3. Вместо эпилога.

Дата публикации: 27 Сен, 2009

Страниц: 1

Там спокойно.
Там очень хорошо.
Так хорошо, что хочется наслаждаться покоем вечность. К этому раю стремится душа, пьет его, как самую сладчайшую воду из оазиса в пустыне. Пустыне мыслей, чувств, событий… Когда внутри тебя – пустота, твое сердце стремится к оазису.
Это даже не любовь. Это та самая заполненность, которой не хватает каждому человеку. Это та законченность, которую каждый человек ищет в себе. Из-за этого поиска он рисует картины, сочиняет музыку и пишет стихи.
У каждого человека свой личный оазис. Но далеко не каждый его находит.
Там море.
Берег.
Скрежет мелкой гальки, шелест волн, шепот ветра, шорох деревьев. Неспешное шебуршание мыслей. Все неторопливо и сладко. Одно мгновение уже дарит безмятежность. А им предстоит находиться в этом месте вечность. Это не заключение. Это окончание. То, что может быть слаще смерти. Покой.
Но все это – лишь со знаком «приблизительно».
Все это – лишь со словом «почти».
Наверное, это злобная шутка. Но человек устроен таким непостижимым образом, что ему постоянно чего-то не хватает.
Это – как фальшивый звук в пьесе, когда палец нервно соскакивает и берет неверную ноту. Это – словно дрожащая рука; линия уже выходит смазанной, краска ложится неправильно, привнося в общую картину не гармонию, а разлад.
На берегу моря среди скал есть невысокий водопад. Его говорливые струи ниспадают прямо в океан. Вечное движение.
Это волнует. Это не дает забыть о том, чего не хватает. Прозрачная вода, струясь по волосам, стекает по гладкой спине. Хочется раствориться в этом течении, пропустить сквозь себя и растаять, утекая в морские волны.
Совсем рядом, за скалой, - сосновый лес. Стройные сосны, темные у корней и гораздо более светлые у верхушек, корявые ветви и обманчиво-пушистая длинная хвоя. Сосны высокие, на них можно лишь смотреть, задирая голову вверх. А еще можно дышать их ароматом. Как сейчас, когда на закате солнце озаряет их последними, самыми ласковыми лучами, дразня смолистые стволы своим теплом и тая под холодной водой океанской глубины.
Этот запах заставляет трепетать нервы, вздрагивать всем телом. Гибким изгибом надламывается позвоночник, выгибаясь до ломоты, до приятной дрожи в кончиках пальцев. Ощущение другого тела рядом, чужого тепла, лишь усиливает дрожь и кружение мыслей. Ни за что не понять, отчего тебя так ломает – из-за того, что ты впустил в себя весь этот мир, эти сосны, море и солнце, или это из-за того, что ты впустил в себя его. Его прикосновения слаще меда, горячее солнца, свободнее ветра. Ты до сих пор не веришь, что так бывает. Ты до сих пор меряешь весь окружающий мир по нему, и мир проигрывает в этом сравнении.
Ты до сих пор не можешь разумом осмыслить всей той ломки, что произошла с тобой, разрушив твое бытие. В кого же ты превратился? Кем ты стал? Сколько жертв потребовалось от тебя? Ты обрел свое бессмертие, превратившись в другого человека, изменившись до неузнаваемости? Или ты прежний? Ты помнишь себя. Значит, ты ничуть не изменился?
И вся твоя страсть, что ты даришь теперь ему – твоя неотъемлемая часть, которая лишь дремала в тебе до срока, когда он встретил тебя и разбудил ее в тебе?
Твои волосы пахнут горько-соленым дымом. Он вдыхает твой запах, словно хочет заменить им весь свой воздух.
Он – бог в этом мире. Он тебя любит. Тебе повезло или ты проклят?
Нет, наверное, это просто счастье.
Тогда почему существует это слово «наверное»?
Почему ты так часто вспоминаешь слово «почти»?
Твое дыхание настолько горячее, что вырывается изо рта легким облачком. Это из-за него тебе так горячо внутри.
Руки твоего юного бога пахнут смолой и лотосом. У тебя кружится голова. Он читает твои мысли и пьет каждое твое ощущение. Он знает о твоей печали, но ничего не может с ней поделать. В своей печали вы едины. И не только в ней.
Вы едины прямо сейчас.
Он подводит тебя к черте, так виртуозно, что тебе хочется плакать. Ты одновременно и сильный и покорный в его объятиях. Ты – его скульптура, ты – его икона. Он молится тебе и созидает тебя.
На самой границе он шепчет твое имя.
Это – и стон удовольствия, и слезы беспомощности, и блаженство, и страдание…
Когда ты приходишь в себя, то понимаешь, что он из последних сил держит тебя в своих руках, словно ты – его якорь, потеряв который, он исчезнет, растворяясь в неизвестности. Ощущая его любовь, ты чувствуешь, что, на этот раз, все же ты победил его, хотя и сдался его ласкам так легко.
Солнце давно уснуло. Теперь время звезд, редких неуклюжих светлячков и светящихся плавников морских рыб в черной беспокойной воде.
Он поднимает тебя на руки и выносит на берег.
Среди сосен стоит дом.
Одноэтажный, деревянный, с широкой террасой и тонкими бумажными стенами. Окна и двери в этом доме всегда раскрыты навстречу ветру. Навстречу солнцу. Навстречу тому, кого вы ждете вдвоем…
Когда же он придет?
Только оказавшись вдали от него, ты понял, насколько, оказывается, он был тебе нужен. Ты знаешь, что его нужно лишь дождаться. Но как тягостно это ожидание! Оно тянется уже больше пятидесяти лет…
Тебе не хватает его скрипки.
Тебе не хватает его тепла.
Ты вовсе не ненасытен. Вовсе нет. Просто твой ангел и твой музыкант – совершенно разные существа. И, любя одного, ты не предаешь другого. И любишь их ты по-разному. К каждому испытывая различные чувства. Один из них не сможет заменить другого. Ты даришь каждому из них что-то свое, особенное, то, что нужно именно ему, а для другого не представляет ценности…
В этих отношениях нет ревности и нет измены.
Как жаль, что ты осознал это лишь после смерти, а не тогда, не раньше, когда вы все еще были людьми.
Твой бог страдает вместе с тобой. Он любит скрипача не меньше тебя. Может быть, больше. Но в тебе нет зависти. Только счастье. Ведь он – бог, и все его чувства сильнее. Возможно, ты никогда не сможешь понять его до конца.
Он опускает тебя на теплые доски террасы. Твои глаза теряются в небе. Ты видишь темные, беспокойные кроны сосен, проблески светлячков и мерцание звезд.
Ты чувствуешь губы на своей коже. Так нежно, почти невесомо, он касается тебя только тогда, когда хочет, чтобы ты сходил с ума. Он ласкает тебя не спеша, зная и ожидая, что скоро ты попросишь большего. Ты не в силах долго чувствовать только намек на прикосновение.
За все эти годы он изучил тебя. Знает, как заставить тебя желать. Знает, как подарить тебе смерть, не убивая.
Ты выгибаешься и нервно покусываешь свои пальцы. Порывисто дышишь. Стараешься не стонать. Тщетно.
Подводя тебя к финалу, он шепотом сообщает тебе новость.
-Он появится завтра днем.
Он. Он! Наконец-то…
На этот раз даже твое собственное имя не понадобилось.
Долгое ожидание закончилось. Какое облегчение.
Ты отреагировал на его слова всплеском тихого всепоглощающего экстаза. Наверное, оно того стоило. Наверное, ты все сделал правильно.
Твой бог лег рядом и обнял тебя, согревая своим теплом.
Тебе немного страшно.
Вдруг за столько лет ты забыл того, кого ждал? Вдруг ты наделил его какими-то чертами, которых у него не было? Вдруг ты слишком идеализировал его?
Вдруг тебе придется узнавать его заново?
Тебе очень страшно.
Хака обнимает тебя. Изо всех сил. Его руки пахнут свежим прохладным лотосом и – теперь еще – тобой. Такой знакомый горьковато-пряный запах. Или это запах моря?
Ты засыпаешь, а он еще долго лежит, глядя в ночь отстраненным взглядом. Смерть – это всегда боль. И сейчас он винит в ней лично себя, свою природу. Он давно устал от чужих страданий, но ничем не может их утешить. Он лишь хочет, чтобы Мэкура страдал меньше на пути сюда.
Как знать, что сломает это страдание в Мэкуре. Что в нем изменится.
Кайга, к примеру, больше не может рисовать. Эта способность – или потребность – она умерла в нем. Теперь Хака утешает его своими объятиями, страдая из-за угрызений совести. Как нелепо, что у бога смерти есть совесть.
А если Мэкура не сможет брать в руки скрипку?
Если это произойдет, он ничего не сможет с этим поделать. Таков порядок вещей. Он не в силах влиять на него. Остается только вера, что все само собой наладится. Наивная, тщетная вера.
Это – его личной ад, его личное наказание за то, что он возмечтал о счастье. Он попросил для себя слишком многого.
Несомненно, Бытие отнимет у него Мэкуру. Заберет какую-то его часть в оплату за личное, эгоистичное счастье Хаки.
Это – наказание. Проклятие за то, что он когда-то давно уничтожил Свет, ангелов и Рай. Но законов Бытия он нарушить не смог. Падший ангел всегда должен страдать.
Последний ангел пал от его руки. Это была поистине тяжелая победа. И его верный и ближайший соратник, Ядзю, ликовал и торжествовал вместе с ним.
Это было темное время.
Хака вкушал живую ангельскую кровь, вглядываясь с издевкой в серебристые мерцающие глаза всепрощающей пернатой твари. Оно все еще было живо. И смиренно наблюдало за собственным уничтожением.
Они почти не сопротивлялись.
Хака был воплощением ярости.
Ядзю доверчиво сцеловывал ангельскую кровь с его алчных губ.
Они были неукротимыми демонами.
Уже гораздо позже, когда ангельская кровь спеклась в черный космический камень, Хака обнаружил, что его собственные глаза изменили цвет, став серебряными. До этого они были цвета расплавленного золота. А серебро… С начала Времен оно было проклятым металлом. Теперь он оказался проклят.
Наверное, не следовало пить кровь поверженного… Он слишком многое из нее принял в себя. Впитал.
Он объединил два антагонистичных мира в одно целое. Небывалое событие. Физика и география Бытия изменились, а вот законы остались прежними.
Все человеческие души теперь принадлежали ему без остатка. Только его мир служил теперь вместилищем для них. Души людей и эмоции, накопленные ими при жизни, были той энергией, что питала существование таких демонов, как Ядзю.
Испив крови ангела, Хака перестал нуждаться даже в пище. Кровь словно очистила его. Вернула к изначальному, вернув память о том, каким он был до того, как добровольно окунулся в скверну и грязь собственного порока.
Теперь у него не было сил, чтобы стать прежним.
И, по закону Бытия, он принял страдание.
Но почему же обычные души должны страдать вместе с ним? Почему страдает Кайга? Для чего помогает ему, взяв на себя часть тяжести его наказания?
Он чувствовал вину и за то, что Ядзю ломало вместе с ним. Но его соратник хотя бы был виноват в уничтожении крылатых. В конце концов, он пил кровь последнего вместе с ним.
Но за что же Кайга?
Неужели лишь за то, что нашел в себе силы полюбить его? Бога смерти?
В чем его грех? Он потерял свой талант. В чем же его грех? Может ли Хака все исправить?
Он все еще не привык, что из серебряных глаз могут литься жемчужные слезы.
Вся эта патетика и глупая символика давно никому не нужна. Но он носит ее в себе.
Кайга проснулся он его слез.
- Поспи, любимый.
- …почему ты…
- Ничего страшного. Просто воспоминания. Засыпай.
- Не сейчас. Теперь я хочу любить тебя.
Кайга всегда делал это настолько по-человечески…
- Ты ненасытный.
- …нет, это ты ненасытный…
Он всегда будил в нем жаждущего демона и наслаждался, сдерживая его в своих объятиях столько, сколько у него сил хватало. Можно было беситься, можно было изнывать. Что же он творил с ним… В какую бездну он его швырял… Это была не нежность, а ярое безумие. Хака боялся и жаждал таких мгновений. Его поражала та власть, что над ним имелась у простой человеческой души. Эта способность заставить его позабыть все… казалась ему неизведанной магией.
И все же, это было слишком по-человечески. Прикосновения, запахи, звуки, сила, чувства… Все это перегружало его утонченное существо, заставляя переливаться через край снова и снова… до тех пор, пока сам человек не был удовлетворен.
Поневоле просыпались практичные мысли. Что же будет, когда их станет двое? Две человеческие души подле него… Они выпьют из него все соки!
Хорошо, что он все же бессмертен, правда?
Кайга любил остановиться в самый последний момент и наблюдать за тем, как его ломает. Что это еще за странные пристрастия? Но Хака всегда был благодарен ему, когда прерванное движение возобновлялось с новой силой, припечатывая его к неизбежному. В такие моменты он ощущал себя добровольной жертвой. Жертвой принятой. Какое облегчение.
Он с болезненной ностальгией вспоминал время, когда они были втроем.
Неужели он заразился от Кайги этой сугубо человеческой чертой, когда становится мало того, что уже имеешь. Когда постоянно хочется того, чего у тебя нет. Когда неутолимая жажда преследует даже на грани блаженства. И лишь за гранью она оставляет тебя, – на пару мгновений – утягивая тебя обратно словно магнитом.

 

Солнце в лицо и руки Кайги на обнаженной коже. Они уснули, обессиленные тем, что вытворил с ним бывший художник. Это было грубо, выматывающее, но пронзительно сладко.
Кайга такой, потому что скучает. Он неудовлетворен их двойным одиночеством. Но оно скоро закончится. Уже… сегодня.
Прямо… сейчас.

 

Он брел по мелкой гальке, чуть шаркая ногами. Сутулый старик с седыми встрепанными волосами. О шел в никуда, плотно закрыв глаза. Он был облачен в старый концертный фрак. В нем все было старое.
Кайга встрепенулся и замер в немом ужасе от этой дикой картины.
Даже в посмертии он предпочитает быть слепым? Что за глупость. Хака поднялся с нагретых жестких досок одним слитым движением и плавным шагом направился старику навстречу. Хака был обнажен, но одеяния окутали его уже пару шагов спустя. Просто соткались из воздуха. Белый шелк, расписанный яркими цветами. Слишком женственно. Слишком самоуверенно. Его волосы стали короткими и пепельно-синими. Невидимые крылья знойным солнечным маревом струились над плечами.
Кайга улыбнулся. Хака при полном параде. А обычной человеческой душе необходимо сгонять в дом, чтобы достать себе одежду. Несправедливо, что он не умеет вызывать себе одежду движением мысли!
Одевшись, он поспешил к кромке моря. Приближаясь, он во все глаза смотрел на вновь прибывшего.
Старик. Самый настоящий старик. Он вызывал жалость и невольное, чуть брезгливое, снисходительное сочувствие, а еще растерянность.
- Кто здесь? Кто вы? Где я очутился?
Хака медленно взял его высохшую кисть в свою руку и осторожно прикоснулся ею к своему лицу. Он должен узнать его! Просто должен!
Грубые шершавые пальцы нерешительно пробежали по чертам его лица. Кайге показалось, будто по лицу Хаки прокрался огромный ядовитый паук. Бывший художник поежился.
- Вы что, шутите? Этого не может быть, - голос старика вздрогнул. – У меня галлюцинации? Снова, как тогда?
Рука отдернулась. Ноги старика задрожали. Он упал сперва на колени, а потом навзничь.
- Что с ним? – прошептал Кайга.
- Потерял сознание. Она высушила его до дна и выбросила прочь.
- Она?
- Та чертова кукла.
- Кукла…
Хака был ужасающе бледен. Серебряные глаза горели гневными отсветами грозовых молний. Он придвинулся к Кайге и ожег его губы горячим поцелуем. Его челюсть чуть подрагивала.
- Да, та самая кукла. Наша с тобой соперница. Помнишь? Но мы победили, Кайга, а она проиграла. Она заставила его поверить, что мы с тобой были всего лишь сном. Болезненным событием нескольких недель его юности. Он верит, что мы были временным помешательством! Галлюцинацией, порожденной голодом! – Хака снова впился в его рот, почти кусая нижнюю губу. Кайга застонал от боли, но не смог отстраниться, потому что в его волосы вцепилась сильная рука.
- Ау! Больно же!
Он встретил лишь безумный блеск серебряных глаз. Ему оставалось лишь покориться этой силе…
- Мы вернем его, - шептал лихорадочным шепотом Хака прямо в его губы. – Обязательно вернем. Она больше не существует. Мэкура, наконец-то, с нами. Я верну ему и молодость и веру в нас с тобой. Все будет хорошо. Мы с тобой справимся…
Влажный перламутр жемчужных капель таял на их губах. Он был горьким на вкус.

 

Они перенесли его в дом, уложив на мягкой подстилке в тени комнаты. Широкая дверь во всю стену была отодвинута настежь, открываясь прямо на террасу, давая свободный доступ прохладному ветру.
Скоро старик очнулся.
- Где я? Я помню, что потерял сознание прямо на репетиции. Как я очутился на улице? Откуда рядом море? Это санаторий?
Дрожащий старческий голос, осторожные ломкие движения тела, потерявшего гибкость. И, где-то в глубине морщин – черты его лица. Черты лица того, кого они ждали. О ком мечтали.
Дурацкая, злобная шутка.
Кайга наблюдал за пришельцем из дальнего угла комнаты, молча сидя в кресле. Он даже себе боялся признаться в том, что не знает, что делать. Его совершенно не тянуло общаться с таким Мэкурой. И он злился на себя за собственное малодушие.
Вот же он, тут, рядом. Но он – старик, и бывший художник не может заставить себя приблизиться к нему.
Сколько он мечтал о том, как обнимет его, прижимая к себе… но в мечтах у Мэкуры было молодое тело и юные глаза. Он не ожидал, что ему придется столкнуться со старостью.
Когда-то давно Хака говорил, что душа принимает тот облик, который больше всего подходит ее внутреннему состоянию. А внешний возраст служит лишь воплощением тех лет, в которые человек был наиболее счастлив.
Если человеку больше всего запомнились молодые годы, его душа принимает вид подростка. Если детство, – то ребенка. Если в своей жизни он всего добился к среднему возрасту, то душа сохраняет внешность взрослого человека.
Ничего не стоит пробудить в душе самые счастливые воспоминания и помочь ей принять облик юности.
Очень редко бывает, когда душа сохраняет лик предсмертной старости.
- Ну, отвечайте же! Это что, какой-то глупый розыгрыш?!
Кайга против воли чуть усмехнулся. Верно, характер у Мэкуры ничуть не изменился. А сварливость, видимо, только усилилась с возрастом. Как-то неосознанно он забыл об этой черте своего долгожданного… друга.
Хака, склонив голову на бок, сидел на коленях подле очнувшегося скрипача. Услышав категоричное требование, он спокойным голосом предложил:
- Почему бы тебе самому не посмотреть?
Старик задохнулся от возмущения.
- Да как вы смеете… издеваться надо мной! Судя по голосу, еще молодой мальчишка! Видимо, вы не имеете никакого уважения перед старостью! Постыдились бы…
Хака потянулся к Мэкуре и придвинулся к нему почти вплотную.
- Это ты бы постыдился. Так долго притворяться,… до сих пор носить эту лживую маску… сейчас-то ради кого? Здесь – конец всем фантазиям.
Мэкура вздернул, было, вверх руку, чтобы оттолкнуть дерзкого юнца с самоуверенным голосом, но его пальцы перехватили, зажав их в крепкой ладони.
- Какая… неслыханная… наглость!.. – жалобно и возмущенно пробормотал он, безуспешно стараясь хотя бы отодвинуться прочь.
Что-то мягко коснулось его глаз… век… которые и правда, оказывается, были плотно сжаты. Что-то теплое. Чужое дыхание пошевелило его волосы надо лбом. Сначала правый глаз, затем – левый.
Кайга, затаившись, потрясенно наблюдал за происходящим, испытывая одновременно шок и какой-то глубинный стыд. Хака… его… целовал… У него так не получится. Он просто не сможет.
- Теперь их нужно открыть.
Все верно. Теперь, когда он почувствовал это необычное прикосновение к своим глазам, он понял, что они закрыты. Нужно просто распахнуть зажмуренные веки.
Вздернув вверх ресницы, Мэкура впустил в раскрытые глаза свет.
Слишком ярко.
Глазам больно.
Свет, оказывается, может резать не хуже ножа.
Он вскрикнул, прикрывая глаза рукой, но его и тут опередили. Чужая ладонь легла на его веки, чуть заслоняя увиденную картину. Просторное помещение, наполненное цветными пятнами, ярким болезненным светом и какими-то предметами.
- Что это? – прошептал он.
- Вспоминай. В своей прошлой жизни ты не был слеп. Теперь ты можешь видеть.
С трудом сохраняя сидячее положение, Мэкура начал вспоминать. Да, верно. Помещение называлось комнатой. Очертания казались знакомы. Потом пришли на ум названия цветов. Серый – у стен, телесный, белый и синий – у человека, сидящего рядом. Голубой, зеленый, коричневый, море, небо, деревья…
Что-то еще показалось знакомым. Да, верно.
Мягко вытянув из руки синеволосого свою руку, Мэкура медленно протянул пальцы вперед. Когда он стоял на берегу, когда он только там появился, одна вещь показалась ему странной… Нужно проверить.
- Можно? – осторожно спросил он.
- Да, – произнес голос. Теплая ладонь заслоняла его глаза. Им было все еще больно от света.
Мэкура нащупал волосы и лоб говорящего, потом его чуткие пальцы всмотрелись в его лицо, обозначая контуры и черты. Такие знакомые и такие невообразимо далекие. Невозможные.
Перед ним был человек из его сна. Давнего сна из далекой юности.
- Да, все верно, - прошептали губы под его дрожащими руками. – Только я был не один. Ты это помнишь?
Смутно, с трудом.
- Подойди… - сказано явно не ему, а кому-то другому. Со стороны послышался звук движения. Медленно к нему приблизился человек. Присел возле него. Почти что сам подставил свое лицо под его пальцы. На его лице он смущенно нащупал слабую улыбку. Глаза улыбающегося были прикрыты. Словно он тоже что-то вспоминал.
Невероятно и страшно.
Он всю жизнь старался забыть этот кошмар, а теперь кошмар выпрыгнул на него из-за угла, превратившись в реальность. Или у него снова галлюцинации? Как в молодости?
Его пальцы нащупали что-то влажное… улыбка и, одновременно, слезы? Зачем? Из-за него?
- Мы тебя так долго ждали, - шепнул ему тот, другой человек…
Может, и правда, ждали? Так хорошо, что где-то на земле есть место, где тебя всегда ждут…
Почему это воспоминание кажется ему таким знакомым? Рисунок их лиц и ситуация… чего-то не хватает.
Синеволосый перегнулся через него и потянулся к шепоту чужих губ, вбирая его в свои губы.
Точно. Это уже было, - поцелуй прямо под его пальцами.
Почему же он не убирает ладонь с его глаз? Теперь он хочет видеть! Он хочет видеть все-все, сам!
Против воли на лицо набежала улыбка. Он понял, что наконец-то очутился дома. Там, где его ждали.
Хака убрал ладонь с глаз Мэкуры.
На лице не осталось морщин; улыбка была молодой и отчаянной.
Мэкура смотрел на них зелеными, светлыми глазами.
Вернулся. Наконец-то он к ним вернулся! Кайге впервые за долгое-долгое время захотелось что-нибудь нарисовать. И чтобы на картине обязательно был зеленый цвет. Много зеленого. Это – цвет раннего лета, цвет рассвета юности.
Хака, как всегда, отличился практичным подходом к делу, обыденным тоном, словно ничего и не произошло, произнеся:
- Этот старый, пыльный фрак тебе совсем не идет. Давай его… снимем.

 

М-м-м… как он умеет мурлыкать…

 

Наверное, личный рай на троих – это вовсе не так уж плохо.

 

30.12.2007. - 10.03.2008.


 

Словарик
絵画 – kaiga – картины, рисунки
白い羽 – shiroi hane – белые перья
– mekura – слепой, незрячий
龝子 – akiko – дитя осени
野獣 – yajuu – дикий зверь
主人 – shuzin - хозяин
– haka – могила, гробница; 主 – nushi – хозяин, владелец
Мизерикорд, мизерикордия, кинжал милосердия (фр. misericorde — милосердие, пощада), кинжал с узким трёхгранным либо ромбовидным сечением клинка для проникновения между сочленениями рыцарских доспехов. «Кинжал милосердия», использовался для добивания поверженного противника. Появился в Западной Европе в XII веке. Наибольшее распространение получило у рыцарского ордена госпитальеров, у которых кинжал входил в обязательную часть гардероба.



Просмотров: 4442 | Вверх | Комментарии (7)
Помочь проекту

Код баннера




Код баннера




Код баннера
SiteMap generator