащавый голос, но у него он был хриплый, скрипучий, низкий и мерзкий, как у любого злодея из фильма Тарантино.

У Анжело начало рябить в глазах от видео и фотографий, он вышел на сайт музыкального конкурса среди интернатов, нашел нужный год и, едва прокрутив страницу вниз, обнаружил там заметку о победителях из Стрэтхоллана. Это была первая победа Стрэтхоллана в конкурсе, с тех пор они никогда не проигрывали, «Ванильная Галактика», укравшая репертуар у популярной группы, положила начало белой полосе в жизни интерната. И Анжело, вглядывавшийся во всех участников группы, безошибочно узнал их. Рыжий ударник, здоровый клавишник, смазливый и «крутой» солист… И бас-гитарист, конечно, мокрый, как мышь, упахавшийся на первом в жизни концерте. С волос явно капало тогда, они потемнели, пара прядей упала на лицо, подведенные карандашом глаза поплыли, зато сверкали такой радостью, что энергия от фотографии неслась прямо на сидевшего перед экраном Мэлоуна. Сползающие штаны вечно модной военной расцветки, болтающиеся на бедрах подтяжки, куча маек, феньки на руках и шее, неестественный, косметический блеск рук и груди, видной в вырезах маек.

Только бабоподобного Энферни там не было, и Анжело это очень нравилось.

Он нашел еще много чего в последующих интервью, когда Гаррет стал раскованнее, а не таким милым и естественным, каким был на той фотографии. Он любил гранатовый сок, он ненавидел пончики, он терпеть не мог женоненавистников и был за эмансипацию, он любил закаты и ненавидел рассветы, терпеть не мог просыпаться рано, плохо учился по его словам, но очень старался, потому что был упертым по сути и вообще львом, родившимся в теплую, угасающую пору. Знак Зодиака заставил Анжело шустро найти статью обо всех особенностях восходящих львов, покопаться в пристрастиях, обнаружить, что совпадение их знаков все же имеет место быть… Ну, а еще он выяснил, что у Гаррета самыми чувствительными частями тела были плечи и спина. Львы возбуждались даже от массажа, если верить астрологам. Анжело в эту глупость верил, так что решил проверить, ЭТО его убедило бы даже сильнее, чем вопрос к Эштону: «А ты любишь гранатовый сок? А пончики?»

Эрогенная зона такого расположения радовала больше, чем если бы она оказалась где-то на лодыжке. Добраться до лодыжки сложнее, чем до спины или плеч.

Но Анжело уже и так поверил, ведь от фонаря такое не выдумать, Эйприл не мог просто с потолка взять и вспомнить о гитаристе давно распавшейся группы, как бы он ни был обижен на Анжело и своего теперь экс-бойфренда. Он не просто пальцем в небо ткнул, но Мэлоун готов был проверить. И он уже влюбился. Теперь – точно. Голос, внешность, все это так совпадало с характером «Крофта», которого он знал… Что теперь Анжело стало ясно, отчего порой слащавый блондин вел себя, как мрачный, нахальный и иногда хамоватый «не-блондин». Все замашки и привычки «Эштона» смотрелись странно у Крофта. Но стоило подумать и представить это все на парне, которого Анжело видел на экране, все было гармонично и идеально. Неужели переселение душ существует? Он живет в одной комнате с давно умершим человеком? Боже, он сегодня ночью СПАЛ В ОБНИМКУ с мертвецом?! С ума спятить. И ему плевать было, куда делся настоящий Эштон Крофт, чье тело жило рядом с ним, убил его Гаррет или нет, как это получилось… Анжело хотелось, чтобы это был именно он, такой, каким был раньше, такой, каким он понравился. Его характер и тело, а главное – его голос. Наверное, такой голос и такие глаза заставили бы даже Анжело поменять ориентацию. Черт с Эйприлом, плевать на все, он ВЛЮБИЛСЯ, он очень хочет повыделываться, хотя бы потрогать того, кто ему понравился. Человек может влюбиться даже в фотографию, это факт, и трудно не влюбиться в человека, когда знаешь, что он рядом с тобой, что его характер уже тебе понравился, но у него просто проблема и растерянность. Анжело уверен был, что Гаррет вел бы себя иначе, будь он собой, а не запертым в чужом теле. Это было жутко и круто одновременно. И он подумал, что Эйприл просто не способен был этого оценить, Мэлоун не задумывался о том, откуда Кле все знал. Он не подозревал, что Эйприл тоже любил именно ту внешность, то тело и то лицо, тот голос. Хотя, Гаррет, которого любил Эйприл, и Гаррет, на которого запал, капая слюной, Анжело, были разными людьми. По крайней мере, внешне. Анжело куда больше нравилась естественность, а Эйприла привлекал блеск и шик созданного продюсером образа. И характер Гаррета он действительно терпел, стараясь укротить его, подчинить своими уловками, гордостью. Но не вышло.

- Что ты тут делаешь так поздно? – уточнили слащаво из-за спины, и Анжело чуть не отхватил паралич, быстро закрыл все «левые» страницы, стер историю и вытащил флэшку.

- Порно смотрю, - улыбнулся он, обернувшись. Точнее, лишь оглянувшись через плечо, покосившись на «Крофта». Теперь его присутствие вводило в ступор. – А ты меня что, искал?

- О, да, - Гаррет хмыкнул. – Зашел предупредить, что сейчас Магда сюда явится. И тебе лучше побыстрее стереть всю порнуху, которую ты успел просмотреть.

- Я уже, - заверил Анжело с сарказмом.

- Что на флэшке?

- Проект.

- По какому?

- По географии, - не моргнув, соврал Анжело. И Гаррет не поверил, но придраться не смог, учительница географии, насколько знали все и особенно Гвен, была стервой той еще. Она могла задать проект одному из всего класса. – Ладно, пошли, - он встал, убрал оставшееся доказательство в карман и пошел на выход, но чья-то рука недвусмысленно притянула его ближе за пояс. Анжело вырываться не стал, представив, что это тот русоволосый парень, тот Гаррет, каким он был в оригинале. Просто кайф…

- Странно для «не гомика» обниматься с мужиками, - заметил сладкий голос, и фантазия сдулась, реальность вернулась. Анжело посмотрел на него, подняв голову и усмехнувшись.

- Да я тебя просто использую, не обольщайся. У тебя характер чем-то похож на человека, который мне нравится.

- А Оуэн чем плох?

- А у него характер, как у тряпки. Может, он и умеет взрываться, но я этого не вижу. А вот у тебя он даже подозрительно совпадает с тем характером, который мне нужен. Правда внешность не очень, но ладно.

- А где тот, на кого я похож?

- В гробу лежит, - легкомысленно фыркнул Мэлоун. Гаррет вздрогнул мысленно, но не подал вида.

- Еще один, - постарался он сделать интонацию кретина. – Кле тоже страдал по покойнику.

- Поэтому у вас ничего не вышло?

- Да, типа того. И насколько я понял, на его характер мой тоже был похож. Только вот, как ты сказал, «внешность не очень». Не похож.

- Печально. Ну да на безрыбье и рак – рыба, - Анжело хамил, не захлопываясь, так что хотелось одного из двух – убить его и убить его больно. – Кле важна внешность, потому что он жутко тащится по мужикам и страдает по своей заднице так, как если бы был девственницей и страдал по своей невинности. А мне-то плевать, у меня платоническая любовь. Мне достаточно только общения с похожим на Него человеком.

- Да ладно? А что со внешностью?

- Что с ней?

- Если вдруг он появится? Оп, и появился?

- Воскреснет? Маловероятно, - Анжело хмыкнул, хотя внутри у него все стыло от ужаса. Когда мертвец в живом теле говорил о собственном воскрешении, это заставляло задуматься о многих вещах.

- Ну, а вдруг? Вот взял и появился тут. И характер, который тебе нужен, и внешность… Что, резко перестанешь быть «нормальным» и дашь ему?

- Запросто. Я уже не совсем нормальный, раз запал на него, где бы он ни был. Я его по фотографиям знаю.

- Откуда тогда ты знаешь характер?

- Мне кажется, что он такой же, как у тебя. По крайней мере, ему бы он подошел, - выкрутился Анжело.

- И что, не станешь потом страдать, как Эйприл, по своей заднице, выделываться? Все вы одинаковые. Говорить каждый может, а вот завтра он тут появляется и все, сразу «Ну я не знаю…»

- Да иди ты, - Анжело толкнул его в плечо и пошел вперед. Но не выдержал, повернулся и стал шагать задом наперед. – Если он тут появится, я ему дам запросто. Главное – как попросит. Попросит круто – сразу дам, без вопросов. А если уныло, как Оуэн, то фигу ему с маслом.

- Это больно, - заметил Гаррет.

- С ним – пофиг.

- Что, такой красавчик?

- По крайней мере, мне нравится. Мы чем-то похожи. Глазами, наверное, - Анжело хмыкнул, прищурился и снова открыл глаза широко. – Когда двое в паре похожи друг на друга внешне, это очень хорошо, они надолго вместе зависнут. Знаешь, почему? Потому что каждый человек себя обожает, а если он видит в своем любовнике или любовнице знакомые черты, он любит его сильнее.

Гаррет начал потихоньку сходить с ума. У того покойника характер, как у него. Это ладно. У того покойника глаза узкие и карие, как у Анжело, но и как у него тоже! Это уже странно.

- И что, только за глаза он тебе нравится?

- Нет, он весь клевый. Особенно голос. Не спрашивай, откуда я знаю его голос, слышал и все, - Мэлоун хихикнул мерзопакостно. – И было бы клево, наверное, не выкаблучиваться, как Кле, а сразу раз и все. Это круто. Это просто… Ну, один раз за всю жизнь такое бывает, так что лучше познавать все в процессе, а не на теории.

- Смело, - согласился Гаррет. – Но это уже не любовь, это похоть, деточка.

- Значит, в тебе я платонически люблю его характер, а появись здесь вдруг он сам, я бы похотливо хотел под него лечь. Все просто,  - заключил Анжело и открыл дверь спальни.

- А если бы вдруг… - начал Гаррет, но не стал договаривать. – А ладно, ничего.

- Нет, скажи, - Мэлоун прищурился.

- А если бы тебе сказали, что он действительно жив, только в другом теле?

- Это было бы то же самое, что ты. Характер его, то есть, ты – практически он. Но тело-то чужое. Я бы такого не захотел. Ну, это же не он, а спать с каким-то левым мужиком не айс, не говоря уже о том, что это МУЖИК. Он – единственный, наверное, с кем бы я смог. А так – ни за что на свете. Да я думаю, ему тоже было бы неприятно, если бы я, любя его, спал бы с кем-то левым. Все логично.

«Конец света, это действительно он», - подумал Анжело, чувствуя, как сердце замирает от ужаса и восторга. Гаррет спалился своими репликами и вопросами, нормальный человек не стал бы так говорить.

А Гаррет подумал, что Мэлоун прав. Как бы он ни хотел Эйприла все это время, он не смог бы любить его дальше. Переспи Кле не с Лукасом, а все-таки с ним, Гаррет все равно бы наорал на него и обиделся, ведь это была измена. Он спал бы с Эштоном, а не с ним. В общем, ситуация безвыходная, Гаррет не мог воспринимать тело, в котором жил, как свое собственное. И тут нарисовался резкий и странный Мэлоун, который, кажется, понятия не имел обо всей правде, но был влюблен в…

«Да быть того не может», - Гаррет мысленно махнул рукой и хотел следом за «капитаном» войти в спальню, но его снесли и схватили за руку.

- Ты пойдешь со мной, - сообщил Нэнэ, искавший его уже и в библиотеке, откуда они только что ушли, и по всему интернату.

- Даже не собираюсь, - нахально ответил «Эштон», и Анжело, смотревший на это все из открытой двери, как бы стоя перед зеркалом, снова убедился. Обычный старшеклассник не станет так разговаривать с директором, но если посчитать, то настоящий Гаррет старше их директора. Неудивительно, что он так с ним разговаривает.

- Да, собираешься.

- Нет, не собираюсь.

- Собираешься, - рявкнул Нэнэ, стиснул его запястье одной рукой так, что вены проступили, и Гаррет опешил. Такой силы он от грациозного Сомори точно не ждал, несмотря на все фокусы, увиденные на репетиции.

- Ладно, собираюсь.

Нэнэ наклонился к нему слегка и шепнул в ухо.

- Одри уже сидит и ждет, так что не выпендривайся. У тебя есть отличный шанс обменять это живое тело на твое, давно сгнившее.

- Мне как-то не импонирует гулять по интернату, рассыпаясь на червей и трупоедов, - заметил Гаррет, представив, что свежий Крофт каким-то образом телепортируется в его гроб на кладбище Толлум-Тауна, а истлевшее тело настоящего Андерсена обретет жизнь и его душу.

- Да нет же. Оно воскреснет, будет живым, как раньше.

- Очень живым? – с сомнением уточнил Гаррет, задумавшись о том, что даже если скелет вдруг обрастет плотью и всем, чем нужно, вряд ли он сможет резво шевелиться.

- Посмотрим, как получится.

- Они спалят, кто я, ты с ума сошел? Или собираешься исключить меня с концами и оставить на произвол судьбы?

- Твоему трупу тридцать один год, если его оживить, ему будет двадцать один, насколько я помню. Уж как-нибудь разберешься.

- У тебя температура, - ругался Гаррет, уже спускаясь за ним по лестнице. – Меня давно похоронили, но все, кто хоронил, живы, идиот! Они же меня узнают, как два пальца об асфальт!

- Тогда придумаем что-нибудь. Есть идеи?

- С чего ты вообще взял, что это возможно? – Гаррет не мог понять. – Я только что об этом говорил с Мэлоуном, но я просто придуривался, это так, из разряда несбыточных фантазий. Ты что, телепат?

- Нет, но с вашей с Одри смертью разберусь.

- Некромант?.. – Гаррет нервно хихикнул.

- Вроде того, - Нэнэ тоже хмыкнул. Звучало смешно и фантастически, но это было правдой. И ему очень хотелось подарить двоим идиотам настоящий второй шанс безо всяких «но».

- Что тогда делать с этими двумя? Крофтом и Брикстоуном?

- Им давно пора в могилу, пусть успокоятся, а то небось бесятся там, где они теперь. Их тела тут гуляют, а они сами в раю. Или еще где, - Нэнэ открыл дверь кабинета и впустил его, как швейцар.

- Уже поздно, что вообще все подумают? – уточнил Одри, сидевший в кресле и пытавшийся успокоиться. По телу носились мурашки от предвкушения. Если шанс был один на миллион, он все равно был.

- Что вы что-то натворили, и я вам трахаю мозги, - пожал плечами Нэнэ и сел на край своего стола, чтобы быть поближе, а не восседать в кресле, как на троне. – Значит так. Если получится, то можно будет как-то все поменять.

- Воскресить труп невозможно, - уперся Гаррет в свою тему.

- Я и не буду воскрешать. Я просто поменяю внешность. Живое приобретет вид давно умершего, а давно сгнившее приобретет этот вид. Суть от этого не изменится. Это как облить искусственную елку ароматизаторами, настоящей она от этого не станет.

- То есть, мы будем Оуэном и Эштоном с нашей старой внешностью? – было видно, что Одри эта идея не нравилась.

- Я не так выразился, - вздохнул Нэнэ. – Если коротко, то получилось так, что можно снять все, что произошло, можно отмотать назад одну конкретную деталь, хотя остальные останутся прежними. Типа того, - он согнулся, закрыл лицо руками и снова представил, что ни одной операции не было. И стоило ему поднять голову, убрать ладони, как Гаррет невольно шатнулся назад.

- Ну ты и страшилище! В смысле, извини, вырвалось, - он оправдался.

- Не то чтобы страшилище… Но в кино тебя играть взяли бы точно, - согласился Одри, продолжая на него таращиться. И только потом оба поняли, что случилось.

- То есть, как это?!

- Это так, будто ни одной операции не было. От этого же ничего не меняется. Это я, как всегда. Сейчас выйду в таком виде, и Магда умрет от инфаркта, - пояснил Нэнэ, снова с нажимом проводя по лицу и будто натягивая белую, безупречную маску. – Если в основе есть жизнь и смерть, можно придать им любой вид. Если ты мертв, - он уставился на Гаррета. – Но сейчас имеешь ЛЮБОЕ тело, которое живо, может двигаться и говорить, то можно отдать эту жизнь любому телу. Даже твоему настоящему, оно просто снова окажется здесь, а не в гробу, обрастет плотью, наполнится кровью и все такое. А тело Эштона заберет твою смерть. Оно будет дважды мертво, Эштон же уже умер.

- Труп в квадрате, - кивнул Гаррет. – Я понял, от этого никто ничего не теряет.

- И так же с тобой, - Нэнэ посмотрел на Одри. – Или ты не хочешь? Тебе так приятнее?

- Мне все равно.

- А мне нет, - Гаррет вылез вперед, как обычно. – Я хочу. БЕЗУМНО хочу. Но не таким, как перед смертью, а таким, как в восемнадцать. Тогда я хотя бы смогу быть здесь, с вами. И меня никто не узнает за пределами, если в город поехать.

- Только вот Магда узнает, - мрачно напомнил Нэнэ, вздохнув и пытаясь как-то это решить.

- Ей придется поверить в сверхъестественное. Она же католичка, опомнись, - Гаррет хмыкнул. – Она верит в чудеса воскрешения.

- И она так рыдала, когда тебя хоронили, что точно обрадуется, - согласился Нэнэ.

- Если ее удар не хватит, конечно.

- Это да.

- А что ты скажешь всем? Куда делись Эштон с Оуэном?

- В Торнтмон перевелись. Типа, так получилось. Это легко, я вообще никому ничего не должен объяснять, я директор, а они ученики. Какого черта я буду оправдываться? А вы – новенькие. Вам же легко будет всех заткнуть, если что, правда?

- Это точно, - Гаррет с Одри переглянулись.

- А я никогда не видел тебя восемнадцатилетним, - вспомнил Боргес.

- Я тоже, - Нэнэ кивнул. – Так что уж постараешься вспомнить себя таким, каким был тогда, чтобы все получилось.

- Без проблем, - заверил Гаррет.

- А ты чего такой радостный? Тебе же точно снова придется терпеть это «новенький» и все такое, - напомнил Нэнэ не особо жизнерадостно. Он ненавидел вливаться в новый коллектив.

- Мне плевать, - заверил его Гаррет. – Это раньше мне было не все равно, что обо мне подумают. А теперь у меня есть цель.

- И как ее зовут? Фамилия не на «К» начинается? – ехидно уточнил Одри.

- Нет. Тебе вообще вряд ли понравится ее фамилия, - «успокоил» его Гаррет. – Она начинается на «М».

- Забирай, не жалко, - Одри отмахнулся.

- Да ты тоже не стесняйся, Кле весь твой.

- Но если ты вернешься, почему вам не быть вместе? Проблема же была только с телом? – Одри просто не понимал.

- Проблема не в теле, а во мне. Чтобы меня удержать, не надо было придумывать адские планы и заставлять меня ревновать и все такое. Надо было быть собой. А если он настоящий не может меня удержать, значит, это не судьба. Ты сам так говорил, - он поймал Одри на пафосных словах о судьбе, и тот не смог возразить.

- А Анжело что, может?

- Нет, но он пообещал, что даст некому покойнику с глазами, как у него, и характером, как у меня, если этот покойник вдруг появится здесь.

- И ты решил, что это ты? – Боргес поднял брови Брикстоуна. Нэнэ на него посмотрел исподлобья, усмехаясь, потом покосился на Гаррета.

- А что, ты знаешь еще кого-то, кто подпадает под описание?

- Пока нет.

- Мне жутко хочется поставить его перед фактом и напомнить об этом обещании. В конце концов, он даже лучше, чем Эйприл.

- Как вообще можно сравнивать людей. Как ты можешь говорить о нем, как будто ты его не любил?

- Он же предал меня! – возмутился Гаррет. – О предателях либо плохо, либо ничего! Даже нет, не так. Либо плохо, либо очень плохо!

- А ты любишь предавать сам, - заметил Нэнэ ядовито. – Так что Анжело тебе подходит больше.

- Нет, он не напрягает просто, не строит глобальных планов. Он не такая бытовая зануда, как ты, к примеру, - Гаррет посмотрел на «Оуэна». – Ты такой унылый, что я понимаю, зачем ты кололся. Тебе просто осточертел ты сам, вот и пытался развлечься.

- Как только я окажусь в собственном теле, я ширнусь водкой, обещаю тебе, - заверил Одри.

- Люди не меняются, - отметил вслух для себя Нэнэ, ни к кому особо не обращаясь. – Ты же обещал, что больше не будешь?

- Я обещал, что не буду портить тело Оуэна. А свое мне не жалко, оно привыкшее. И это не наркотик, это просто водка. Да и вообще, с сувенирными бутылочками можно таким способом протянуть целый месяц, если каждый день понемногу в вену колоть.

- Избавь от подробностей, это мерзко, - передернулся Нэнэ. – Ненавидел твою страсть к ширеву еще тогда.

- А я думал, ты от меня был в экстазе.

- Я был в экстазе от того, что ты был от меня в экстазе.

- Мэлоун такой же, - закатил глаза Одри.

- А у нас с тобой ничего не получилось, - напомнил Нэнэ Гаррету. – А раз мы с Мэлоуном похожи, а у нас с тобой не вышло, значит у вас с ним не выйдет.

- Я изменился, десять лет прошло. Так что посмотрим, - отшил его Гаррет сразу. – И когда ты сделаешь это?

- Завтра. За обедом я скажу о вашем отъезде, все отправятся в город, а мы с Фицбергером останемся здесь, у нас планы. Ну, и вы тоже останетесь. И вы теоретически уедете, пока никого нет, а на самом деле я попробую все поменять. И когда все вернутся, здесь уже будете вы, и за ужином я вас представлю, все просто.

- А если ничего не выйдет, то что? Куда мы денемся? – Одри любил перестраховываться, это иногда шло в разрез с его пристрастиями, но так или иначе, имело место быть.

Нэнэ задумался, кусая губы.

- Тогда, значит, вы просто не поедете. Сразу не заметят, только потом дойдет, что вас в автобусе нет. И я попробую, а если не получится, ничего не изменится. Но если вдруг выйдет, то за обедом просто скажу, что вы уехали, а не сказали ничего, чтобы не расстраивать и не устраивать сцен прощания. А вы – новенькие, якобы.

- Это мне нравится больше, - с некоторым облегчением вздохнул Одри. – Можно идти?

- Да, идите. Я еще подумаю. Кстати, где Рудольф?

- Он в спальне, я видел, когда ты меня утащил, - Гаррет поднял брови Эштона удивленно. – А что?

- Нет, ничего. Идите, - Нэнэ хмыкнул. Так и знал, что каким-то образом Рудольф из его комнаты сбежит.

* * *

Тео напряженно вглядывался в одеяло, завесившее дальнюю нижнюю полку. Оно было прикреплено так же, как когда-то давно Гаррет закрыл свою кровать от взглядов всей команды, чтобы помучить Сэнди. Широкий край был придавлен матрасом Лукаса, делавшего вид, что его совершенно не интересует происходящее под его полкой, а само одеяло завешивало все. Но Тео, Диего, Фрэнсис, мечтавший о завтрашней фотосессии, и Эйприл, злорадствующий по поводу Анжело, видели, что за одеялом включена лампочка над подушкой. В общем, «тезки» устроились с комфортом.

- Это эксгибиционизм, - заметил Гвен.

- Нет, никто же не видит.

- Но они же там есть, - шепотом упорствовал Деорса. – И уже поздно, а завтра уроки, никто же их не отменял.

- Желание, - напомнил Глен.

- Ты не говорил, какое.

- Ну, ты догадайся.

- Очень смешно, - Гвен вздохнул, вытянулся на его полке, не обращая внимания на сидящего рядом хозяина этой полки, протянул руку и щелкнул выключателем лампочки над головой. «Комната» погрузилась в темноту.

- Вот уж не думал, что тебе стыдно со светом.

- Мне стыдно со светом, когда с тобой, - отозвалась темнота, и Сезанна пробрала нервная дрожь. Опять начиналось, он не мог прикоснуться. Он хотел довести до изнеможения, так чтобы у Гвена не осталось сил подняться и пошевелиться вообще, но в то же время боялся причинить боль. И он так хотел делать все нежно, что не знал, с чего начать.

- Кстати, мне интересно уже давно. Что ты подумал обо мне, когда в первый раз увидел?

- Ты правда хочешь это знать?

- Если неприятно, хоть буду в курсе, каким было первое впечатление.

- Нет, не то чтобы неприятное… Но я не буду говорить.

Гвен рассматривал верхнюю полку, хоть и не видел ее в темноте, и тут почувствовал, что между  его согнутых ног вклинился Глен. Он просто сидел, поджав пятки, держа ладонями квадратные коленки Гвена. И этого уже было достаточно, чтобы дрожать от желания. Хорошо, что в темноте ничего не было видно.

- Да говори, какая теперь разница?

- Есть разница, - обиделся Гвен, но с улыбкой. – Не могу привыкнуть…

- Скорее поверить, - вздохнул Глен очень недовольным тоном, так что стало не по себе. – Ты не веришь, что я не пойду ржать потом и хвастаться всем, да?

- Нет, я…

- Да я вижу, что так. Ты думаешь, что я издеваюсь.

- Да не думаю. Просто я неудачник, у меня не может быть все хорошо.

- А у тебя не все хорошо. Я не мечта.

- Это ты так думаешь, - выпалил Гвен и сам понял, что как-то так внезапно сделал комплимент. – Когда я тебя увидел, я сначала подумал, что ты намного красивее, чем я, и что Диего нашел себе просто обалденного парня. Потом я подумал, что ты в нем нашел, если ты такой красивый. А потом опомнился и начал хамить. Ты доволен?

- Теперь я хотя бы знаю правду, - Глен не стал показывать, как ему эта правда понравилась.

- А я вот, например, не хочу знать, что ты подумал тогда обо мне. Ничего хорошего, это точно.

- Ну, это так, - Сезанн не стал отрицать, он наклонился вперед, левой рукой упираясь в стену, а правую опустив Гвену на живот. Голос стал еще тише и проникновеннее. – Я подумал, что ты о-о-о-очень самовлюбленный и пошлый. И что ты вообще не имеешь права зваться парнем.

- Ну спасибо, - Гвен хмыкнул, но выдох оказался так близко к щеке Глена, что того чуть не разбил инсульт. Он сам поверить не мог, что доступный всем и недоступный ему одному Деорса сейчас лежал под ним, на его кровати, в темноте, где их никто не видел, но могли услышать. Он был мягче, чем Жульен, нежнее, но в нужных местах жесткий, как и все парни.

- Но я тогда с первого взгляда понял, почему он с тобой встречался и не мог тебя забыть.

Гвен улыбнулся молча, но улыбка была слышна.

- Почему? – спросил он, хотя знал, что Глен все равно скажет. Или нет? Невозможно угадать, хоть убей.

- Потому что таких больше нет, - ответил Сезанн, губами прикоснувшись к его скуле, проведя по щеке и найдя губы. С этим ничто не могло сравниться, горькие от сигарет губы были слаще меда, мягче зефира.

Диего лежал на своей полке мрачнее тучи. Он ничего не слышал, но улавливал шепотки, неразличимые слова. И когда свет погас, и что-то начало шевелиться, его злорадство закончилось, началась зависть. Нет, не ревность, он не любил никого из них, и он не был альтруистом, не был за них рад. Он просто завидовал, что они действительно друг друга нашли. Кто бы мог подумать.

Гвену опять было страшно расслабиться и перестать думать о путях отступления, было страшно довериться человеку, который его обижал. Но уйти от Глена было равносильно самоубийству, ему этого точно не хотелось. Потихоньку Сезанн все же добивался желаемого – приятного страха, но любви по отношению к себе. А сам любил и ревновал до смерти.

- Ты не представляешь, как я хотел к тебе прикоснуться… - тон был загипнотизированный, как у одержимого, и это тоже немного пугало, но заколдовывало. Гвен такие слова готов был слушать сутками, особенно, от красавчика Сезанна.

- Ну так прикоснулся бы, - он улыбнулся, расслабляясь и чувствуя всю тяжесть прилегшего на него тела. Глен вдохнул запах его волос, рассыпавшихся по подушке, ткнувшись в них носом, большим пальцем провел по линии челюсти, по острому подбородку, делавшему круглую мордашку кукольной, кошачьей.

- Да ты всем, кроме меня, разрешал. Ты же от меня бегал, как будто я тебе что-то действительно мог сделать.

- А разве не мог?

- Ударить тебя я точно не мог. Только тогда, в первый и последний раз, но ты меня сам чуть по стене не размазал.

- Я вообще крутой, - согласился Гвен в шутку и задержал дыхание, когда по его нижней губе провели пальцем, только немного нажав.

- Хочется убить, чтобы только мне разрешал. Я ненормальный, да?

- Ты писал об этом в том письме, так что я привыкаю потихоньку, - улыбнулся Гвен. – Но все равно кажется, что не могу. Мне стыдно, хоть это и тупо.

- Это не тупо, - Глен улыбнулся, умирая от каждого миллиметра его тела. Это был извращенный фанатизм. Наверное, Сезанн оказался однолюбом, как лебедь.

- Я не знаю, что тебе после этого буду говорить. Как вообще вести себя с тобой. Пока мы просто рядом, на улице или где-то еще, это просто сложно, когда мы вот так, это очень сложно, но если совсем «вот так», я не представляю, что тогда делать. Мне будет стыдно. А если тебе не понравится?

- Мне понравится, я уверен. И я надеюсь, что тебе тоже.

Гвен неожиданно тихо засмеялся.

- Помнишь, как мистер Сомори с Рудольфом? Вот это по-настоящему круто. И больно, наверное. И уж точно стыдно.

- Да уж. Это было откуда-то отсюда вот сюда, - Глен коснулся своего солнечного сплетения и чуть нажал пальцами на солнечное сплетение Гвена.

- Жуть…

- Я думаю, «обычным» способом это делать приятнее.

- Я тоже, - Гвен улыбнулся. В конце концов, им было не понять «сверхъестественных штучек».

У Эйприла была депрессия. Он снова был один, ведь Лукасу он был совершенно не нужен, а сам Кле боялся привязываться к кому-то, вроде Одри. Он такой спокойный и верит в судьбу, что даже если они поругаются вдруг, он воспримет это, как знак, что «не судьба». И Эйприл так уныло лежал, свернувшись клубком, что его чуть не до слез довела высунувшаяся из-под висящего одеяла рука Глена. Гвен засмеялся откуда-то из-за «стены», Глен выронил его ошейник, снятый секунду назад. Псевдокожаный ремешок остался лежать на ковре.

«Слюнявые козлы…» - мысленно всхлипнул Кле, но не завидовал и не злился на самом деле, просто умилялся. Он хотел так же.

- Я до сих пор боюсь тебя целовать, - признался Гвен. – Ты тогда мне такого наговорил…

- И я еще триста раз извинюсь, - пообещал Глен. – И чтобы тебе не было так стремно, буду сам тебя целовать, - он усмехнулся.

- Мне не стремно, а страшно, - поправил Гвен.

- Тогда можешь не бояться, - Сезанн свою угрозу исполнил, снова прилип к горько-сладким губам, умер от удовольствия, чувствуя, что Гвен поддается, как глина рукам мастера. Он укладывается в ту позу, в которой удобно Глену, но не жертвует собой, ему тоже хорошо. Он способен сделать так, что наслаждаются оба. Он идеальный, что еще сказать.

Гвен поднялся, чуть выгнулся, помогая стащить с себя футболку, тряхнул волосами, поправляя их, будто в темноте было видно. Он вообще уже лежал без штанов, в одном белье, так что особо раздеваться не пришлось.

- Началось, - шепотом прокомментировал Тео, убирая книгу и опять таращась на одеяло с желанием видеть сквозь предметы. Лукас посмотрел на него и вздохнул. Да уж, Фон Фарте не исправить, испорчен до состояния невозврата.

- Один вопрос ради поднятия самооценки, - уточнил Глен.

- Конечно, - хмыкнул Гвен.

- Когда конкретно ты понял, что хочешь меня?

- А кто тебе сказал, что я хотел тебя?! – возмутился Деорса.

- А разве нет?! – Глен тоже «возмутился», и одного прикосновения чуть ниже пояса хватило, чтобы Гвен брыкнулся и чуть не взвизгнул, а потом захихикал мерзко.

- Ладно, сдаюсь. Где-то после третьего письма. Я как ни старался представлять кого-то другого, все равно хотелось, чтобы это был ты.

- И как ты это представлял себе?

- Примерно так же. Я вообще очень люблю делать это на кровати, а не стоя, не на матах в спортзале, все такое. Не люблю на самом деле такие места. А вот кровать… Я зануда, да?

- Нет, скорее эстет, - хмыкнул Глен. – И так правда удобнее. Мягче, теплее, все такое. Но с тобой по барабану, где и как, честное слово. За тебя можно душу продать и заниматься этим хоть на краю пропасти. Или на крыше несущегося без машиниста поезда.

- Отличная мысль, кстати, - Деорса задумался. – Поезд это интересно… Стой, подожди, - он уперся ладонями в плечи Глена. Тот уже тоже почти разделся, оставалась единственная деталь. А Гвен вдруг начал брыкаться, вытянул руки и заставил затормозить.

- Что?

- Пообещаешь мне кое-что?

Глен почему-то уверен был, что сейчас его попросят никогда не бросать, и он действительно готов был поклясться в этом. Он в самом деле был однолюбом и уверен был, что способен влюбиться до такого волнения и садизма только раз в жизни. Но Гвен попросил о другом.

- Что именно?

- Если ты захочешь мне изменить, обещай, что сделаешь это незаметно для меня, ладно? Ну, давай будем вместе всегда? Если я тебе надоем, ты можешь хоть с кем встречаться и спать, только так, чтобы я не узнал, хорошо? Чтобы ни он мне не сказал, ни она, если что, если тебе вдруг девчонки понравятся. И чтобы я сам не заподозрил, постарайся уж, ладно?

Глен опешил.

- Тебе будет не обидно, что я тебя разлюблю?

- Если я не буду об этом знать, то не обидно. Я просто не хочу, чтобы ты меня бросал, чтобы я вообще о чем-то узнал, чтобы было больно. Если я тебе сейчас поверю, то это всерьез и навсегда. Понимаешь? Я не шучу. Трахаться я могу с кем угодно, а любовью заниматься только с тем, кто поклянется, что никогда не заставит меня об этом жалеть. А то уговоришь, я поверю, все тебе открою и расскажу, а ты обманешь. Если обманешь, то незаметно, окей?

- Клянусь, - Глен поклялся честно и искренне. – Ты ни за что об этом не пожалеешь. Только вот вряд ли тебе понравится перспектива просидеть всю жизнь в доме и не общаться ни с кем, кроме меня. Даже по интернету и телефону, потому что моральная измена бывает.

- Ты с ума сошел, я же серьезно! – Гвен засмеялся.

- Да я на абсолютном серьезе.

- Ты что, закроешь меня дома? А деньги сами приползать будут?

- Заработаю столько, сколько ты захочешь.

- Мне будет одиноко, пока ты будешь зарабатывать.

- Ничего страшного, позвонишь мне.

- Только тебе?

- Я буду проверять все звонки и сверять счета за разговоры с балансом на телефоне. И денег тебе не дам, буду сам покупать все, что ты пожелаешь, чтобы не пришлось еще и чеки контролировать. И историю в интернете восстановлю по-любому, так что ты ничего не скроешь. Теперь ты все еще хочешь, чтобы я никогда тебя не бросил?

Гвен задумался.

- Ты еще и думаешь?! – Глен возмутился.

- Да ладно-ладно! Я согласен.

- Теперь можно?

- Теперь можно. Только молча, я умоляю тебя. Не люблю разговаривать во время этого.

- А я думал, что…

- Трахаться и разговаривать – это одно! А заниматься любовью надо молча!

- Ой, как все строго…

- Но я люблю много. Очень много. Очень-очень много. Ты сможешь? – Гвен все же не удержался, издевнулся.

- Я постараюсь, - Глен фыркнул и прижался к нему всем телом, чуть не застонал от этого ощущения, крупные ладони с длинными пальцами провели с нажимом по бокам, по крутым бедрам. Он зацепил резинку трусов и потянул их вниз, в этот раз Гвен решил больше не сопротивляться, сам принялся стаскивать с него единственную оставшуюся преграду. Красавчик Сезанн, кто бы мог подумать, что он влюбится в него до такой степени. Кто мог подумать, что неудачнику Деорсе так повезет, и его любовь будет взаимной до смерти. Он же не знал, что Глен считал его намного красивее всех, кого когда-либо видел. Он вообще был за нестандартность.

«Как не хочется завтра рано вставать. Вообще не хочется, чтобы ночь заканчивалась», - думал Гвен недовольно, но как обычно ничего нельзя было изменить. Все же, природа иногда портит все лучшие порывы.

- Ты чувствуешь? Чувствуешь?.. – Глен сгреб простыню, стиснул ее в кулаке и двинулся так осторожно, как только мог, хоть и хотелось растерзать.

- Не говори со мной! – напомнил в очередной раз Гвен, удивляясь, как это приятно было, когда его обнимали, прижимая к себе, а он только пропустил руки под локтями Глена и прикасался к его спине. Левую ногу он не просто согнул, она ступней упиралась в верхнюю полку, так что от каждого случайного пинка Лукас вздрагивал. Правую же ногу Деорса вытянул, и она была видна чуть ниже колена и до кончиков пальцев всем, кто был в комнате, высовываясь из-за одеяла у подножья кровати.

«Не может быть, не может этого быть, чтобы это был он, чтобы со мной, чтобы…» - у Глена слов не хватало, места в мыслях не осталось, все переполнилось таким восторгом и удовлетворением, что крышу сносило. И он-то точно чувствовал, удивляясь, как жарко и тесно было, каким живым и чувствительным оказался Гвен. Совсем не «потасканная девчонка», как он хотел его тогда оскорбить. Он всхлипнул и очень шумно вздохнул, так что Глен испугался и замер.

- Больно? – сразу спросил он, а Гвен помотал головой отрицательно. Правда в темноте не видно было, и Сезанн щелкнул выключателем, лампочка снова загорелась, и Гвен зажмурился. Но неясно было – это глазам было больно, отвыкшим от света, или ему так стыдно?

Диего проследил взглядом, как и Тео с Эйприлом, как и Фрэнсис, движение его ноги. Она убралась за занавес, Гвен вообще согнул ноги, привыкая, прижал их коленями к бокам Глена и совсем растаял. Сезанн просто поражался, каким мягким и нежным он стал, в него можно было вжаться, будто он пластилиновый. И Гвен обнимал его так сильно и крепко, что не только вырваться, вообще пошевелиться не представлялось возможным.

- Ты меня задушишь… - чуть хрипло сообщил Турмалин, продолжая прижимать его к себе, обнимать и стискивать до боли. Победа была у него чуть ли не в глазах, наконец-то он добился доступного всем, кроме него, Деорсу. Это невероятно – добиться доступного человека, получить от него не просто тело, а душу. Для Глена это было так же, как для Нэнэ – проникнуть в душу Рудольфа, только еще сильнее, острее, приятнее, как ему казалось.

- М-м-м… Мне очень хорошо, - сообщил ему Гвен, начиная всхлипывать и шмыгать носом, сорванно дышать. Глену разум перекрыло, когда он увидел слезы.

- Почему ты тогда плачешь?.. – растерялся он и даже испугался, приподнявшись на вытянутых руках, но Гвен притянул его обратно, прижал к себе и обхватил ногами крепче, так что Глен невольно застонал.

- Потому что мне очень хорошо, балда, - улыбнулся сквозь слезы Деорса, повторил это снова. Как объяснить прямолинейному Сезанну, что слезы счастья тоже бывают?

Глен начал понимать, пошевелился неуверенно, не встретил сопротивления и понял, что Гвену действительно приятно. А уж как ему самому было хорошо – не передать, горло сжималось, слова застревали.

Эйприл побагровел так, как не покраснел даже Фрэнсис, вслушиваясь невольно в эти охи-вздохи. Да Глен-то, оказывается, герой любовник… Ни Лукас, ни Тео не могли заставить Деорсу так себя вести. Нет, он стонал фальшиво, конечно, чтобы парням было приятно, но так искренне – никогда. И Диего тоже это знал. Под ним Гвен никогда не вскрикивал внезапно, охнув при этом и сразу замолчав от стыда. Шорох простыни выбешивал Кле хуже всего, потому что отчетливо представлялось каждое движение, каждый толчок, выражение лица Гвена и даже выражение лица Глена. У Деорсы – одухотворенно болезненное, а у Сезанна – сосредоточенно хмурое.

Гвен прижался, как коала к ветке, пальцы уже скользили по влажной спине Глена, а эмоции перехлестывали совсем через край. Глен свесил голову бессильно, сосредоточившись только на движениях и откликах чужого тела на эти движения, на той готовности, с которой  Гвен подавался к нему снова, стоило отстраниться. Волосы щекотали Гвену плечо, но он потянулся к Глену, выпутал одну руку и притянул его за шею к себе ближе, принялся целовать, выражать свое настоящее удовольствие так, как мог. Сезанн чуть не замурлыкал, чувствуя эти влажные поцелуи, прикосновения мягких губ к щеке, к скуле, к челюсти, скользящее касание по губам, по подбородку. В этот момент Гвен уже как-то не думал, что потом ему будет стыдно.

Глен подвинулся еще удобнее, вжался до боли и подхватил ногу Гвена еще удобнее, пальцы больно вжались в бедро, так что синяки точно должны были остаться. Глену хотелось трогать его всего и сразу, гладить, сжимать и даже пару раз ущипнуть неожиданно, чтобы ойкнул.

- Тебе хорошо?.. – уточнил он дотошно, хмуро, со строгой интонацией, так что ответить «Нет» было бы даже страшно. И он при этом еще успевал дышать жарко в шею, изогнувшись, втиснувшись так, что пространства между телами уже совсем не было, целовать под ухом и прикусывать немного, не до крови, но до кровавых следов.

- Очень… Очень хорошо… - ответил Гвен абсолютно искренне, даже не думая солгать, вцепившись в его плечо и уткнувшись в него носом. На последних секундах и резких движениях он все-таки не удержался, начал стонать совсем уж громко, хоть и пытался сдержаться. И уже не просто уткнулся носом в плечо, он сначала запрокинул голову, долго мучился от переизбытка эмоций и ощущений, а потом прикусил так удачно подставленное плечо. Глен зажмурился от судорог, сводящих все тело, поморщился от острой боли в плече, но больше ничего не сделал.

Эйприл, продолжавший за этим наблюдать, аж дернулся, когда из-под одеяла высунулась снова рука Глена, нащупала лежавший на ковре ошейник и опять втянулась обратно.

- Ой, спасибо, - выдохнул, еще только пытаясь отдышаться, Гвен.

- Ты же без него не можешь, - тоже запыхавшимся голосом сострил Глен. Деорса приподнял голову, выгнул шею, чтобы можно было продеть ремешок, что Сезанн и сделал, а потом принялся застегивать ошейник на его шее. И они оба как-то уловили, что это было не просто одолжение, вроде «подать нужную вещь». Глен даже хмыкнул, когда застегнул.

- Я к нему теперь поводок куплю и пристегну. И ты будешь на нем ходить, не отходить на меня даже на метр.

Гвен не ответил, он просто с улыбкой закрыл глаз и ткнулся носом ему сначала в щеку, а потом в шею. Глен не ожидал, но это ему понравилось еще больше, чем остроумный ответ, которого он ждал. Гвен непредсказуемый, что поделать. И ничего не может быть лучше, чем искренняя нежность от него.



Просмотров: 6803 | Вверх | Комментарии (103)
Помочь проекту

Код баннера




Код баннера




Код баннера
SiteMap generator