Жизнь в огне

Дата публикации: 4 Дек, 2011
Название: Жизнь в огне
Автор(ы): Reqiuem
Жанр: Ангст, Драма, Гет, Психология, Повседневность, Songfic
Рейтинг: R
Размер: Мини
Статус: Закончено
Предупреждение: Нецензурная лексика
От автора: В рассказе используется текст из песни "Lycia – The last day" Пытаюсь создать драму. Личную драму человека, чье лицо изуродовало пламя. Изуродовало не только лицо, а всю жизнь. Пытаюсь залезть ему в голову и создать его видение мира после такого события.
Описание: Несчастный случай лишил Джеймса любимой женщины, еще не родившегося ребенка. Лишил прежней жизни? - Да. Но правильнее будет "поменял". Любимая теперь с другим, и звонит, наверное, только из жалости. Одиночество, угрызения совести и собственное уродство сделали этот мир более маленьким и ограниченным. Теперь: лишь проститутка, виски, собственные мысли. Но возможно все изменится? - Возможно...
Страниц: 1

* * *

Очередной сон Джеймса превратился в непроглядное белое полотно. Чистое и пустое, как бесконечность. Как долгожданное забвение. Но через несколько мгновений поверхность начала обугливаться, пузыриться и плавиться, будто к ней поднесли зажженную свечу. И когда полотно окончательно сгорело, Джеймс понял, что уже не спит, а тлеющие пятна из его сна – это пляшущие тени на потолке.

Сейчас он не помнил себя, не понимал даже, мертв он или нет. В такие моменты губ Джеймса касалась глупая улыбка, но спустя несколько секунд воспоминания разрушали этот барьер, плевали в лицо, загоняли нож в самое сердце. Тогда его губы сжимались в тонкую линию, словно он сдерживал гнев от насмешки собственного подсознания. «Боже, Джеймс… твое лицо… Боже… Джеймс…», - всхлипывая и задыхаясь, бормотала тогда Шерон. Ее зрачки расширились настолько, что глаза стали почти черными, а лицо в мгновение превратилось в бледную маску растерянности и страха. Казалось, что в тот момент она потеряла часть души, часть самой себя. И эта часть растворилась в горечи слез. Джеймс хотел поцеловать ее, прижать к себе, сказать, что все будет хорошо, но Шерон скорее бы вырвало от его объятий. Объятий урода. Поэтому он просто сидел на больничной койке и беспомощно смотрел на свои перебинтованные руки. Беспомощно и виновато.

Джеймс приподнялся на локтях. Почти пустую квартиру освещали десятки зажженных свечей, а голые бетонные стены были испещрены множеством зеркал. Различных форм и размеров. Словно десятки окон в другой мир.

«… у нее случился выкидыш. Думаю это вина стресса. Последние события она восприняла тяжело, и это отразилось на ее беременности», - холодно констатировал врач спустя месяц. Джеймс видел, как этот сопляк в белом халате нарочно отвел взгляд. Видел, как играли жилки на его скулах - ему было противно. – «Мне очень жаль. Извините, но мне нужно к другим пациентам», - когда юнец отдалился на несколько шагов, Джеймс услышал, как этот врач напряженно вздохнул.

В зеркалах отражалось множество лиц, очерненных тенью. Вся квартира наполнялась янтарными и красными красками, а на стенах дрожали черные тени. Инфернальный антураж напоминал классический ад из старых фильмов.

«Боже, Джеймс… твое лицо… случился выкидыш…»

Джеймс сел на край кровати, опустил лицо на ладони. Пальцы правой руки ощутили гладкую мягкую кожу, похожую на желе - зарубцевавшиеся следы прошлого.

- А ведь сейчас ты такой безобидный, верно? И ты ни хрена не можешь сделать мне, - прохрипел Джеймс, не поднимая головы.

В ответ десятки крошечных огоньков недовольно дрогнули. Может из-за сквозняка, а может они поняли смысл этих слов или почувствовали вызов в его голосе.

Внезапный кашель обжег грудь так, как обжигает глоток неразбавленного виски.

Даже тень не может скрыть твое уродство, подумал Джеймс, поморщившись от боли в горле и подняв взгляд на зеркало напротив. Ты урод. А чужая жалость делает из тебя еще большего урода.

Он специально развесил зеркала по всей квартире, специально расставил свечи. Ты должен всегда видеть то, чем погубил все: своего ребенка, свою единственную любовь, рычал он на себя, ты должен чувствовать себя в аду, а лучшего ада, чем жизнь - не придумаешь.

«… у вас мог родиться мальчик…»

Проклятые мысли сыпались на сердце мириадами раскаленных искр, каждая из которых оставляла свой след. Некоторые сгорали на поверхности, другие же, плавя нежную ткань, впивались в самую глубь.

- Мог быть мальчик, - озвучил собственную мысль Джеймс. Сейчас множество взглядов с той стороны зеркал были направлены на него. Осуждающе, словно судьи, что говорят: «ты не достоин даже думать об этом!»

Счастливое прошлое – лучшее наказание в бессмысленном настоящем.  Когда душа превращается в бездонный колодец, способный вобрать всю боль, какую только можно.

Мобильник под кроватью издал противный писк.  Десятки людей с той стороны зеркал мгновенно перевели взгляд на пол. Джеймс нащупал телефон и посмотрел на экран.

«Через десять минут буду. Приготовься, пожалуйста».

Он ухмыльнулся, прочитав последние слова. Встал с постели и направился в ванную. Плитка холодила ноги. Джеймс оперся руками на раковину и глубоко вдохнул запах расплавленного воска. В куче белья он откопал черную толстовку и старые джинсы. Приготовься, пожалуйста, повторил он про себя последние слова из сообщения. Конечно, а что ему еще остается?

Джеймс потянулся к зеркальной дверце шкафчика и замер, всматриваясь в отражение. Даже тьма становилась уродливее на его лице. Гладкие зарубцевавшиеся шрамы касались его губ с одной стороны и растягивали их в безумную улыбку…

- … соберись, - Джеймс тряхнул головой и открыл дверцу. Рядом с кремом для бритья и бритвой лежала черная маска. - Спрятать свое лицо от этого мира, или этот мир от своего лица? Глупо. Ты ничто. Ты мал, и ты один. Это ты прячешься. – Он глубоко вздохнул и приложил маску к лицу – холод резины был похож на нежное холодное дыхание, - я приготовился.

Джеймс натянул капюшон. В инфернальном освещении контуры маски растворились во тьме, и лишь глаза тускло сверкали, как блики от лунного света в ночном море. Его плечи начали вздыматься от тяжелого дыхания. Он вновь посмотрел на себя в зеркало – собственное отражение походило на безликого призрака, на бездушное существо из другого мира. Ощущение себя таким существом, приводило в странный циничный восторг, граничащим с бесконечной любовью ко всему уродству этого мира.

Из коридора послышался глухой стук в дверь. Аккуратный, почти ласковый. Так показалось Джеймсу, когда он обернулся на звук. Обернулся слишком быстро, словно хищник, которого оторвали от кровавой трапезы. Только не сейчас, подумал он и тряхнул головой, пытаясь сбросить этот образ, который всегда въедался вместе с маской.

- Здравствуй, Джеймс, - сверкнула легкой улыбкой светловолосая девушка, через секунду ее взгляд наткнулся на ворох пустых бутылок из-под рома, виски и вина: - я вижу все по-прежнему. Джей, это тебе…

- Проходи уже, -  выдохнул Джеймс и подтолкнул девушку. - И чувствуй себя… как в аду, - маска приглушила усмешку, превратив звук шипение.

- Не смешно. Сколько сегодня? – девушка сняла туфли и села на кровать, нарочно изображая интерес к антуражу квартиры.

- Сколько потребуется! - Джеймс захлопнул дверь, и от внезапного грохота блондинка подпрыгнула на месте.

Она молча смотрела на коренастую фигуру, вглядывалась во тьму под капюшонном, туда, где должно было быть лицо. Эта тьма сквозила бесконечной печалью и бессильным гневом. Девушка протянула руки:

- Иди сюда…

Джеймс подошел, опустился на колени рядом и положил голову ей на колени.

* * *

Лили работала проституткой больше года, когда ей впервые поступил вызов от нового клиента. Он предупредил, что будет в маске, что его это заводит. Тогда Лили безучастно пожала плечами, узнав адрес, нажала кнопку сброса. У всех свои причуды, думала она, лишь бы не прибили и заплатили, а там пусть хоть в костюме Иисуса будут. Ей и раньше попадались клиенты с нестандартными взглядами на секс, но до изнасилования никогда не доходило. Сутенер Лили владел ночным клубом, был человеком со связями. Он всегда отвечал за свой товар, и оберегал его, как самого себя.

После первой ночи, проведенной с Джеймсом,  она ощутила крепкую хватку на запястье, пытаясь встать с постели. В голову, как плотоядные черви, закрались пугающие мысли, но он лишь произнес:

- Останься, я доплачу.

В хриплом голосе прозвучало отчаяние, такое же пустое, как эхо, что поднимается со дна глубокого колодца.

Лили и до этого приходилось выслушивать мужские исповеди и до, и после секса, а иногда и вместо него.  Но история Джеймса не была похожа на предыдущие жалобы. К Каждое слово обжигало, как пламя, казалось, что воздух вокруг него потрескивал от напряжения.

* * *

- Опечаленный мужчина это плохо, а если и неудовлетворенный… тогда совсем берегись, - Лили попыталась предать своему голосу беззаботность, но, судя по отсутствию реакции Джеймса, это оказалось лишним. Шутка не удалась.  – Послушай, сколько ты еще собираешься так жить, - она обвела взглядом его «маленький ад». Лили стало не по себе от обилия зеркал на стенах. Создавалось ощущение, что за тобой наблюдают с того света.

- Лицо не изменишь, сына не вернешь… - она почувствовала его горячее дыхание на своем бедре, - вернуться на работу? Снова смотреть в глаза огню? По-моему та же кошка предпочтет прыгнуть в  открытый огонь и сгореть к чертовой матери, чем сделать шаг к такому уроду, как я. Или мне бегать в маске, да еще и с топором?! Отлично! Пожарный, блядь! Смешно, не находишь? Может еще в супер-героя переодеться? Одолжи свои стринги, я натяну поверх лосин… и сразу в горящий гей-клуб. С топором…

- Не преувеличивай, - устало произнесла Лили и легла на спину. Такие разговоры происходили всякий раз при встрече, это помогает расслабиться, выпустить пар. – Что там у тебя? Ром? Налей и мне тогда.

- А тебе можно? – в ответ Джеймс услышал лишь короткий смешок, после чего он достал полупустую бутылку с янтарной жидкостью и вручил Лили.

Раздался всплеск, а через несколько секунд легкое причмокивание. Короткое, звонкое, как мимолетный поцелуй –  ее излюбленная манера пить из бутылки. Похоже, Лили слишком долго ждала этого момента. Наверное, тяжелый день, с иронией подумал Джеймс, случается.

Голова переместилась к ней на живот. Ему нравилось ощущать рядом чье-то тепло. Мягкое, нежное, как дыхание любимого. И не такого обжигающего, как настоящий огонь. Не такого требовательного, циничного.

- Дерьмовый у тебя ром, - прошептала Лили после очередного поцелуя с бутылкой, - надо будет принести тебе получше, - судя по голосу, напиток уже смешался с кровью и окутал мозг легким дурманом.

Лили говорила что-то еще, но Джеймс не слышал ее. Все слова гасли в воздухе так же, как огонь гаснет в воде.

«… Джей! Снова ты! Как так… ах, ты скотина. Ну, ничего. В следующем месяце я сделаю это, и титул лучшего пожарного месяца будет моим. Наслаждайся, пока можно…»

Это были слова Боба. Доброго здоровяка Боба. Однажды он с разбегу проломил кирпичную стену, тем самым подарив жизни десятку человек. Он действительно был лучшим, а теперь он лишь пища для червей. Боб тогда подарил жизнь Джеймсу, оттолкнув того в момент обвала поближе к выходу. Смотри же, Боб, говорил про себя Джеймс, смотри на меня, лучше бы ты не столкнулся со мной тогда, лучше бы ты заболел в этот день.

- Ты заснул что ли?! Или я сегодня у тебя только в качестве психо… а – на – ли – ти - ка? – пробормотала Лили. Если в трезвом состоянии ее голос походил на ровную водную гладь, то алкоголь стал штормовым предупреждением, и теперь эта гладь стала рифленой от высоких волн. – Не пойдет, я сегодня быть психологом  не – хо – чу!

Все звуки доносились до Джеймса, как сквозь вату. Нерушимая стена воспоминаний дала трещину только после того, как губы Лили коснулись его живота. Влажные от рома и слюны они опустились до джинсовой ткани, язык игриво скользнул за пояс. Джеймс не знал, как она смогла расстегнуть пуговицу ртом, но руки Лили оставались на торсе под толстовкой, а член уже был глубоко в ее глотке. Слишком глубоко, чтобы не застонать от удовольствия. Лили знала, как подарить забвение. Влажное и тягучее.  Мимолетное, но невыносимо приятное.

Джеймс закрыл дверь, и, вздохнув, облизнул губы. Прощальный поцелуй Лили достался маске. Малышка Лили. Улыбка этой молодой проститутки – единственное, что делало ее такой естественной, живой беззаботной девочкой.

Являлась ли она такой на самом деле, Джеймс не знал, но был уверен, что этот образ живет в ней с рождения. Возможно, он потерялся среди многих бессонных ночей и тысяч оргазмов, может Лили сама просто не знает о нем, может просто захотела забыть. Такая улыбка не для проститутки.

А что, она представляет, когда удовлетворяет такого, как я? – подумал Джеймс, коснувшись маски. – Такое чудовище. Урод. Человека без лица.  Может жалость? Вряд ли. Или по крайне мере она это очень хорошо скрывает. А может ее фантазия рисует образ смазливого красавца за маской? Маскарад, блядь. Или, может, Сатану? – он усмехнулся своей мысли, и десятки силуэтов в зеркалах сделали тоже самое. Почти. Они усмехнулись над его мыслями, а не над своими.

Сатана живет в аду, в самом его центре, а эта квартирка больше похожа на дешевое общежитие где-то в провинции того пекла. Хотя для фантазии сойдет.

Силуэты по другую сторону зеркал замерли, под стать готическим изваяниям из черного мрамора. Руки потянулись к маске, ослабили ремни на гладком затылке. И «апатичное лицо» из резины упало на пол, опрокинув одну из свечей. Деревянный пол залил расплавленный воск. Джеймс увидел в нем образ недоразвитого зародыша, еще с хвостиком, но уже с маленькими ручками.

Подсвечиваемые тускло-оранжевым светом лица в зеркалах, исказил гнев. Исказил так, будто на них надели другие маски с выточенными демоническими эмоциями ненависти.

Нога Джеймса тяжело опустилась на застывшую лужицу воска. Бессильный крик битым стеклом застрял в его горле. Он пнул маску, та попала в стену и отскочила в сторону. Джеймс взял бутылку рома, что не смогла осилить Лили. Несколькими глотками он осушил ее до суха. На горлышке оставалась помада Лили, сладковатая на вкус. До боли знакомый… Этот вкус отрезвил его от вспышки ярости, которая взорвалась глубоко в сердце.

- Я бы назвал тебя Биллом или Брайаном… - обратился Джеймс к потрескавшемуся воску на полу, - но мое лицо. Это ебанное лицо! – он провел ногтями: ото лба, по щекам и до подбородка растянулись алые полосы. Кожа начала зудеть. Хотелось сорвать ее, как старый пергамент, добраться до самых нервов, чтобы избавиться от этого ощущения.

Слишком горячо, слишком ярко. Огонь мерещится везде и всегда. Даже когда он моргал – мир не исчезал на долю секунды, он вспыхивал яркими языками пламени и тут же гас. Еще раз, еще, еще и еще. Все вспыхивает и гаснет…

Джеймс вскочил с постели, жадно глотая воздух. Похоже, алкоголь ударил молниеносно и, смешавшись с той яростью, окончательно вырубил его.

Пропитанная потом одежда липла к телу. Было душно. Слишком душно, чтобы думать о чем-то другом, кроме глотка свежего сочного воздуха.

Комната накренилась под опасным углом, когда Джеймс поднялся с постели. Он подошел к окну, прислонился головой к холодному стеклу и распахнул смежную дверцу настежь. Морозное дыхание декабря наполнило легкие, словно вода, наполняющая пересохший источник. Надо пройтись, решил Джеймс, а то умру от собственной глупости.

Зима нравилась ему тем, что лицо всегда можно было укрыть за шарфом, безмолвно говоря, что погода оправдывает подобный маскарад.

Видным оставался шрам, похожий на тонкое ветвление, которое едва касалось глаза.

Холодный душ уменьшил колебания реальности, но не смыл ту дымку алкоголя в голове. Может и к лучшему.

Среди вороха белья в ванной он откопал две пары джинсов – черные и синие. Выбрал черные только потому, что на них не видно грязи. Натянул помятую майку. Одежда пахла сыростью.

Джеймс взял длинный черный шарф, который когда-то связала ему Шерон. Это воспоминание воскресило и практически материализовало аромат ее духов. Почти настоящий, такой реальный. Джеймс обмотал лицо, завязал простой узел на шее и глубоко вдохнул. Этот призрачный запах, как поцелуй Шерон. Сладкая блажь, подумал Джеймс, но не стал сопротивляться этому наваждению.

Он поднял воротник пальто вверх, а когда сделает первый шаг на улицу, втянет голову в плечи и образ будет завершен. Образ обычного человека, который продрог на ветру. Которому просто холодно. Именно поэтому он скрыл лицо за шарфом – чтобы немного согреться. А небольшой шрам, тянущийся к глазу, будет напоминанием о первом неудачном опыте на велосипеде. Пусть будет так.

- Самообман – не выход, - говорил тогда психоаналитик Джеймсу. Его пальцы были сложены в шпилеобразным жесте, этим он старался подчеркнуть свою серьезность.

- Зато я чувствую себя нормальным. Пускай, пряча себя настоящего, но мне так легче. На время, но легче.

- Вы должны научиться принять себя таким, какой вы есть, каким вы стали…

- Уже принял! Или ты не видишь? Принял с радостью! С пылкой радостью, - неистовал Джеймс, сделав ироничный акцент на последних словах.

Первый же сеанс стал последним.

В ночном небе зависли тяжелые тучи. Настолько низко, что создавалось ощущение замкнутости, будто город накрыли огромным черным куполом.

Было не холодно, но менять образ не представлялось возможным. Ведь сейчас Джеймс обычный нормальный человек. Просто очень чувствительный к малейшим проявлениям зимней погоды.

Можно зайти в один из подпольных клубов, размышлял он, слыша, как снег скрипит под ногами, там темно, много пьяного людей, в конце концов, всем плевать, даже, если я с себя шкуру сдеру.

Мимо прошла компания подростков, одетых в короткие кожаные куртки и порванные джинсы. Проколотые уши, кольца в ноздрях, остроконечные штанги в бровях – все отбрасывало блики в блеклом свете фонарей. Сейчас Джеймс завидовал им. Они были свободны, красивы и слишком беспечны, чтобы думать о смерти. Хотя ее дыхание уже щекотало их шеи, а леденящие объятия начинали смыкаться вокруг их душ. Они никогда не познают прогорклый вкус этой жизни. Они умрут слишком рано, счастливыми, накаченные героином или другим наркотиком, делирий которого превратит их смерть в эйфорию.

Молодая пара оставила за собой тонкую нить ароматов духов и любви.

Иногда Джеймсу казалось, будто окружающие видят его лицо сквозь плотную ткань шарфа. Видят лицо и всю его жизнь. В такие моменты Джеймсу мерещилось, как их глаза наливались презрением, которое говорило: «Ты не такой, как все, не такой, как мы, ты изгой. Убирайся или мы убьем тебя». И каждый раз он задумывался – его ли это мысли или же после всего, что случилось, он может слышать чужие. Чужие или свои?

В редкие мгновения хотелось, чтобы вдали за горизонтом возникла яркая вспышка цвета солнца. Чтобы земля начала взволновано трястись от напряжения. Гигантский взрыв. Случайность, политические игры, неожиданная война. Плевать! Взрыв такой силы, что его мощь разорвет все живое на атомы… Последний день, неминуемая смерть – такие мысли успокаивали, как материнские объятия.

Снег продолжал скрипеть под ботинками, и этот звук впился в сознание, став частью мыслей. Их аккомпанементом. Джеймс все время смотрел на белое облачко пара, что появлялось от горячего дыхания. Похожее когда-то исходило от его опаленного лица. Только пахло оно обугленной плотью, а не мятой зубной пасты, и въелось тогда в легкие настолько, что еще несколько месяцев Джеймс не ощущал других запахов.

Два квартала оказались позади. Черные дома по сторонам, грязный свет фонарей и скрип снега под ногами. В конце улицы висела неоновая вывеска, брезжащая голубым…

… внутри этого клуба оказалось темно и шумно. Как раз то, что нужно, чтобы быть среди людей, быть невидимым, но казаться их частью. Джеймс сел за барную стойку. Он старался быстрее привыкнуть к оглушающе-хриплой музыке и густой тьме, изредка раскалываемой бликами прожекторов. На танцполе неистовствовала  толпа подростков, словно совершая ритуальные танцы, они хотели стать с музыкой одним целым, а может и развоплотиться и стать ею самой. Судя по силуэтам вдоль барной стойки - все сидевшие были такими же, как Джеймс. Опечаленные, сломленные, старающиеся утопить все беды в алкоголе. Они почти срослись с этим местом, словно стали частью интерьера. Джеймс тоже должен стать таким. Он расстегнул пальто, опустил шарф и подпер ладонью лицо, закрывая тем самым шрам и создавая вид скучающего подавленного человека. Прошло уже три года, а ему все еще противно было чувствовать эту гладкую кожу. Гладкую, как стекло. Почти ненастоящую. Иногда Джеймсу казалось, что, если провести лезвием по шраму, то из пореза пойдем дым.

Музыка резко затихла, оставляя место приглушенным голосам подростков, а, когда, через несколько минут на сцену вышел худощавый мужчина, стало совсем тихо. И в этой тишине почти физически ощущался трепет, голод, жажда чего-то утопичного. Похоже, этот солист умел заставить слушать себя, подумал Джеймс, сидя чуть повернувшись к сцене, но не убирая ладони с лица. Простой ленивый интерес.

Из колонок начали сыпаться звуки ударных, складываясь в определенным ритм. А спустя некоторое время к ним добавилась музыка из синтезатора, как показалось Джеймсу. И эта композиция начала вливаться в него, затопляя всю боль внутри. Как огромная стена воды, что опускается на полыхающий город. Голос этого незнакомца прошелестел рядом, едва касаясь слуха, нежно, ненавязчиво, как ветер, что шепчется с сухими листьями, как слова Шерон о том, что все и всегда будет хорошо.

Это последний, и я лучше

Не нужно больше этого ждать

Все кончено

Сегодня последний день

И я лучше

Теперь я могу видеть все

Подростки стояли молча. В редкие моменты, когда свет прожекторов освещал их лица, Джеймс замечал, что губы этих мальчиков и девочек безмолвно подпевают солисту. Сейчас все они походили на призраков. Интересно, кто-нибудь, хоть кто-нибудь понимает, о чем эта песня? – подумал Джеймс. – Вряд ли. Хотя даже идиот сможет почувствовать.

Он отвернулся и заказал себе пива. Пить не хотелось, но Джеймс сделал два глотка, чтобы кружка не оставалась полной. Силуэт слева зашевелился, начиная отделяться от общего антуража и вновь казаться человеком, а не черной скучающей статуей. Силуэт расплатился и ушел. Алкоголя в его крови должно быть достаточно, чтобы спутать мысли на оставшуюся ночь и следующий день.

Песня о последнем дне закончилась. Ее заменила готическая инструментальная композиция.

Джеймс снова повернулся к танцполу и стал наблюдать за месивом из торчащих рук и ног. На недавно освободившееся место приземлился новый силуэт, но более живой, энергичный.

- Стив, налей мне пива, - произнес он, и даже сквозь шум музыки, Джеймс узнал этот голос. Голос того солиста, что пел о последнем дне. – Стив, блядь! – его голос сорвался на крик, потому, что бармен никак не среагировал, - дай мне свое хреново пиво!

Через несколько секунд перед ним стояла стеклянная кружка пива. Отсутствие света делало напиток черным.

- Привет, невидимка! – Джеймс повернулся в сторону солиста, зная, что тот обращается к нему. Этот голос не умел обманывать. Случайное касание света по его лицу, и Джеймс заметил красную струю крови, тянущуюся  от губы по подбородку.

- У тебя кровь, - прохрипел Джеймс. Он убрал руку с лица и начал надеяться, что свет побрезгует освещать такое уродство.

- Да… блин. Черт с ней, - солист сделал пару глотков.

- Почему невидимка?

- Будто не знаешь. Все вы… за барной стойкой - невидимки, - он активно жестикулировал, был переполнен жизнью, энергией, которая выплескивалась за края. Похоже, что во время выступления этот парень забирал энергию, а не наоборот. Еще Джеймсу казалось, что тот все время смотрит в одну и ту же точку, в черную пустоту, будто там кто-то был. – Это я так думаю, и уверен в своей правоте. Посмотри на них. А теперь посмотри на тех детей. Там жизнь, а здесь даже не смерть. Здесь ничто. Пусто.

- Может так лучше. Быть в этом ничто, но…

- Казаться частью других, - закончил за него незнакомец, и Джеймс на мгновение удивился. Даже испугался. Неужели все-таки другие видят его насквозь? – Перестань. Это жалкие иллюзии. Плевать на все и всех, надо не казаться частью, надо быть ею. На время, но быть, а не создавать впечатление. Цена высока, но как же без этого?

- Не все решается так просто. Есть проблемы, от которых не отделаешься. Которые всегда с тобой, которые видны всем.

- Ну, так, а никто и не говорил, что все надо делать сразу. Может нужно и несколько лет проплавать в луже дерьма, прежде, чем решиться. Ох ты… - парень резко вскочил с места, - мне скоро на сцену. Все, пока, невидимка. – Он начал пробираться сквозь реку из тел подростков, постепенно утопая в ней.

- Может быть, - мрачно произнес Джеймс, обращаясь к пустому месту, где сидел тот странный солист. – Все может.

Он допил свое пиво, оставил несколько купюр бармену по имени Стив, и вновь спрятав лицо за шарфом, ушел прочь. После таких шумных мест, тихие улицы кажутся другим миром: безмятежным, открытым и слишком большим. С большими проблемами, с еще большей болью. Вот, наверное, почему все тянуться в те маленькие, но такие шумные островки – они живут своей жизнью. Не пропускают когти огромного мира. Там все одно целое.

Джеймс посмотрел на экран мобильного телефона. Было без пяти шесть. Он повел бровью, удивляясь тому, как быстро прошло время.  Такие клубы похожи на уютные места в автобусе, а время напоминает быстро меняющиеся пейзажи за окном. Только движется не автобус, движется сам мир. Безвозвратно.

Ровно в шесть раздался звонок, который был предсказуем, как приливы или отливы в море, как смена лунных фаз. Шерон. Что заставляло звонить ее Джеймс не знал. Может жалость, может ответственность за внезапную с ним разлуку, боязнь того, что он покончит с жизнью, страх, что тень этой ответственности будет дышать ей в спину. Но она звонила каждую неделю ровно в шесть утра.

- Надо же, какая неожиданность! Шерон! Как раз тебя сегодня вспоминал, когда отливал в туалете. Знаешь почему? Ты так же смылась то меня, как и моя моча… -  последние слова Джеймс процедил сквозь зубы.

В динамике послышался терпеливый напряженный вздох. Это было не первым скабрезным приветствием, но Шерон старалась не обращать внимания. Она смиренно принимала любую грязь из уст Джеймс. Заслуженно.

- Ты жив, и это уже радует. Как ты? – ее голос походил на поток теплой воды.

Джеймс сильнее стиснул зубы, но уже не из-за злости. Она уступила место отчаянию, такому горькому, что вкус был почти осязаем.

- Радуюсь жизни в пылу страсти проституток, и в бесконечных потоках пива. О! Чуть не забыл! Еще во мне проснулась тяга к нарциссизму. Понравилось мастурбировать, смотря на свое великолепное личико, - когда злость нужна по-настоящему, она всегда заползает куда-то под сердце. Только отчаяние.

- Перестань такое говорить, я же хочу тебе добра… - прошептала Шерон, но мужской голос, более тихий, с раздражением прокричал: - снова ты своему окурку звонишь?! Сколько раз я тебе говорил…

Джеймс нажал кнопку отбоя.

- Сука, - прошипел он в шарф.

И только сейчас злость выползла из своего уголка, словно змея, что выползает из убежища на охоту. Джеймс обвел взглядом черные дома, небольшой сквер через дорогу, несколько припаркованных автомобилей. Он представил, как из трещин на асфальте выползают рыжие щупальца огня, тонкие, курчавые и такие живые. Они быстро распространяются по всему в округе, поглощая все с жадностью самого страстного любовника. Джеймс чувствовал, как эта фантазия питается ядом той злости. Все должно гореть, все должны испытать то, что испытал он сам. В черных глазницах домов появляется пламя, деревья начинают жалобно трещать от боли, автомобили взрываются, переворачиваясь на месте. И тени беснуются в диком танце…

- Да ладно! – смех подростков вернул Джеймса в реальный мир, где было холодно и пусто.

Он почувствовал, как бешено колотится сердце, как глаза слезятся от встречного ветра. В следующий момент он тряхнул головой и двинулся обратно в свой маленький ад.

Тогда Джеймс, поглощенный своими пламенными грезами, не заметил, что дерево, на которое он смотрел, начало дымиться. Было слишком темно, чтобы что-то увидеть. Особенно маленькую искру, материализовавшуюся из воздуха, что упала на сухую ветвь…

… снова скрип снега под ботинками, снова единственный собеседник это внутренний голос. Безоттеночный, и столь прозрачный, как воздух. Такой же неощутимый, но неотъемлемый для жизни. Почему-то сейчас особенно хотелось присутствия кого-то, кто мог бы понять, выслушать, даже накричать и послать к черту, главное чувствовать понимание или хотя бы терпение. Подобные разговоры действуют как алкоголь. К ним так же легко пристраститься, потому, что они дарят временное облегчение.

Джеймс усмехнулся, подумав о клубе «анонимных болтунов» или что-то в этом роде.

«Здравствуйте, меня зовут Джеймс и я… я пристрастился к тому, чтобы постоянно говорить о своих проблемах. Впервые я попробовал это с проституткой, после - мимолетно со странным музыкантом, и… и я не могу остановиться. Я подсел на это конкретно. Хочу все больше и больше».

 

Это выглядело бы смешно. Жаловаться на то, что постоянно жалуешься. Выглядело бы смешно… если бы не было так печально. Жизнь – это постоянные зависимости. Только те, что называют себя «высшими умами» говорят, какие зависимости хороши, а какие – зло. Все верят. Но из-за этого погибает много необычных личностей. Остается лишь бестолковая оболочка.

Джеймс попал ключом в замочную скважину только с пятой попытки. Дверь открылась, и «провинциальный ад» встретил Джеймса теплым душным дыханием. Пахло парафином. Джеймс закрыл перед уходом окна, но не затушил свечи. И сейчас часть из них превратилась в месиво из расплавленного воска, остальные же продолжали пожирать кислород.

Джеймс снял пальто, зажег новые свечи и открыл форточку. От скользнувшего в квартиру воздуха, закачались десятки огоньков, в этот же момент густые тени задрожали так, что казалось, будто вместе с ними задрожали и сами стены.

Десятки отражений встретили Джеймса до омерзения самодовольным и удовлетворенным взглядом. Они приветствовали, словно говоря, что знали о его возвращении, ведь ему больше некуда идти. Не к кому возвращаться.

Он подумал о Шерон, о том, как она, возможно, сейчас трахается со своим ублюдком. Стонет от удовольствия, покачиваясь сверху. Затем опускается и начинает делать ему минет. Улыбается, говоря, что это лучший секс в ее жизни. Возможно, это правда. Довольно облизывается и заглатывает член до самого конца, предвкушая вкус густого соленого удовольствия. Шерон глотает оргазм этого идиота. Говорит, что ей очень понравилось…

Кулак Джеймса врезался в одно из зеркал на стене, от чего стекло покрыла паутина трещин. В момент удара пламя свечей вспыхнули, как вспыхивает зажигающаяся спичка. Но Джеймс не заметил этого, он закрыл глаза, нанося удар. Словно отчаявшееся животное, которое отбивается от стада гиен. Только Джеймс отбивался от собственных эмоций.

С его губ сорвалось болезненное стенание. Не от впившихся под кожу осколков, а от проклятых мыслей. От ревности, что обжигает сердце так, будто об него тушат зажженную сигарету.

Джеймс подпер спиной стену и медленно опустился на пол. Из порезов на руке струилась кровь.

- Если бы я не вышел тогда на эту хренову смену, если бы послушал эту проклятую интуицию или просто был немного аккуратнее, - в отчаянии бормотал Джеймс, опустив лицо на ладони, - ничего подобного бы не случилось. И сейчас мои руки сжимали бы родного сына…

Джеймс ненавидел Шерон, также сильно, как и понимал ее желание покончить с отношениями. Это понимание душило так же, как петля сдавливает шею утопленника, на конце которой привязан бетонный блок.

Кровь на тыльной стороне ладони начала высыхать и стягивать кожу. Джеймс принялся вынимать застрявшие осколки стекла, смотря в пустоту перед собой. Когда он вырвал один из них - самый длинный - физическая боль мгновенно заструилась по нервам, как огонь по нити, пропитанной керосином. Джеймс, поморщившись, скрипнул зубами. Боковым зрением заметил треснутый уголок старой рамки под шкафом. Он машинально потянулся к ней. Старая фотография в гневе и проклятиях закинутая подальше от взгляда. На ней бывшая пожарная команда Джеймса. Бывшие друзья. Тот пожар сжег все нити, что связывали их вместе. Вот и старина Боб, сжимающий огромными руками худощавого Стива. Стив тоже сгорел тогда, он находился на десять этажей выше. Вот и Билл, Том, Дэвид, Эд. В живых остались последние двое. Они приходили к Джеймсу лишь дважды, когда тот лежал в больнице, а спустя несколько дней пришло письмо, в котором говорилось, что они покинули город и разъехались в разные стороны. Они решили уехать от боли. Оставить ее Джеймсу.

Последний вынимаемый осколок обжег руку болью, словно пролитый кипяток.  Отблески это боли мерцали перед глазами кранными пятнами. Воздух был горячим, каждой вдох походил на горсть проглоченного песка.

Какого хрена, подумал Джеймс, я виню себя последние годы за все, что случилось. Может Шерон… эта сучка Шерон давно трахалась с тем ублюдком. За моей спиной. Украдкой лизала ему яйца, пока Боб захлебывался кровью, раздавленный бетонной арматурой. Пока все остальные кричали, как измученные души в аду. А здесь подвернулся такой случай… идеально, чтобы бросить уродливого мужа и его ребенка. Ребенок… Может, это был вообще не мой ребенок?! Может, не было выкидыша? Случайно стечение обстоятельств и она решила подстроить так, чтобы вся вина лежала на мне. Я ведь не видел ее с тех пор в больнице, а дать денег врачу за ложь – ничего не стоит. Ведь эта тварь знала, что если я узнаю, что ребенок не мой, и она собралась к другому - я убью и ее и его. Обоих. А здесь пожар, несчастный случай. Страшные ожоги. И виноват я, а эта ласточка теперь может расправить крылышки свободно, оставив всю грязь мне. А дерьмовые звонки? Чтобы убедиться – все идет, как она и хотела? Или это жалость к щенку, которого выбрасываешь на улицу и смотришь, как он медленно подыхает от голода? Может ей нравится за этим наблюдать. Чертова извращенка.

С каждым словом ярость закипала, как ртуть в термометре, который поднесли к открытому огню. И как только она достигла конечной шкалы - произошел взрыв, испепеливший все внутри. Кремация всех чувств, всего, что когда-то причиняло боль. Осталась лишь пустота, холодная и гладкая, как лед. Прозрачная, как стекло. Джеймс ощутил давно потерянное спокойствие в мерных ударах своего сердца. Он давно забыл этот ритм, эту мелодию покоя в своей груди.

Все свечи в комнате погасли вместе с его гневом. Теперь от фитилей к потолку тянулись белесые нити дыма, подсвечиваемые утренними сумерками. Джеймс смотрел на это без удивления, с тем спокойствием, с которым смотришь на что-то естественное, вроде падающей звезды или восходящего солнца. Он чувствовал каждый огонек, до того как все они превратились в туманных призраков. Они были частью его бесконечной злости к себе все это время, они питались им. Слишком горяча и сладка была ненависть Джеймса к себе.

Он осознал это. И это знание сейчас казалось слишком сухим и слишком старым, чтобы удивляться. Наверное, даже слишком поздно.

Джеймс закрыл глаза, погрузившись во тьму, что чернее ночи, чернее самой пустоты. Глубоко в свою душу. Где-то там, за занавесями паутины, за слоем пыли хранятся воспоминания. Изъеденные временем, хрупкие, как сухие листья. Они пахнут страстью, любовью, печалью, всем тем, что Джеймс похоронил в себе после пожара. Это не моя вина, сказал он себе и, сделав глубокий вдох, поднял веки. С зеркал, что висели на противоположенной стене, на Джеймса взирали десятки людей, со взглядом, равнодушие которого тесно сплеталось с отстраненностью.

Создавалось ощущение, что он погрузился с головой в теплую мягкую воду. Где слух затопляет только стук собственного сердца, где все тело обволакивает влажная колыбель, внушающая чувство полной безопасности. Наверное, то же испытывают дети, мирно спящие в утробе матери.

Внезапно толща воды содрогается от странного и такого настойчивого звука. Звука из того противного мира, настоящего, как боль. И этот звук разрушает колыбель Джеймса, рвет в клочья его безмятежную утробу, заставляет мир сжаться в крохотную точку, которая затем начинает нервно дрожать, а после взрывается, заполняет сознание Джеймса липкой реальностью, как сток канализационной воды из лопнувшего водопровода.

Мобильный телефон, производящий этот писк, вибрировал, и, казалось, целенаправленно полз к ногам Джеймса.

- Это не моя вина, - повторяет он вслух. Не дышит, терпит, пока легкие не начинают гореть изнутри. Еще немного, и резкий выдох заставляет воспламениться десятки свеч вокруг.

Снова писк входящего звонка, который заставляет тряхнуть головой, чтобы окончательно прийти в себя.

- Кто это? – сглотнув, прошептал Джеймс, ощущая, как стальной корпус телефона холодит щеку. Будто он поднес к лицу пластину изо льда.

- Надо встретиться. – Прохрипел динамик.

- Встретиться? – обескуражено произнес Джеймс. Снова тряхнул головой. – Да кто ты такой?..

- Какая, твою мать, разница? Ты должен быть благодарен, что тебе кто-то вообще позвонил, хренов урод! – от последнего слова вдоль позвоночника словно бы пролилась ледяная вода. Джеймс называл себя уродом, наверное, не один миллион раз, но из чужих уст это слово походило на влажную пощечину. Влажную потому, что на ладонь сначала плюнули, а после, со всего размаху залепили ее в лицо. Так унизительнее. – Сегодня в одиннадцать вечера. Будь в восточной части центрального парка. Я найду тебя. До встречи, красавец, - последние слова вышли из динамика ядом. Джеймс почти почувствовал его прогорклый вкус.

Вот тебе и развлечение, подумал он, опуская телефон на пол. Голос был похож на ворчание ублюдка Шерон. Хотя она уже не Шерон, а та еще сука. В любом случае зовет он меня не на дружескую беседу. Избить, убить? Возможно. Почему нет? Значит, это будет хороший вечер, терять мне нечего, а это значит, что это будет еще лучше. Хотя, может быть, беседа все-таки состоится. Может быть, я узнаю то, что хочу. Или не хочу. Без разницы. В любом случае приятно будет заехать по роже этого педика.

Джеймс потянулся к бутылке, что валялась под кроватью. Виски. Еще полная, даже неоткрытая. Он открутил крышку и слепо плеснул на изувеченную кисть. После того, как жжение прошло, следующая порция полилась прямиком в глотку.

- И снова день утопает в мерной жиже этой дряни, - пропел Джеймс, на четвереньках доползая к кровати, стуча дном бутылки о пол.

Он закутался в прохладных белых простынях, представляя, что лежит под толщей снега. Погребенный заживо. И как хорошо, что так сильно хочется спать. К тому времени воздух закончится, и смерть достанет задолго до пробуждения. Может последний сон станет убежищем на следующую вечность? Превратится в собственный рай или ад. Может в этих предсмертных грезах открывается дверь в другой мир, где, например, сейчас есть Боб, Стив, Билл и Том. Все они вместе. Может даже они пожмут руку Джеймсу и попросят рассказать о том, как ему жилось все это время. Но рассказывать будет нечего. Разве, что Стив будет рад послушать, какой была в постели эта молоденькая проститутка. Лили. Чертов пошляк Стив, улыбнулся Джеймс и провалился в темную бездну, где нет места снам так же, как и времени.

 

Прошло уже полчаса, а этот ублюдок все не появлялся. Пунктуальность сейчас явно не в моде, особенно у тех, кто хочет набить тебе морду.

От живота к глотке подскочил кислый комок тошноты, Джеймс с трудом проглотил его и присел на скамью. Голова все еще кружилась от выпитого виски. Вокруг никого не было. Хотя в такое время и в такой мороз мало кто захочет гулять по паркам.

Джеймс опустил шарф, откинулся на спинку и протянул руку к сухой ветви над собой. Он вспомнил, как в детстве открывал рот, стараясь поймать капли дождя. Тогда это казалось веселым занятием, а влага с небес имела необычный, даже сладковатый привкус. Детская фантазия способна изменить все. Как и тогда, Джеймс открыл рот и высунул язык. Его рука дернула хрупкую ветвь – с дерева сорвался сноп белоснежных искр. Холодных и влажных. Они опускались на лицо, губы, таяли, попадая в рот и глаза.

- Вот он! – от резкого голоса за спиной, Джеймс одернул голову, но тут же провалился во тьму. Он падал не долго, а когда открыл глаза, увидел, что его коленка сильно разодрана. Ему снова пять лет. Хотелось заплакать, но слова отца перекрыли путь слезам, как затянутая петля на шее, что не позволяет вдохнуть. Мужчина не должен плакать, не должен даже думать об этом, настоящего мужчину ни чем не сломить, говорил он тогда, если тебе больно, просто посмейся над этим.

Джей крепко сжал пальцы у основания раны и стиснул зубы. Он старался улыбнуться, но, казалась, боль от этого становилась еще невыносимее. В этот момент на плечи легли ладони, немного влажные от пота, но такие родные. Их тепло почти мгновенно остудило ноющее пламя в колене. Рядом всегда должен быть человек, ради которого ты никогда не сломаешься, ради которого ты будешь улыбаться даже тогда, когда боль невозможно терпеть, ради которого ты сможешь все, мамин шепот над ухом походил на журчание ручья. Ради себя такого сделать невозможно, поэтому всегда ищи того человека, ради которого ты сможешь улыбаться даже, если весь мир пойдет против тебя.

 

Во рту пересохло, язык стал тяжелым неповоротливым куском мяса, который прилип к небу. Вдох. Давно забытый спертый запах фенола, настолько густой, что почти чувствуется его вкус. Голос матери растворился в пустоте, как и ее прикосновения, как и все вокруг.

Что со мной, подумал Джеймс. 

- Очнулся? – знакомый голос, приглушенный, словно его обладатель заперт в картонной коробке. Но это не голос матери. А где отец? Нога больше не болит… при одном упоминании о боли, голову будто засунули в колокол, по которому ударили тяжелым молотом.  Или скорее голова была этим колоколом. Мысли путались, как перепуганные пчелы.

Джеймс попытался вытянуть из себя хотя бы слово, но вместо этого изо рта вырвался стон, сухой и безжизненный, как холодный сквозняк.

Веки разлепились, словно два листа, склеенные дешевым клеем. Стерильная белизна резанула глаза своей яркостью; прежде, чем зажмурится, боковым зрением Джеймс заметил размытое черное пятно справа.

Где я, подумал он, почему нога не болит, и почему затылок влажный и липкий. Чертовы мысли.

- Джей? Ты как? – снова этот женский голос. Очень знакомый и одновременно чужой, будто из другой жизни. Джеймс почувствовал, как сухая мягкая ладонь опустилась ему на лоб, затем скользнула, задержавшись на щеке. – Хватит уже. Я видела, как ты открывал глаза, не притворяйся.

Она старается, чтобы голос звучал настойчиво, но у нее не выходит, продолжал размышлять Джеймс, наверное, слишком молода, но она меня знает. И, похоже, знает уже давно. Я тоже должен ее знать. Должен помнить. Но я не помню. Надо открыть глаза, может, ее лицо покажется…

Джеймс открывает один глаз и ждет, пока реальность не перестает расплываться, пока, наконец, не обретает четкие очертания. Черным пятном была юбка с блузкой под расстегнутым белоснежным халатом девушки. Светлые волосы, почему-то грустные глаза. Может я ей дорог? Молодая. Моя дочь? Черт, выругался про себя Джеймс, сжав губы в тонкую линию, наверное, я сейчас глупо выгляжу.

Ее лицо кажется знакомым, но воспоминания об этом находятся глубоко, словно погребенные на дне океана: их видно, но они размыты, покрыты слоем ила, а если попытаться погрузится и достать их - голова готова лопнуть от давления, а легкие сгореть от недостатка кислорода. Слишком глубоко.

Джеймс сглотнул несколько раз, стараясь промочить горло слюной. Открыл второй глаз. Простыня, под которой он лежал, была натянута до самого носа.

- Кто ты? – собственный голос походил на предсмертный хрип двигателя.

- Джей? – отстраненно, словно не веря, произнесла девушка. – Как?.. Ты… Ты притворяешься?

Джей? Это мое имя, подумал Джеймс.

Это воспоминание еще не успело погрузиться в тот океан слишком глубоко, и при одном только упоминании всплыло, как раздувшийся труп.

- Джеймс, ты действительно не помнишь? – на этот раз ее голос прозвучал увереннее. Прежние эмоции исчезли. Она откинулась на стуле, положила ногу на ногу и скрестила руки на груди. Ухмыльнувшись, продолжила: - Крепко же тебя треснули. Кстати, здесь твоя бывшая женушка. Ты ее тоже не помнишь? Может и к лучшему. Слишком много всего было. Знаешь, а я тебе даже завидую. Все просто забыть. Вот только… хотя и неважно.

Джеймс снова сглотнул. Сейчас он чувствовал себя не просто глупо, он ощущал, будто не подготовил домашнее задание на урок, тема которого его собственная жизнь.

- Кто ты? – снова спросил Джеймс, не зная, о чем можно спросить еще.

Девушка ухмыльнулась. Она размышляла: говорить или промолчать. Соврать или сказать правду. Джеймс видел эти скитания в ее глазах, видел эту дилемму. Значит, ей есть что скрывать? – подумал он.

- Как вы себя чувствуете? – прозвучала штамповая фраза, вошедшего молодого врача.

- У него, похоже, амнезия, - девушка встала, а после обратилась уже к Джеймсу: - увидимся. Может быть.

- Мисс, позвольте, - врач жестом пригласил ее отойти с ним в сторону. Их беседа длилась всего несколько минут. В конце он сделал какую-то запись.

Наверное, номер телефона, подумал Джеймс, с потерей памяти человека пристраивают к близким или родным, как маленького беспомощного ребенка.

 

* * * *

 

Она сказала, что ее зовут Шерон. Сказала, что мы раньше встречались, что будет рядом, пока я не приду в норму. Рассказала, как меня нашли в центре пятна, диметром в семь метров. Она сказала, что пятно было похоже на черное солнце или на то, будто с самолета сбросили огромный пакет с чернилами. Только это пятно было следом от огня, от сильной огневой вспышки, как от взрыва. Хотя, судя по следам, это и был взрыв. В радиусе этого пятна все было выжжено подчистую. Еще рядом обнаружили три обугленных трупа. И бейсбольную биту. Никто не знает, что произошло. Полиция написала, что это была случайность. Пиромания или что-то вроде того.

Шерон также сказала, чтобы я пока не смотрел на свое отражение. Не знаю, зачем это, но сейчас в комнате нет ни одного зеркала.

Она только что ушла. Вернется ближе к вечеру. «Не смотри в зеркало, пока рано, так сказали врачи», - строго повторяла Шерон каждый день, иногда и по несколько раз. Она всегда странно смотрела на меня, а когда касалась лица, ее губы начинали дрожать. Может воспоминания? Или что не так с моим лицом?

Перед уходом Шерон выронила свое зеркальце. И уже, наверное, как десять минут я рассматриваю себя. Ничего странного. Ничего необычного, разве, что побриться надо и этот противный прыщ выдавить. Или же есть то, чего я не помню?.. Или не вижу, не хочу видеть. В любом случае неважно.

Страниц: 1
Помочь проекту

Код баннера




Код баннера




Код баннера
SiteMap generator