Гетерохромия

Дата публикации: 17 Окт, 2011
Название: Гетерохромия
Автор(ы): Reqiuem
Жанр: Ангст, Гет, Мистика, Songfic
Рейтинг: R
Размер: Мини
Статус: Закончено
Описание: Каждое утро, открывая глаза, он видит ее красивое лицо и такие грустные глаза. Только он мог ее видеть, видеть свое чувство, воплощенное в женском образе. Печаль ее имя. Наверное, самое красивое чувство из всех. Дэниэл никогда не придавал значения своим видениям, это было частью его жизни: видеть томный взгляд Страсти или ощущать холодное дыхание Страха. Все это являлось его вдохновением, которым он делился через музыку. Однако вторая сторона этой монеты скрыта в тени его снов. Дэниэл не помнил ни один из них... но ведь нельзя отдавать, предварительно не взяв...
Страниц: 1

* * *

 Еще одно утро. Утро, когда первые лучи солнца касаются дрожащих век, просачиваются сквозь кожу и рассеивают иллюзии, столь тонко сотканные мозгом. Сны могут жить лишь во тьме, свет же рушит все, это была его первая мысль после пробуждения. Дэниэл облизал губы и тихо выругался, ощутив медный вкус на языке. Снова его зубы терзали нижнюю губу, пока она не сдалась и не пустила кровь. И снова это случилось, пока Дэниэл спал. Как-то он обратился к доктору, сказав, что ему надоело просыпаться с покусанной губой, надоело чувствовать свою кровь во рту, на что доктор ответил: «Некоторые, в вашем же возрасте, просыпаются под запах собственной мочи или дерьма, представьте какого им, или их мужьям или женам?.. Вставьте себе кляп, и через пару недель все пройдет, а теперь не задерживайте людей, которым действительно нужна помощь».

Дэниэл вытер пот с лица, повернулся спиной к солнцу, но так и не открыл глаза. Он всегда просыпался с противным чувством в животе, словно часть его медленно гниет, словно часть души превращается в морщинистый переспелый плод, который поедают черви.

Дэниэл ненавидел это утро, ненавидел рассвет, и особенно противное ощущение, когда зарождается что-то новое. Новый день, новые мысли. Ночь была его идеалом, его любовью. Именно во тьме рождается то, что прячет свет. В ней рождается красота бледных лиц и пустынных улиц, ярких рекламных вывесок и черных парков, освещаемых луной. Свет же оголяет все, он пытается заставить любить все недостатки, пытается превратить все уродство этого мира в искусство.

Дэниэл поморщился, зная, что открыть глаза все же придется. И рядом вновь будет она… Она приходит каждое утро, ждет пока он поднимет веки, а после ее губы расплываются в улыбке, от которой хочется плакать.

Печаль ее имя.

Дэниэл часто представлял собственные чувства в образе девушек. Печаль являлась, наверное, самой красивой. С волнистыми сиреневыми волосами, с глазами цвета аметиста, которые всегда блестели от слез, а улыбка была настолько горькой, и настолько прекрасной, что при ее виде сердце сжималось и переставало биться.

- Уйди, оставь меня хотя бы сегодня… - пробормотал в подушку Дэниэл, - лучше позови любую другую свою подружку, но сегодня сгинь, проваливай.

Его слова на мгновение повисли в воздухе, а после растворились. Но Печаль все еще находилась рядом, Дэниэл чувствовал, что от его грубости ее улыбка стала еще горше. Чертова стерва, подумал он и поднялся с дивана. Не открывая глаз, добрался до ванной, открыл кран и плеснул в лицо холодной водой. Трещина на губе ответила колющей болью.

Наконец, Дэниэл открыл глаза. Только сейчас он почувствовал, насколько сильно болит голова, будто изнутри на череп давила огромная опухоль и кость вот-вот не выдержит и треснет с оглушающим хрустом. Не стоит больше мешать виски с пивом - эта мысль отозвалась еще большей болью, которая граничила с агонией.

От холодного душа перехватило дыхание, но стало немного легче. Теперь хотя бы можно думать, не опасаясь, что череп разлетится на сотни кусочков.

Концерт, что выдался этой ночью, вышел за границы той нормы, которую установил себе Дэниэл. Он выступал несколько раз в неделю в различных клубах этого города. И выступал с определенным успехом. Его голос и меланхоличные тексты песен всегда завораживали подростков, заставляли их неподвижно стоять, проглотив языки, вместо того, чтобы нечленораздельными криками подпевать любимому солисту. Ночную публику всегда приводило в восторг, когда во время самого концерта из трещины на губе Дэниэла к подбородку тянулась тонкая нить крови. Самого Дэниэла это раздражало, но самозабвенные глаза слушателей заставляли не обращать внимания на этот недуг.

Выйдя из душа, он наткнулся на письмо, что подкинули под входную дверь.

«От самого преданного поклонника, навсегда».

И не надоело ему? – подумал Дэниэл. Уже больше полугода, одно и то же письмо с одними и теми же словами. Он швырнул конверт через плечо и направился на кухню.

Из крана монотонно капала вода. От мусорного мешка тянулся кислый запах молока и гниющих объедков. Дэниэл открыл окно, впуская свежий зимний воздух. Влажную кожу закололо от холода. Он плотнее укутался в толстовку и надел капюшон. Солнце зимой – это ошибка Бога, все и так вокруг белое и яркое, эта мысль кольнула остатками уходящей боли.

- Меня этой болью не сломишь, отсоси! - Дэниэл показал средний палец потолку, копаясь  в холодильнике. – Твои избиратели  были слишком тупы, если тебя выбрали.

Он взял замороженную пиццу и банку колы. Пицца отправилась в микроволновую печь, а алюминиевая банка, злобно зашипела, когда ее открыли. Дэниэл представил, что не пьет  шипучую дрянь, а целует девушку с ледяными губами, ее сладкая слюна приятно покалывает язык… И противный писк таймера рассеял фантазию.

Телевизор оповещал о еще одном уникальном открытии американских психиатров: «…если вам снится цветной сон, ты вы потенциальный маньяк… из ста опрошенный убийц девяносто признались, что им всегда снятся цветные сны… черно-белые сны – норма…».

- Конечно! – воскликнул Дэниэл с набитым ртом, - а если девяносто из ста курильщиков видят цветные сны, и после этого мне снится сон в цвете, значит я потенциальный курильщик? А если бомжей опросить, геев, лесбиянок, неудачников. Может я вообще потенциальная женщина?

Он выключил телевизор и предпочел слушать урбанистический оркестр из окна: шум голосов, проезжающих мимо автомобилей, хруст снега под ногами случайных прохожих.

После завтрака похмелье еще на несколько дюймов вытянуло когти из страдающей головы. И Печали рядом больше не ощущалось. Может она приходит каждое утро из-за того, что Дэниэл посветил ей песню? Может быть.

Он задернул драпировку, которая странным образом открывалась сама собой, когда он просыпается. Перед сном Дэниэл всегда закрывал окно плотной черной тканью, но утром… Похоже, что он не только кусает во сне нижнюю губу, а еще нарочно подстраивает себе эту пытку солнцем. 

Дэниэл провел рукой по двухдневной щетине, включил музыкальный центр и лег на диван. Помимо него в комнате еще был небольшой стол с ноутбуком и шкаф. Сам музыкальный центр находился на пыльном полу за диваном, а колонки располагались по сторонам. От них исходила приятная вибрация, которая усыпляла лучше материнских объятий. Дэниэл поддался этим колыбельным чарам и уснул.

Всегда приятно просыпаться вечером, в момент, когда солнце исчезает за горизонтом, в момент как день начинает увядать. В такое время приходит Апатия. Эта сладкая безмятежность и равнодушие ко всему. Дэниэл представлял ее как девушку с чистыми белыми волосами и пустыми белками глаз. Ведь она не чувствует ничего, ничего не видит, она слепа ко всему и всем. С ней всегда так спокойно.

Дэниэл побрился, смыл остатки пены с лица и посмотрел своему отражению в глаза. Точнее, в каждый глаз. У него была полная гетерохромия: один глаз карий, а второй окрасился болотно-зеленым чуть больше года назад. Он не стал обращаться к врачам, ведь зрение не ухудшилось, сопряженных с этим феноменом болей тоже не возникло. Хотя именно после этого события Дэниэл начал просыпаться с покусанной губой. Знакомые сказали, что он еще больше начал походить на сумасшедшего. Но Дэниэл махнул на это рукой.

Он надел джинсы, любимые черные ботинки и пальто. Обмотал шею шарфом и вышел из квартиры. Сегодняшняя ночь была свободной, Дэниэл не хотел ее упускать. Он растворится в ней, как растворяется слюна во рту любовника, он будет вдыхать ее аромат, будет смотреть на нее влюбленными и усталыми глазами.

Коридор освещала одинокая лампочка, что болталась на толстом проводе. Зеленая краска на стенах местами потрескалась. Вместо двери, в конце коридора, был черный провал, напоминающий проход в бездну. Дэниэл всегда чувствовал какой-то первобытный страх, когда приближался к зияющему выходу. Страх перед неизвестностью. Но, подходя ближе, становилось видно лестницу, приглушенный свет внизу, и страх растворялся, заставляя чувствовать себя идиотом.

На улице пахло гарью. Дэниэл глубоко вдохнул, смакуя сладко-горький аромат. Небо затянули низкие тучи. Густой снегопад накрыл крыши домов белоснежным саваном. Дэниэл шумно выдохнул облачко пара и двинулся вдоль домов.

Сейчас большинство предпочитало сидеть дома, или греться в дешевых клубах, наслаждаясь наигранно-хриплым вокалом молодого музыканта. Дэниэл посмотрел на черные пятиэтажные дома, что тянулись вдоль дороги. Большинство окон теплились желтым, но были и темные провалы. Как много парочек сейчас занимается сексом? - подумал он, как много предпочитают тьму, как много свет? Как же много оправдываются, что им нечего стеснятся при свете, что они прекрасны, хотя все равно закрывают глаза и начинают фантазировать, начинают оправдывать свои недостатки нелепостью позы или чем-то подобным. Либо стань красивым, либо не показывай своего уродства. От этих мыслей Дэниэл ощутил тошноту, но, освежив легкие холодным воздухом, смог подавить противное чувство. Он решил, что сначала выпьет в одном из тех дешевых клубов, послушает музыку, а после нужно будет зайти в магазин и купить продуктов.

По дороге Дэниэл встретил несколько подростков. Они тянулись за дешевой выпивкой. К таким же, как они. В длинные, зимние ночи каждый ищет теплое место.

Через полчаса Дэниэл подошел к неоновой вывеске, брезжащей розовым. «Ночной улей». За стальной дверью, что вела в подвал здания, играли виолончель и гитара.

Дэниэл зашел внутрь. Помещение было небольшим: маленькая сцена, которую облепила горячая и влажная толпа подростков; справа располагался бар, где предпочитали сидеть редкие одиночки, вроде Дэниэла. Их взгляды утопали в виски или пиве, они почти не существовали в этом месте, почти были мертвы.

Глаза долговязого бармена прожигали молодую виолончелистку на сцене, и он не сразу услышал голос Дэниэла. Спешно разбавив виски колой, бармен бросил в стакан три кубика льда и снова устремил взгляд на сцену. Дэниэл знал этот взгляд. Взгляд чистого девственника, что не знает обо всей грязи этого мира, что верит в истинную и светлую любовь, он не знает, что смазливая виолончелистка сегодня ночью будет прыгать верхом на каком-нибудь лысом верзиле. Она с радостью проглотит его сперму... Когда-нибудь бармен узнает об этом. Это будет его величайшей болью, это будет его перерождением из утробы фантазий в омерзительную скользкую реалию.

После четырех стаканов разбавленного виски мир дрогнул и начал расплываться. Противные ароматы пота, дешевого одеколона смягчились, стали немного приятней, даже возбуждающими. Это означает, что пора идти домой.

- Удачи, парень! - крикнул Дэниэл бармену, пытаясь перекричать шум гитары. Он бросил двадцатку, развернулся и ушел прочь.

Снегопад усилился, а под ногами крутился поземок.

Дорога к супермаркету оказалась совершенно пустынной.  Дэниэл завернул за угол и пошел через парк. Кривые ветви дубов сплетались над головой в гротескный свод. Сами деревья казались живыми, страдающими стариками, которые не могут сойти с места много лет. Может, в них заточены души тех, что грешили, отстраненно подумал Дэниэл и улыбнулся своей мысли. Он подошел к одному дубу, снял перчатку и прикоснулся к нему. Кора была сухой и холодной. Дэниэл приник лицом к стволу. Он хотел услышать биение несуществующего сердца, крики мучающихся душ, или просто почувствовать жизнь. Ведь там, под толстым слоем коры, течет кровь. Горькая и ароматная, как сама жизнь. Но ничего не почувствовав, Дэниэл надел перчатку и двинулся дальше.

Наверное, я сумасшедший, прошептал он, перед тем, как впереди выросли две огромные фигуры. По спине пробежал мороз, все тело словно набили ватой.

Страх была обнаженной черноволосой девушкой, с пустыми провалами глазниц, с черными слезами на щеках. Сквозь тонкую бледную кожу ярко просвечивались голубые вены. Она казалась утопленницей, которой выкололи глаза.

И сейчас ее дыхание превращало кровь в лед, а глаза в стекло. Дэниэл знал, что сейчас будет, но, стиснув зубы, выбросил кулак вперед и попал точно в челюсть левому толстяку. Второй верзила не растерялся и приложил его в живот так, что тот согнулся и опустился на колени. Потом последовал град из тяжелых ударов ботинок и кулаков. Дэниэл упал, обхватил голову руками, поджал к себе ноги. Через несколько секунд он потерял сознание, и очнулся от холодных пальцев, что скользили по лицу.

- Вы в порядке? – у пальцев был голос, нежный и бархатистый, хотя немного испуганный. – Я проходила мимо и увидела… вас… кровь… я почти врач…. я помогу.

- Надо же… - слова вышли так, словно во рту Дэниэла была вода. – Как мне повезло… - девушка, похоже, не заметила сарказма.

Она попросила проследить за движущейся ручкой в руках, затем ощупала ребра, челюсть.

- У вас небольшое сотрясение, ребра в порядке, но все же вас следует отвезти в больницу.

- Нет уж, потерплю, - Дэниэл вспомнил свой поход последний поход к врачу с искусанной губой, - спасибо, добрый ангел, но я как-нибудь сам.

- Все вы мужчины, как маленькие дети…

- Я не ваш ребенок, мадам. Спасибо за массаж моих гематом и за то, что разбудили вовремя, не дав отморозить яйца - резко перебил ее Дэниэл, вставая на ноги. Голова казалась настолько тяжелой, что ее было трудно держать на плечах.

Уголки губ незнакомки дрогнули и медленно опустились вниз. Она явно не ожидала такой реакции от человека, которому помогла, ее явно не учили в университете тому, что больной может нагрубить, или она впервые сталкивается с подобным хамством. 

- Извините… я… я просто хотела помочь… я же будущий врач… я не могу пройти мимо человека… вот так просто… если ему больно… - ее голос заметно дрожал, еще немного и горечь вырвется слезами.

- А черт… - проговорил одними губами Дэниэл, - ладно, не принимай близко. Можешь отвести меня домой, если тебе от этого станет легче.

В глазах девушки вновь загорелся огонь, губы перестали дрожать. Она помогла Дэниэлю встать, затем обняла его за талию и перебросила руку через плечо.

Он чувствовал каждый синяк, один над другим, казалось, что кровь в этих местах начинает закипать. Дэниэл знал, что дома, в теплой квартире, будет намного хуже, но пока холодный ветер сдержит его боль. Сдержит, лаская кожу длинным холодным языком. А настоящая боль будет потом.           

Светлые волосы девушки касались лица Дэниэля. Когда они остановились у дороги, дожидаясь зеленого света, он повернул голову и его губы коснулись сережки на ухе незнакомки. Наверное, это было слишком откровенно. Потому, что Дэниэл почувствовал, как напряглись ее плечи, как дрожь окропила шею девушки. Ему захотелось провести языком по нежной коже, запустить его ей в ухо…

- Идем, - она немного отстранилась, но продолжала крепко держать его с усердием неопытного молодого врача.

- Это… - произнес Дэниэл и тут же поморщился от боли в правом боку, - как тебя зовут, доктор?

- Мэри, - девушка робко улыбнулась и посмотрела на лицо Дэниэля. Из трещины на нижней губе сочилась кровь, на подбородке легкий порез от бритья. Глаза в ночи казались черными, а скулы еще острее. Он мог быть красивым, если не его хамство, подумала Мэри.

- Нам нужно заскочить в магазин, доктор. Если мы этого не сделаем, ваш пациент умрет с голода завтра же утром, - прохрипел Дэниэл. – Доктор, - шепнул он ей на ухо, - не дайте мне умереть сегодня ночью.

- Прекрати… - поморщилась Мэри, чувствуя запах алкоголя. – Сначала я отведу тебя домой, и так и быть, я принесу тебе продуктов, раз уж взялась за тебя.

Дэниэл не помнил обратную дорогу. Лишь сладкий аромат земляники, что тянулся от кожи Мэри, и ее нежная шея, которую хотелось укусить, укусить так сильно, чтобы причинить ей боль. Мэри прикусит губу и зажмурит глаза, но она не будет кричать, она все вытерпит, чтобы доставить ему удовольствие. Вид жертвы, что терпит подобные сексуальные пытки, заводило Дэниэля. Это пьянило сильнее неразбавленного виски.

От мыслей он очнулся у себя в квартире. Совершенно один. Похоже, что Мэри пошла за продуктами или просто убежала домой, хотя какие продукты, если она даже не знает, что нужно купить? – подумал Дэниэл. Он поднес ладонь к лицу и глубоко вдохнул. Запах земляники, запах женщины, что являлась наиболее доступной и от этого наиболее желанной сейчас.

- В любом случае нужно принять душ, иначе ты не отвяжешься, верно? – он посмотрел на огромное зеркало, прикрепленное к стене. Дэниэл видел свой черный кожаный диван, свое лицо и стеклянные глаза, которые смотрели, казалось в пустоту. А еще рядом сидела обнаженная красноволосая девушка, она грациозно положила ногу на ногу, чтобы прикрыть красную линию волос между ног. В ее полуприкрытых зеленых глазах читалась желание подчинить, совратить, соблазнить, но сделать это одним лишь взглядом. Страстная и молчаливая нимфа. 

Страсть отрицательно покачала головой.

- Смотри, сучка, это то, что тебя сможет прогнать, - Дэниэл неуклюже вытянул кулак и потряс им вверх-вниз. – А, если не поможет, не беда! На левом фланге засада! – то же самое сделал второй рукой.

Он почувствовал какое-то напряжение в воздухе, и перевел взгляд              на дверь. В проходе стояла Мэри с широко раскрытыми глазами, пакеты лежали на полу. Из одного вывалилась пачка вермишели.

- Ох ты как… - выдохнул Дэниэл. Он опустил руки и сел прямо. Виски окончательно впиталось в мозги. Наверное, я выгляжу полным идиотом, а может она все же не видела? – подумал Дэниэл.

Мэри нарочно кашлянула и сделала вид, что ничего не было.

Умница, улыбнулся про себя Дэниэл, откинувшись на спинку дивана.

- Тебе лучше сходить в душ, промыть раны…

- А ты не уйдешь?.. – он старался говорить уверенно, но сейчас, похоже, вид у него был, как у провинившегося щенка. Дэниэл знал, что никогда не попросил бы о подобном одолжении в трезвом состоянии. Но сейчас ему необходимо чувствовать кого-то рядом, чувствовать чужое тепло. А может что-то больше…

- Нет, не уйду, - прошептала Мэри и улыбнулась.

 

 

- И как? Ну же не тяни, давай выкладывай! Ты таки трахнул ее? – глаза Бьянко жадно блестели в свете неоновых ламп. Свет был настолько густым, что создавалось ощущение, будто воздух покрасили в темно-синий.

- Да… вроде… - ответил Дэниэл, прижав к виску холодную банку пива.

- Подробности, давай подробности, верно, парни? – испанец крикнул через плечо Дэниэлю, и за спиной раздались слова одобрения. Испанца звали Антонио Бьянки, этот клуб он приобрел два года назад, выиграв кругленькую сумму в лотерею, как рассказывал он сам. Мало кто верил в это, но если, он не говорит правды, значит, ему есть, что скрывать. А пока его клуб платит хорошие деньги, Дэниэл готов был проглотить любую ложь. Никто не звал испанца по имени, все называли его Бьянко, как мартини.

- Как же вы достали… Я почти ничего не помню. Мы выпили бутылку вина… или не допили, а после… - Дэниэл застонал и прижал банку крепче. Воскрешение воспоминаний было таким болезненным, будто в голову воткнули зонт со стальными заточенными крыльями, и начали его вращать, медленно превращая мозги в кашу. – Грудь я не помню, наверное, она мне не понравилась, и я на нее не смотрел, помню плоский живот, шею, спину…

- Мы хотим горячих подробностей, а не анатомию женского тела, - после этих слов испанец добавил что-то на родном языке.

- Пошли вы…

- Эй, постой. Ладно, забудь, сегодня мне нужен ты и твой голос. Приведи себя в порядок, - Бьянко поправил воротник рубашки на Дэниэле и протянул стакан минералки.

За спиной послышались рваные ноты гитары, слабенький писк синтезатора.

Он не стал им говорить, что проснулся совершенно один. Не стал говорить, что не помнит, провожал ли Мэри или нет. Может, ей не понравилось и она решила уйти молча и никогда больше не возвращаться. Эта мысль била Дэниэля по самолюбию, как носок ботинка между ног. Одно успокаивало – он был слишком пьян, даже, если случился промах, это вина алкоголя.

Бьянко вышел из-за барной стойки, и ушел на кухню.           

Дэниэл посмотрел на удаляющуюся лысину испанца, а после закрыл глаза. Утро… он проснулся один, но не совсем. Рядом лежала девушка. С длинными сиреневыми волосами, со слезами на щеках. Печаль была настолько реальна, что Дэниэл чувствовал запах сирени, исходившей от нее. И это не была его фантазия или пьяная галлюцинация в зеркале. Печаль лежала рядом, она плакала, отчего казалась еще прекраснее. Дэниэл посмотрел ей в глаза и почувствовал, как падает в бездонное фиолетовое море. Он поцеловал ее, ожидая почувствовать горечь слез, но слезы были сладки.

Дэниэл тряхнул головой. Что за бред, подумал он, секс с собственными чувствами, приснится же такое. Сегодня ему предстоит выступать на сцене и нужно собраться. Нужно зачаровать толпу этих юных ребят, что скрывают свое одиночество за кривыми ухмылками и густым макияжем, они топят свою печаль в литрах горького пива и скучном сексе, они смеются в толпе, но плачут одни по ночам.

Бьянко - по просьбе Дэниэля – сменил неоновые лампы. Теперь помещение тонуло в сиреневом свете, словно в мутной воде. Аппаратура настроена, все готово к концерту.

Зал начал наполнятся небольшими компаниями подростков. Повсюду мелькали их волосы, раскрашенные в разные цвета, бледные лица в сиреневом свете казались мертвенными фациями живых покойников. Глаза прятались за макияжем. На всех были кожаные куртки или длинные плащи. Места за барной стойкой вновь заполнили одиночки, их спины сутулились, а взгляд тонул в золотом виски. Они были почти невидимыми, почти мертвыми.

Клуб заполнили запахи ароматизированных сигарет и туалетной воды, которую эти ребята наверняка украли в магазине или тайком взяли у родителей. Молодые, бесстрастные, вместе их не сломить, но по одному – они хрупки, как стекло.

Когда-то Дэниэл был таким же парнем, как эти подростки. Память о тех днях отпечатана на его теле огромной витиеватой татуировкой, тянущейся от шеи и спускающейся к кончикам пальцев левой руки. Тогда ему исполнилось двадцать лет, он копил на тату почти два года. Дэниэл отказывался от пива и травки, это дало возможность посмотреть на этих пьяных ребят трезвыми глазами. Он понял, что все они потерянные души. Прошло шесть лет, но Дэниэля все еще держит эта жизнь, держат эти дети, их мир и их боль.

Ему было всего шестнадцать, когда он впервые переспал с девушкой. Волосы Флоры были выкрашены в фиолетовый, от нее пахло сиренью. Предки работали той ночью, и Дэниэл привел ее к себе домой. Простые прикосновения превратились в горячую влажную страсть, языки сплетались между собой, они жаждали попробовать друг друга, ощутить терпкий вкус любви. Это была душная июльская ночь и их тела блестели от пота.

Утром Дэниэл проснулся, слыша монотонные всхлипы. Он протер глаза и посмотрел на Флору. Девушка плакала. Ее волосы растекались по подушке, как пролитые сиреневые чернила, она смотрела в полок и тихо плакала…

- Я ненавижу пиво, ненавижу эту чертову траву, терпеть не могу эти вонючие клубы, но я устала быть одна. Я готова выносить это, лишь бы рядом кто-то был, кто-то мог обнять, и я могла бы почувствовать себя не одинокой. Я боюсь одиночества… - призналась Флора в то утро.

Они встречались еще неделю, а после, по слухам, она переехала вместе с родителями в другой город. Она была прекрасна. Может, теперь Флора мертва, может прямо сейчас она стоит на коленях и отсасывает у кого-то, только бы не оставаться одной, может алкоголь обезобразил ее. Но тогда она была прекрасна.

Дэниэл вышел на сцену и посмотрел на своих слушателей, что переминались с ноги на ногу на полу, липком от пролитого пива. Сотни глаз вонзились в него, словно холодный клинок. Дэниэл кивнул музыкантам за спиной, сжал микрофон и поднес его к губам.

Из динамиков потянулась тягучая музыка, которая подобна тяжелым волнам, обрушивалась на берега душ этих ребят. Словно прилив, который затопляет сушу и уносит в море все, что попадется под его мокрые лапы. И сейчас эта музыка уносила их прежние заботы, их боль, их печаль. Души этих ребят тонули в завораживающих аккордах гитары. Дэниэл пел о своей Печали:

Я так устал, пожалуйста, просто меня забери

И позволь полежать рядом немного,

Открыв глаза снова, чтобы яркое солнце с утра

Безнадёжно взглянуло. Почему она со мной снова?

 

Почему ко мне тянется и почему волнуется так?

Обращаясь ко мне, шепчет так сладко:

«Ко мне приходи, побудь рядом, проникни в меня, погибни со мной».

Печаль её имя и она – моя.[1]

 

Его голос походил на шелест сухих листьев, которые скользили по асфальту в порывах осеннего ветра. Томный шепот успокаивал, все подростки покачивались в такт музыке, они чувствовали себя одним целым, а сердцем этого целого был Дэниэл. И пока он пел, сердце не переставало биться, энергия струилась к душам этих детей, как кровь струится по венам.

Дэниэл дарил им жизнь.

Печаль её имя и она – моя.

Я никогда не оставлю её снова.

 

Конец песни походил на лезвие, которое мягко рассекает эти вены. Но крови нет. Они были пусты. Дэниэл исполнил еще три песни, а после, уходя со сцены, он увидел в глазах своих слушателей то, что хотел. Сладкую и такую прекрасную печаль. Сегодня он объединил их, сегодня он спас некоторых, что боялись остаться одни.

 

* * *

 

Мэри нравилось думать о смерти не как о конце, а как о продолжении, о достижении нечто высшего. Возможно, смерть это бесконечный океан, темный и холодный. Попадая в него, начинаешь медленно дрейфовать среди мрачной безмятежности, среди бесчисленного количества других душ, таких же безликих и пустых, как твоя. А может, первое время, они мучаются, чувствуя, как черви вгрызаются в их разлагающееся тело, как обгладывают оголенные нервы и пока еще сочные глазные яблоки.

Но Мэри нравилось только думать об этом. Это были ее утопичные грезы.

Сегодня она соврала отцу, что пойдет ночевать к подруге. Она всегда так делала, когда хотела провести ночь, гуляя по ночным улицам, пропуская стаканчик пива в шумном клубе или кафе. Ведь ночь так похожа на темный океан смерти.

Иногда ей нравилось представлять, что этот город является исполинским гробом. Мэри смотрела на черные облака, как на его крышку, а свет луны был похож на просвет последнего луча солнца, перед тем, как эта крышка захлопнется и погрузит тебя во мрак.

Мимо проходили компании подростков, молодые пары и редкие одинокие старики. Они заползали в дома и клубы, как черви заползают в пустые глазницы или рот.

Мэри заворожено следила за всеми. Это был ее мир. Мир распада.

Она любила своего отца, но он не понимал ее страсти, он думал, что его дочь подвержена суицидальным мыслям и прочему бреду, которым болеют подростки. Отчасти это было так. Мэри болела, но совсем другим. Да, она слушала унылую музыку, напевала тексты, что кричали об уродстве и постылости этого мира. Но это была лишь сказка, игра, в которую играла Мэри.

Сладкие мысли прервал глухой шум, что доносился из парка. За деревьями мелькали две тени. Они рычали и ругались. Мэри дождалась окончании пляски, а после подошла к третьей тени, которая лежала неподвижно.

Похоже, два червя, что-то не поделили с третьим, подумала Мэри.

Мужчина находился без сознания. Мэри присела на колени рядом и оценивающе посмотрела на его лицо. Из губы незнакомца текла кровь. Она вспомнила его, вспомнила вчерашний концерт. Он выступал на нем и пел так сладко, что Мэри забыла о том, что она всего лишь человек. Кажется, имя этой третьей тени - Дэниэл. Его голос вчера, помог подобраться ближе к тому темному океану, в который попадают души после смерти. Он смог приблизить утопию Мэри настолько близко, что она почти почувствовала холод этого океана. Его безмятежность и вечный покой.

Она провела пальцами по лицу Дэниэла, и заметила, как его веки задрожали от движения зрачков. Надо же, какой чуткий, подумала Мэри и улыбнулась. Сегодня она будет его спасителем, робким, застенчивым ангелом. Мэри умеет играть. Театральное эго зацвело еще в детстве, когда она смогла не только выдавить слезы, но даже сделать так, что ее лицо превратилось в бледную маску. Для Мэри это было так же легко, как пошевелить пальцем.

Жалость – это те струны, на которых нужно играть с любовью, играть нежно.

Сегодня она будет застенчивой студенткой, будущим врачом. Она сможет завалить его в постель, и в следующий раз Дэниэл будет петь только для нее. Может, даже когда Дэниэл будет ее трахать, он будет шептать свои стихи ей на ухо, одновременно лаская языком и покусывая мочку.

- Вы в порядке? – спросила Мэри, когда Дэниэл открыл глаза. – Я проходила мимо и увидела… вас… кровь… я почти врач…. я помогу.

Он оказался настоящим хамом. Может, он старается поддерживать свой имидж безбашенного солиста, чья слава распространилась только на этот жалкий городок? – подумала Мэри. Может быть. Хотя такое поведение еще больше возбуждает. Наглый саркастичный эгоист. Как непреодолимая вершина, которую хочется покорить. Пускай там были  и другие, но ниже она не становится.

После очередной грубости Дэниэла, Мэри поняла, что пора ее образу добавить немного горечи.

Нужно лишь очистить голову от всех мыслей, погрузиться в черную гущу забвения и позволить своему сознанию в ней утонуть. Здесь тихо, здесь спокойно, и это спокойствие разливается по венам, просачивается в нервы, сердцебиение замедляется. 

Мэри было три года, когда на ее глазах автомобиль переехал маленького котенка. Его предсмертный писк ворвался в голову, словно тонкая раскаленная струна, что после разорвалась с треском, оставив звучное эхо. Водитель даже не затормозил. Голова маленького котенка была раздавлена, а одна лапка продолжала дергаться…

Нет, слишком противно, подумала Мэри.

Десять лет назад, она стояла рядом с закрытым гробом, в котором покоилось тело ее матери. Отец сказал, что мама умерла от случайной болезни. И лишь спустя четыре года она узнала, что ее мать жестоко изнасиловали поздним вечером в темно переулке, когда та возвращалась с ночного дежурства. Изнасиловали, а после перерезали горло…

Подойдет.

Мэри позволила яду этого воспоминания просочиться из глубин ее памяти, пропитать мышцы лица своей горечью, раствориться в крови и омыть сердце. А кто сказал, что мысль не материальна? – позже ухмыльнулась про себя Мэри. – Одной лишь мыслью я заставила свое сердце биться быстрее.

На все это ушло лишь пара секунд, и теперь ее губы дрожали, а глаза блестели в ожидании слез. Мэри знала - даже такая вершина, как этот солист, содрогнется от жалости.

 

 

… каждый поцелуй Дэниэла был со вкусом крови. Несмотря на все ожидания Мэри, он не шептал ей на ухо стихи или возбуждающие пошлости. Только его прерывистое дыхание с обжигающим ароматом виски. Он оказался таким ласковым в прелюдиях, и таким неистовым в самом сексе. Дэниэл мог завести девушку нежно, аккуратно, а после разбавить ее возбуждение болью, разжечь ту страсть, в которой фантазии смешиваются с реальностью, и после уже не понимаешь кто ты. Тянущая истома внизу живота затмевает все.

Дэниэл встал с дивана, пробормотал, что пошел выпить воды. Краем глаза Мэри проводила его гладкие ягодицы. Через минуту он снова навалился сверху и посмотрел ей в глаза.

- Ты ведь солгала, верно? – Голос Дэниэла прозвучал неестественно трезво и холодно.

- Ты о чем? – Мэри поняла о чем он говорит, но решила этого не показывать и перевести тему. Дэниэл продолжал выжидающе молчать, словно зная мысли девушки.

Мэри переводила взгляд с одного глаза на другой. Карий. Зеленый. Полная гетерохромия, вспоминала она недавно прочитанную статью в журнале. Карий. Зеленый. В следующий миг Дэниэл замер и перестал дышать. Карий. Зеленый.  Мэри начала чувствовать, как холод разливается у нее в животе. Что-то было не так. Зеленый. Карий… из черной бесконечности зрачка потянулись ядовито-зеленые струи, будто кто-то опрокинул банку с зеленой краской. Мэри заворожено наблюдала, как эта зеленая паутина становится плотнее. Зеленый… Зеленый.

Только сейчас она ощутила его крепкую хватку на запястьях. А этот огонь в глазах, от него хотелось кричать, но зубы от страха были стиснуты настолько сильно, что челюсть начинало ломить от боли.

- Что… что ты делаешь? – спросила Мэри, но не получила ответа на свой вопрос.

Сердце в груди Дэниэла выбивало глухую триаду, будто чьи-то пальцы нервно стучали внутри его грудной клетки. Зрачки пульсировали в такт этому ритму. Он был похож на мраморную статую, холодную, грозную, и только зеленый водоворот в его глазах продолжал гипнотизировать Мэри. Ей казалось, что этот водоворот вытягивает сознание за пределы тела, вытягивает саму душу и заставляет смотреть на все со стороны. Такая легкость, ощущение полета. Он хочет убить ее? Она может умереть? Сейчас эти вопросы были такими же эфемерными, как «чем занимаешься?» или «как поживаешь?». Если это смерть или ее преддверие, то выбор сделать так просто. Нужно лишь отдаться этому чувству полета, воспарить прочь, как сухой лист, гонимый осенним ветром. Подальше от этого мира, в темный и такой холодный океан, о котором она так долго мечтала. Мэри почти поддалась, почти отпустила прежнюю жизнь, но в последний момент память бросила спасательный круг в виде воспоминаний об отце.

Редкие моменты, когда он напивался, он всегда звал Мэри к себе. Она ложилась на подушку, которую отец клал себе на колени, и слушала его пьяные признание о том, что он рад тому, что его дочь родилась такой красивой, такой умной. Мэри чувствовала его грубые пальцы, заботливо скользящие по волосам. Он и не знал, какая она на самом деле, какая шлюха, наглая лживая сука. Столько вранья, а он продолжает любить, ценить, думать, что она все также чиста, как раньше. Мэри подвела его. Это переживание мешало улететь в темный океан смерти. Она захотела вернуться и все исправить. Быть той, какой хотел видеть ее отец. Но теперь это невозможно.

Теперь это будет гнить в ней вечно, а океан станет беспокойным и до боли ледяным.

 

 

* * *

 

 

Мыча от приступов головной боли, Дэниэл ввалился на кухню, упал на колени и прижался лицом к холодильнику. Металл обжог лицо приятной прохладой, но похмелье продолжило пытку над страдающим мозгом. Дэниэл открыл дверцу и заглянул внутрь. В голове раздалось пение сирен, когда он увидел бутылку пива.

Облизав пересохшие губы, он жадно присосался к горлышку, как ребенок припадает к материнской груди. Зубы заломило от холода, но эта была мелочь. Дэниэл лишь сильнее запрокинул голову и почти вливал пиво в глотку.

Оно того стоило, подумал он, вспомнив концерт сегодняшней ночью. Именно в такие моменты начинаешь ощущать себя по-настоящему живым, чувствовать свою душу, как нечто материальное, как сосуд, который светит ярче тысячи солнц, как черная дыра, которая познала вкус вселенной. А похмелье – лишь смешная плата за эту эйфорию, лишь вяжущий привкус сладкого плода.

- Оно того стоит, - улыбнувшись, прошептал Дэниэл. Пива осталось меньше четверти, и теперь он допивал его маленькими глотками. – Доброе утро? – подперев спиной холодильник,  спросил Дэниэл у девушки с сиреневыми волосами.

Печаль горько улыбнулась и пожала плечами. Ее глаза блестели от слез.

- Я вчера пел. На концерте. Ты ведь знаешь?

Отрицательное покачивание головой.

- Конечно, не знаешь. Зачем я спрашиваю, - ухмыльнулся Дэниэл себе под нос. Он поднял бутылку и оценивающе посмотрел на количество оставшегося пива.

Печаль сидела на коленях, ее плечи немного сутулились, а ладони были зажаты между бедер.

- А ведь я пел о тебе. Снова, - Дэниэл сделал последний глоток и поморщился от боли в зубах. Слишком холодное. – Ты ведь поэтому приходишь ко мне, мой глюк, а?

Уголки губ Печали задрожали. Похоже, сказанное ее чем-то обидело, но она тщетно старалась скрыть это за улыбкой. Девушка вытерла слезу с бледной щеки и отчаянно покачала головой. Этот жест будто говорил, что Дэниэл говорит чушь, что он ничего не понимает.

Сердце кольнуло что-то острое и… что-то горькое. Он смог обидеть не только ее, он посмеялся над самим собой. Над собственной эмоцией.

- Ты прекрасна, а я просто сумасшедший.

Дэниэл поднялся на ноги и обнял холодильник, чтобы не упасть от резкого головокружения. Когда красные пятна перестали сверкать перед глазами, Печали уже не было.

Он посмотрел в окно, за которым ослепительно-белое небо крошилось и осыпало землю мириадами снежинок. Будто маленькие эмбрионы душ, что прибыли из рая, они растворялись в этом скользком сером мире. Такие разные, такие непохожие друг на друга… пока еще холодные, но уже живые.

Может, и рай, и ад – все находится здесь, прямо перед нами, перерождение и смерть мы видим каждый день, но не знаем этого.

Из коридора донеслись глухие удары в дверь. Дэниэл выругался, но заставил себя пойти посмотреть в глазок, чтобы узнать, какая сволочь явилась в такое болезненное для его головы время. На пороге снова лежала записка. Он проигнорировал ее, наступив босой ногой.

За дверью никого не оказалось.

- Неужели я почти тебя поймал, чертов поклонник? Это был ты? – бормотал Дэниэл, щурясь в глазок. - Везде найдутся свои идиоты.

Он двинулся в сторону дивана, шурша прилепившейся к стопе бумагой.

Толстовка нуждалась в стирке уже целую неделю, но Дэниэл постоянно забывал об этом.  Она пахла утренним потом, случайно пролитым пивом, еще были багровые пятна.

На губе ощущалась корка запекшейся крови. Неужели сегодня не грыз, подумал Дэниэл, но решил не заострять на этом внимания, и, чтобы развлечься, развернул записку.

«От самого верного поклонника. Не переставай творить никогда»

- Не перестану, - он тяжело вздохнул, швырнув листок через плечо, и посмотрел на потолок. Желтые подтеки походили на карту несуществующих материков, на карту нового мира. Вот остров печали, вот остров страсти, небольшой островок гнева, похожий на огромный клык. Страсть и Гнев так близки, их края практически касаются друг друга.

 

- А какие они, эти чувства?

- Ну… - протянул тогда отец, отложив книгу, - наверное, они прекрасны, любые чувства красивы по-своему. Пока ты чувствуешь, будь это боль или радость, ты живешь, ты чувствуешь жизнь, а жизнь… - он с улыбкой посмотрел на сына, чьи глаза были широко раскрыты и блестели как отполированное стекло, отражая искреннее детское любопытство. – Жизнь, как шведский стол, где много еды. Ты же помнишь шведский стол, когда мы плыли на корабле? – отец дождался торопливого кивка и продолжил, - вроде все смотрится красиво, но… но - что-то сладкое и вкусное, а что-то горькое и противное. Так и в жизни, так и в чувствах. – Его брови задумчиво сошлись у переносицы, словно взвешивая каждое сказанное слово, а после добавил: - да, все так. Хотя везде есть свои исключения, сынок.

- Чувства красивые… такие же, как мама? – Дэниэл схватил с тумбы фотографию в тисненой рамке, и повернул ее к отцу.

В этот момент в Джейсоне что-то дрогнуло. Это выдала не мимика или малозаметное движение. Нет. Казалось, что внутри отца нечто ударило в самое сердце, и оно раскололось на тысячи осколков, будто тяжелый молот опустился на колокол, вылепленный из глины. Один осколок вышел предательской слезой, оставив влажный след на щеке Джейсона.

- Да, сынок… как мама, - он взял фотографию, и маленькая капля с его подбородка упала на тонкое стекло. В установившейся тишине этот звук показался особенно громким.

 

Снегопад усилился, превратившись в почти непроглядную пелену. Люди на улице склоняли головы, и их взгляды исподлобья теперь казались хищными, полными презрения. Они походили на черных озлобленных призраков. Не совсем мертвых, но и не совсем живых.

Дэниэл неторопливо шагал по заснеженной мостовой. Перед выходом он позвонил Мире, своей старой подруге. Несмотря на их нечастые встречи, и общее молчание, которое могло растягиваться не на один месяц, те редкие столкновения, что происходили между ними, размывали проведенное в разлуке время, как свет размывает тьму.

Слишком далеки, что быть любовниками, слишком близки, чтобы не замечать друг друга.

Родственные души? Возможно. Но лишь  настолько, чтобы не возникла страсть. Такие отношения походили на белую ленту из бархата, которой не видно конца,  и, которая не испещрена тлеющими ожогами ревности.

В такие моменты Мира всегда заваривала кофе, наливала одну чашку, но никто из них не прикасался к ней. Это был их маленький ритуал. Аромат черного кофе, и ее пальцы, скользящие по волосам Дэниэла, когда его голова покоилась на коленях Миры. Иногда они не произносили ни слова – ощущение близкого человека питало душу, словно солнце, что дарит безответную любовь страдающему растению. В каждом из них было такое солнце, и в каждом было такое растение, которое иногда требовало ту самую любовь. Они питали друг друга, когда тень этого мира забирала слишком много.

Слишком далеки от повседневной беседы, слишком близки, чтобы игнорировать боль другого.

Дэниэл чувствовал щекой влажную кожу, пахнущую персиком.

Мира только вышла из ванны, как раздались три коротких звонка в дверь. Она знала кто пришел. Только он звонит так. Только тогда, когда ему требуется солнце. И сейчас щетина Дэниэла колола кожу на ее бедре, его дыхание было ровным и глубоким. Ароматы персика, кофе и мокрых волос сейчас стали самыми родными. Самыми близкими.

Прикосновения Миры походили на лучи солнца, что дарят тепло в холодный осенний день.

Они молчали.

Еще до того момента, когда кофе  остынет и потеряет свой вкус, Дэниэл обнимет Миру, поцелует в губы, едва касаясь их языком, и уйдет, оставив за собой взвесь тишины. Тяжелой и пустой.

Потом он двинется в очередной бар, чтобы напиться. Он пройдет мимо маленького павильона, витрина которого пестрит глянцевыми обложками модных журналов с одной стороны, а с другой, сливаясь в единую массу, лежат газеты. Он никогда не покупал ни того, ни другого. Женоподобные выродки пишут о том, какими должны быть настоящие мужчины, что они должны одевать, и вы их слушаете, вы такие же идиоты, как и они! – Дэниэл выплюнул эти слова в лицо малознакомого парня, который сказал про него, что этот артист одет не по моде, а значит не стоит того, чтобы на него смотреть. После своих слов он поставил точку, сломав этому недоумку нос.

Павильон останется далеко позади, как и малоприметная газета с заголовком о насильственной смерти молодой девушки. На фотографии ее глаза были выдавлены, а веки пустых глазниц обведены черным карандашом, на щеках простирались алые разводы от ногтей, волосы выкрашены в тот же черный цвет обычной малярной краской.  И, если бы Дэниэл посмотрел на фото этой несчастной, то узнал в ней двух своих знакомых – скромницу Мэри и Страх, что была рядом в тот вечер.

Газета назвала убийцу «художником».

Художник, который пытается создать свои чувства, пытается дотронуться до них. Побыть в объятиях Печали, забыться в пробирающем до костей поцелуе Страха, заняться любовью со Страстью. Он никогда не узнает о том, что  единственный преданный поклонник, это его зеленоглазое отражение в глазах очередной жертвы.

Он никогда не узнает о своих творениях, но никогда не прекратит творить.


               

 

 



[1]
                [1] Мой корявый перевод песни “Lycia – SorrowisHerName”, группа, которая недавно узнала о том, что ее музыка играет даже за океаном уже не первый год. Они думали, что их творчество едва ли распространилось за пределы родного штата, но на самом деле их поклонники разбросаны по всему миру. Никто не претендует на права их текстов, включая моего сумасшедшего персонажа.

 

Страниц: 1
Просмотров: 2725 | Вверх | Комментарии (5)
Помочь проекту

Код баннера




Код баннера




Код баннера
SiteMap generator