Сорокоуст.

Дата публикации: 9 Окт, 2009
Название: Сорокоуст.
Автор(ы): Menthol_blond
Рейтинг: G
Предупреждение: Все совпадения случайны, все права на этот текст принадлежат Menthol_blond.
От автора: Автор не был на том свете, никогда не коллекционировал кукол и таки смотрел «Самый лучший фильм». Автор благодарит Juxian Tang за технические консультации, Вику33 за одну очень содержательную дискуссию и Фиону – за (а)моральную поддержку
Описание: Жизнь после смерти, насилие над личностью, куклы, психоделика. Много психоделики.
Страниц: 1

* * *

«И те из вас, кто останется в живых, позавидуют мертвым».
Роберт Льюис Стивенсон, «Остров сокровищ».

На морг это не похоже. На реанимацию тоже. Может наркоз? Наверное? Очень даже может быть. Я не чувствую тела. Страх чувствую – бесконечный, длинный, мотающий меня из стороны в сторону страх. Его у меня много, а тела у меня нет. Это напоминает сон – один из тех рваных кошмаров, что накрывают на исходе ночи, сразу после бессонницы: много часов в темноте и неудобной позе, (точнее – любая поза кажется неудобной), будильник взвоет через сорок минут, отрубаться нет смысла, но и глаза открыть невозможно, и руку затекшую переместить тоже нет никаких сил. Вот тогда и снится черти что, четкое, рельефное, в подробностях, в узнаваемых и от того еще более страшных деталях. Знаешь во сне, что спишь, но все равно пугаешься. Просыпаешься внутри сна. Сейчас я боюсь внутри страха.

То, что вокруг: серо-белая пелена. Упругая, скользкая, как простудная слизь. Но та - забивает горло, мешает дышать. А нынешняя – забивает мысли, не оставляет ничего, кроме пресловутого страха. Он похож на слишком высокую волну – поднимает меня куда-то и тащит, тащит, тащит. Разница, конечно, есть: волна уводит лишь дно из-под ног, а сами ноги, руки, пальцы, замерший в крике рот принадлежат мне. Сейчас их нет. Наверное да, наркоз...

Додумать не успеваю – новая волна страха подкидывает куда-то, не то вверх, не то вниз. Может, именно с этого и начинается тот свет? Жизнь после смерти и все такое прочее? Помню ведь, читал, слышал, обсуждал неоднократно, что вроде бы загробная жизнь начинается именно с такого потока... А вот что после него – не рассказывал никто из переживших клиническую смерть. Может, это она? Летаргический сон, кома, состояние овоща. Черт его знает? Не знаю я, как отличить собственную клиническую смерть от реальной.

Пытаюсь вспомнить подобающие слова... про «иже еси на небесех» и «да святится». И не помню. Так утопающий забывает про то, что умеет дышать. Слова ускользают из памяти, просачиваются, проваливаются куда-то... Как вода сквозь сведенные судорогой пальцы. Ощущения проваливаются вместе со словами: мне уже сложно понять, что такое «судорога». А спустя секунду я забываю, что такое «пальцы». И уж тем более о том, как ими шевелить.

Снова волна страха. Самое жуткое в том, что в перерывах ты про него забываешь начисто, а потом пугаешься по новой, только в еще большей степени. Прилив страха – как прилив похмельной тошноты вместе с подробностями всего, что вчера было сказано, сделано, наговорено и выпито. Только хуже. А самое паршивое: в этот момент забываешь, что любое состояние, будь то бодун, боль, кошмарный сон или страх, рано или поздно кончится. Ничего не бывает вечным. Если конечно не предполагать, что я в Чистилище или в Аду? Может, Ад, это не вечное мучение, а вечный страх? Я успеваю об этом подумать. Наверное, это и есть разгадка: потому что меня мгновенно отпускает. Опускает куда-то, расслабляет и вырубает. Меня больше нет.

А он хорошенький, да. Лицо такое нестандартное, даже сейчас, еще без рисунка. И губы приоткрыты красиво. Когда их прорисую, тогда понятно станет, какие они. Соблазнительные, да. Зацелованные. Языком острым розовым сперва по ве-е-ерхней ведет, потом по нижней. Будто сам себя целовать собирается. Самовлюбленный мальчик. Может, он действительно Нарцисс? Надо посмотреть: похож или не похож. Конечно, имя это характер, как же иначе. Только ведь Нарцисс – это вечный ребенок, эгоистичный такой. Они с Диком не поладят в таком случае. Дик беззащитный, ему надо, чтобы его оберегали. А Нарцисс не сможет, он кроме самого себя никого слушать не станет. И утешать тоже. Значит, нужно что-то другое... Франческа? Но это ж вроде женское имя. А в мужском варианте как? Фрэнк? Пошлятина. Как тот козел Фрэнк, что в Живом Журнале на первой странице. Фрэнк – он бородатый, щетинистый, с квадратным подбородком. Такой лесоруб или ковбой заматерелый. А у меня – нежный мальчик, юный совсем, но такой... Судьбой потрепанный, знающий изнанку жизни. Может тогда Антонин? Антонио? Тони? Надо подумать. Но Тони – он точно темный, изворотливый, в общем, шалопай... А мой? Так он светлый или темный вообще? Какой он? Пора определяться, прямо сейчас... И все-таки, какие же у него губы... Будто он уже сейчас что-то сказать хочет. Ну давай, говори, я слушаю. Кто ты у нас?

Теперь не происходит ничего. Я не вижу, не слышу, не чувствую. Значит, не наркоз. Наркоз я помню – была у меня в жизни одна не особо веселая история, на первом курсе, сразу после зимней сессии. Там другие совсем ощущения: сквозь галлюцинации пробивались мутные отсветы реала, стены палаты и огромное окно в белых потеках мутной январской метели. Сейчас я словно часть этой метели. Полная расслабленность. То ли я плыву куда-то, то ли что-то сквозь меня плывет. Как тогда молитва сквозь страх. Только до этого от меня ускользали слова, а теперь я теряю воспоминания. Сперва – словно строчка перед глазами: собственные имя, отчество, фамилия, сколько мне лет и... Узнаю эту информацию и забываю про нее мгновенно. Может Чистилище или Ад выглядят так? Не успеваю подумать: сразу забываю значения слов «Ад» и «Чистилище». Словно я вещи перебираю или содержимое карманов: пригодится - не пригодится? Беру кусочек информации, вглядываюсь в нее и выбрасываю навсегда. Имя – не нужно. Фамилия – не нужна. Двадцать семь лет собственной жизни... Не нужен мне этот опыт и возраст тоже. Пол – мужской. Нужно мне знать, какого я пола или не очень? Нужно. То, что я мужчина – я помню точно. Хотя свое тело я не чувствую и даже не вижу со стороны, так что эту инфу доказать мне нечем.

Времени у меня тоже нет. Белая мягкая пустота, уютная и правильная, как идеальная мечта о долгом сне, которая настигает посреди рабочей недели и не отпускает сутками. У меня были рабочие недели и недосып. Ок. Это я помню. Оно мне пригодится? Не знаю. Нет, наверное. О чем я сейчас думал?

Теку куда-то. Мысли текут. Последнее четкое воспоминание: оранжево-черный, освещенный вялым фонарем асфальт у подъезда. Уже подхожу к дому, ладонь уже нашаривает ключи в кармане куртки... Что такое «ладонь»? Что такое «карман» и «куртка»? Одно из этих слов обозначает часть моего тела. Что такое «тело»? Неважно. Помню, как меня хватают... За часть меня. Еще одно ненужное слово – «плечо». Потом «боль». Тоже слово. Неприятное. Меня куда-то тянули. Не так, как тянет сейчас – расслабленно и защищено. «Спиною» об «асфальт». Был какой-то страх: совсем слабенький по сравнению с тем, в котором я плыл недавно. «Нож». Черная рукоятка, косое лезвие, острие. «Горло», «боль». «Крик». Мой, наверное. Не знаю уже, как это – кричать. Ненужная информация. Еще одна «боль» и второстепенное воспоминание – с «руки» снимают «барсетку». Потом снова «нож». «Лицо» того, кто замахивается, близко-близко. «Боль», «крик» и «страх», вперемешку. Что такое «страх», я тоже теперь не помню. Ненужная информация. Значит, этих вещей и слов у меня больше не будет. Становится легче течь. Как будто туман светлеет. Еще один островок информации – я и кто-то еще летим куда-то вместе. В обнимку. Не так легко, как сейчас, но тоже неплохо. Мне совсем не нужно знать, что обозначают слова «мы», «вместе», «случайность», «одежда», «презервативы», «девственница», «простыня», «бедра» и что-то еще, совсем неразборчивое, похожее на то, что я уже забыл. Чье-то имя. И не одно. Они были разные. Некоторые повторялись. Эта информация тоже уплывает. Зато я четко помню значения слов «целоваться» и «оргазм».

Плыть становится еще легче, а потом – светлее. Появляются контуры. Исчезают, потом снова появляются. Это что-то новое. Оно спокойное. Интересно, что значат слова «наркоз», «кома», «галлюцинации», «Преисподняя»? Не важно. Они мне больше не нужны.

Так все-таки, ты у нас темный или светлый? А может, шатен? Нет, не шатен точно, Дик-то обычно блондин, но такой, немного рыжеватый. Неинтересно будет. Хотя тебе веснушки бы пошли... Может, сделать парочку на скулах? Или не надо? Они у тебя высокие, точеные, классические... Как у античных... Может тогда Цезарь? Юлий? Александр? Нет, не то... Вы тогда из разных эпох будете. Дик совсем современный, максимум – из частной школы для мальчиков, как в девятнадцатом веке. Или гимназист старших классов. В общем, еще даже не студент. Так может, и ты будешь школьником? Это так здорово, соглашайся... У вас будет нежная-нежная сказка. С первыми поцелуями и первыми сигаретами. Ты сейчас такой неопытный. Только соблазнительный ужасно, надо было губы помягче сделать. Хотя зачем мягче, если ты будешь брюнетом. Не совсем темным, конечно, не латиносом-мачо, но и не японцем. А так, по другому немножко. Сейчас посмотрим, как ты с зелеными глазами будешь выглядеть... Хм. Нет, не то... Такие глаза рыжему подошли бы, какому-нибудь ирландцу. А ты нет. Ты итальянец или испанец... Серджио? Пьетро? Федерико? Нет, не так... До-ми-ник. И с серыми глазами. Я тебе сейчас брови погуще сделаю и родинку на щеке. Ты у нас такой красавец будешь, Доминик... видел бы ты свое тело. Очень красивый мальчик. Теперь я спокойна: вы с Диком друг другу понравитесь.

Теперь я что-то вижу. Предметы. У них есть названия, которые мне больше не нужны. Есть форма и цвет. Есть еще что-то.

Я себя чувствую. Я – это мысли, воспоминания и спокойствие. И еще много каких-то предметов вокруг. Некоторые из них – часть меня. Или я нахожусь в них. Иногда предметы двигаются. Логику их перемещений я понять не могу. Впрочем, меня это и не беспокоит. Я снова будто плыву на волне. Она хорошая, правильная. Иногда эта волна делается слабее, иногда – сильнее. Больше вроде бы ничего и не нужно.

То, что вокруг: прямоугольники и квадраты – объемные, разных цветов. Цветные объекты неопределенной формы. Я сам – тоже неопределенной формы. Она не меняется внешне, но иногда перемещается, меняет положение. Управлять тем, внутри чего я нахожусь, – я не могу.

Что есть я? Именно мысли и восприятие, тела – как при жизни – у меня нет. Нет каких-то функций, желаний, удобства или неудобства. Есть одиночество. Я не задумываюсь о нем до тех пор, пока не появляется Собеседник.

«Эй».

Это не звуки и не буквы. Какой-то другой обмен информацией. Если от меня остался один мозг, значит, чужие слова приходят прямо в него.

«Эй».

Не знаю, как отреагировать. Говорить я не могу, писать мне нечем, собой я не владею.

«Просто думай и все. Как сейчас».

Мне становится еще спокойнее, легче и теплее.

«Вот, правильно, сообразил. Подумай что-нибудь почетче».

А что думать-то? О чем? О потоках, волнах и окружающих предметах? О том, кто я теперь? И где? И что вообще проис...

«Эй, потише. Не так быстро. Я тебе объясню, если успею».

Ты – кто? А я – кто? Ты вообще есть?

«Есть. Ты меня видишь? Приглядись. Я совсем рядом».

Предметы вокруг недавно поменяли порядок. Расстояние между частями моей оболочки изменилось. Рядом с ней сейчас находится что-то очень похожее, но принадлежащее не мне. Видимо, это и есть Собеседник.

Я смотрю на него, и каждый увиденный предмет обретает свое забытое название. Рука. Пальцы. Плечо. Одежда. Глаза. Волосы. Рот.

Рот, кажется, должен шевелиться. Но он неподвижен, а чужие слова я все равно понимаю. Они во мне звучат. Ну или как-то так.

Что это? Кто ты? Кто я?

«Себя видишь?»

Вижу. Моя оболочка похожа – пальцы, руки, одежда, еще одежда, какие-то складки и выпуклости под ней, сгибы, спрятанные под тканью, за ними – еще пальцы, но другие – на ногах.

Я должен это не только видеть, но и чувствовать. А не чувствую. Почему?

«Так это не твое. Это так...»

Оболочка?

«Правильно»

Рот Собеседника неподвижен, но я знаю, что он сейчас улыбается. Чувствую улыбку – теплая и легкая волна.

«Молодец, соображаешь».

Так что это такое? Мои руки и ноги – настоящие или нет? Почему они иногда движутся? Почему я это не чувствую? Почему Собеседник оказывается то совсем близко, то поодаль? Почему одежда, которая на мне находится, то появляется, то исчезает? Почему я не чувствую ее точно так же, как и тело?

«Потому что тело – не настоящее. В этом весь расклад».

Собеседник начинает новое объяснение, но оно обрывается: его от меня отдаляет внешняя волна, огромная, многоцветная, хаотичная и, в отличие от меня и Собеседника, абсолютно живая.

Доминик такой красавец. Кожа матовая, шелковистая. Кажется, он собой очень доволен. Смотрит придирчиво, когда я ему подбираю одежду: наверное, ему очень важно, как он будет выглядеть, когда они познакомятся с Диком. Если честно, то без одежды он такой трогательный и мужественный одновременно, что никаких слов не нужно. Дик только посмотрит на него – и все сразу сам поймет: что пришел старший партнер, умный и опытный, который его защитит и направит в этой жизни. Но это ведь неправильно – знакомиться друг с другом в обнаженном виде. Можно подумать, что Доминик сразу будет своего мальчика в койку затаскивать. А так не честно. Поэтому Доминика надо приодеть, навести какой-нибудь лоск. Он ведь всегда сексуальный, даже в брюках и свитере... Интересно, Дик это сразу понял? Они смотрят друг на друга так нежно, словно им и слов-то никаких не нужно, чтобы все рассказать. И будто Дик заранее знает, что у Доминика под шерстяной тканью свитера такая нежная кожа, с буграми мышц и с рельефными мускулами. Что его плоский живот можно долго-долго целовать, гладить по выступающим долькам мышц и окольцовывать губами нежную вмятинку пупка...

А Доминик, наверное, любуется Диком: тот такой юный, трепетный, со смущенной улыбкой и золотыми кудрями на хрупких плечах. Такого хочется нежить в объятьях, тереться щекой о невинную шерсть матросского костюмчика, проводить пальцем по острым стрелкам наглаженных шортиков так осторожно, будто ткань и впрямь может ранить... Целовать потом узкие ступни, освобожденные от молочной пенки школьных гольфов...

Это у них все еще будет, обязательно... а сейчас пока только знакомство и первые взгляды. Можно подумать, что мальчики смотрят друг на друга и общаются взглядами: сами рассказывают, как им хорошо будет вместе и как они счастливы, что случайно встретились.

Мы – куклы. Собеседник довольно быстро убедил меня в этом. Впрочем, «быстро» - это абстрактное понятие. Мое нынешнее время течет совсем не так, как в жизни. Меня не трогают – я плыву внутри спокойных мыслей. Берут и перемещают: я ничего не чувствую. Иногда свет ненадолго пропадает: Собеседник объяснил, что это мне меняют цвет глаз. На восприятие мира цвет совсем не влияет.

Я начинаю «слышать» Собеседника, когда мы оказываемся рядом. Нашим телам для этого даже не надо соприкасаться: достаточно лишь видеть друг друга. И тогда можно... Ну, пусть это будет слово «переговариваться», так оно привычнее. Хотя Собеседник, естественно, молчит. Громко и вслух говорит Живая Волна. Два слова в ее речи повторяются чаще всего. Меня она обозначает словом «доминик», а Собеседник называется «дик». Это просто слова, которыми помечены наши тела. Наименование формы. Живая Волна – на самом деле – человек. Огромный, если сравнивать с нами. Разглядывать ее не нужно: пропорции слишком велики, а ее тело слишком быстро двигается, особенно, если сравнивать с нашей вечной неподвижностью. Живая Волна нас не слышит. Да и что бы мы ей могли сказать? Правда, она точно так же не слышит, как мы общаемся между собой. А мы занимаемся этим постоянно: Живая Волна почти все время прислоняет тело моего Собеседника к моему. Так гораздо удобнее переговариваться.

Собеседник оказался здесь гораздо раньше меня. Наше время можно измерять в разговорах: до меня рядом с Собеседником долго находился кто-то еще. Пусть он будет Предыдущий. У того тоже был опыт общения с кем-то. Таких как мы – много. Бывшие люди в телах кукол, помнящие значения нескольких слов и знающие о своей прошлой жизни совсем немного.

Собеседник тоже был мужчиной. Свое имя он не воспроизведет, и о жизни может вспомнить почти то же, что и я о своей. Правда, около его слов «обнимать», «целоваться», «любить», «хотеть», куда больше слов-спутников, обозначающих живые имена. Значение слов «ревность» и «поцелуй» мы не понимаем, хотя слова знакомые. Иногда их произносит Живая Волна, прежде чем изменить положение наших тел или поменять нам часть одежды.

Интересно, это с нами навсегда?

«Откуда я знаю. А как ты сам думаешь?»

Еще не решил. Если это – вечная жизнь после живой жизни, то почему она такая странная? С нами ничего не происходит, мы не меняемся.

«Меняемся. Может, смысл в том, чтобы ничего не делать, а только менять информацию внутри себя»

Так для этого нужна информация. А у нас что? Несколько внешних слов и все. Новые не приходят. В чем смысл?

«Да откуда я знаю. С чего ты взял, что эта жизнь – вечная? У нас времени нет»

Есть. Если измерять в новой информации. В Собеседниках. Кстати, а куда делись те, кто был до меня?

«Ты меня об этом спрашиваешь? Я, что ли, их отсюда убирал?»

А кто? Живая Волна?

«Вполне возможно. Они исчезают, когда я перестаю их видеть.»

Расскажи мне о них.

«Опять?»

А тебе что, жалко? Может, наша цель – собирать всю информацию обо всех, кто стал таким после жизни, а ты жмотничаешь!

«А хорошая мысль, кстати сказать. Может, ты и прав, доминик...»

!!!!

«Ну, извини. Я не собирался тебя злить. Я хотел, чтобы ты немного помолчал и дал мне подумать эту мысль»

Ну и как? Подумал?

«Ну, в принци... тьфу...»

Эй!

Эй?

Эй!!!

«Ну, эй! Чего орешь-то?»

Пропал куда-то, я решил, что навсегда.

«Куда я от тебя пропаду... Со мной опять что-то делали, глянь, а?»

Одежда другая. Ее мало совсем. Наверное, у меня сейчас тоже снимут, Живая Волна нас всегда по очереди меняет. Ну вот, я же гово...

«Эй!»
>Эй! Ну что, расскажешь мне про Предыдущих?

«Ты же про другое хотел?»

Про другое ты мне потом расскажешь, а сейчас давай про Предыдущих. Живая Волна нас поближе сдвинет, будет лучше слышно.

«Ну, сперва рядом со мной был Не-мужчина. Он здесь раньше меня появился. Молчал много. Помнил мало. «Обнимать», «улыбаться», «гладить»... И еще слово «моядоченька». Мы не очень часто разговаривали»


Теперь Дик смотрит на Доминика почти восхищенно. Он наконец-то поверил, что этот большой, сильный человек не сделает ему ничего плохого. Отнюдь. Доминик очень нежен и предупредителен, его совсем не смущает неопытность Дика, и он готов учить мальчика новым прикосновениям и ощущениям, дарить радость от игры с собственным телом. Когда они просто держатся за руки, Дику очень сложно скрывать свое счастье... и свою страсть. Он хочет куда большего, чем эти нежные поцелуи, начинающиеся за ухом и пропадающие в паху. Дику уже недостаточно скромных поглаживаний по крылышкам выпирающих лопаток. Он готов изогнуться, принять любую позу, предложить себя, открыться и подставиться. Дик торопливо облизывает пылающие губы и еле слышно произносит запретные и желанные слова.


Впрочем, Доминику совсем не нужно их слышать. Он и без того знает, что его мальчик сегодня решился на столь важный шаг. Тело Доминика напряжено, как у бегуна перед стартом или у бойца перед схваткой. Но это не просто предвкушение. Внутри Доминика сейчас происходит борьба: Дик слишком юн и нежен, он может не выдержать напряжения и навсегда потерять интерес к этой древней мужской игре. Под кожей Доминика перекатываются не только мышцы, но и сомнения, а по жилам вместе с кровью течет осторожность. Но желание общей победы куда сильнее, чем опытность и надежность. Доминик готов осадить себя в любую секунду, но Дик смотрит на него своими огромными глазами и нетерпеливо произносит:

- Возьми меня.

Доминик не верит словам, но доверяет жестам. Поцелуи похожи на ожоги... Огонь, которым не может управлять Доминик, разрывает его изнутри и давно просится наружу. И потушить его невозможно. Ни один, даже самый умелый рот не в состоянии задуть и обезопасит такое пламя.

Тела юноши и мальчика сплетаются воедино, они охвачены общим долгожданным огнем. Спустя несколько минут этот огонь испепелит их, оставит неподвижными и словно бы бездыханными... Но на смену горячей страсти придет умиротворяющая нежность, успокоительная, как поцелуи Доминика, светлая, как неопытность Дика, чистая и неподдельная как... как... как свет их глаз? Надо поправить Доминику левую руку, а то можно подумать, будто он решил от пола отжаться, а не любимого своим телом укрыть. А у Дика голова слишком набок повернута, надо исправить. А то кажется, будто ему неприятно и он отворачивается от любимого в такой важный момент...


Эй!

Эй?

Эй...

Мать твою, ты здесь?

«Подожди. Ты что-нибудь чувствуешь?»

Да.

Это что-то, то, что с нами сейчас происходит, совсем новое. Оно не похоже ни на спокойное течение, ни на движения Живой Волны. Совсем иное. Смутно знакомое и позабытое надолго, выброшенное из памяти почти навсегда, как информация о том, сколько мне лет, как меня зовут и почему я однажды умер у подъезда собственного дома от ножевого удара уличного грабителя.

«Эй!»

«Эй???»

- Да не ори ты, я тут.

- Я тоже тут... И я тебя вижу, - громко отзывается мой Собеседник.

Я вижу Собеседника так, как тысячу раз видел живых людей. Он сейчас ни разу не кукла. Да и я тоже... настоящий... человек.

Вокруг нет ни белой туманной бесконечности, ни мира, где нами управляла Живая Волна, – мира с ее странными предметами, названия которых я теперь вспомнил: полки, письменный стол, книжный шкаф, подоконник, пол. Я на секунду словно вижу эту обстановку: освещенную люстрой комнату, в которой что-то тихо бормочет себе под нос молодая женщина. Она сидит на корточках у дивана и осторожно перемещает вдоль мебельной спинки двух крупных голых кукол. Они послушно принимают странные позы, прижимаются друг к другу и застывают в объятьях. Игрушечные мужчины ни капли не похожи на реального меня и реального Собеседника. Там – в комнате Живой Волны -игрушечный кудрявый юноша с четко вылепленными мускулами и наспех нарисованным шрамом прислоняется к спине еще более кудрявого кукольного парня, выставленного в странной позе – он наклонен настолько низко, насколько это позволяют шарниры. Настоящая женщина смотрит на кукольных мужчин и что-то негромко произносит. Поправляет им руки и ноги, а потом смущенно улыбается. Продолжения я не вижу...

- Что, никак налюбоваться не можешь? – в реале у моего Собеседника не особо приятный голос. Но какой же ехидный! Настоящий. Эмоционально окрашенный. Интересно, а у меня?

- Эй... Ты меня... я сейчас, правда, говорю? Губами?

Собеседник подтверждает. Впрочем, мне уже не до того. Я вижу собственное тело: не пластиковую форму, а реальную. То самое тело, в котором я жил. Малость измененное, наверно.

Шмотки, так те точно... вроде таких у меня не было. Костюм какой-то, на пару размеров больше и слежавшийся, с запахом старого шкафа. О, я запахи чувствую! Отлично. На ногах ботинки без шнурков, носков и белья нету, пуговица на штанах отсутствует. Но это все такая фигня, кто бы знал... Главное – что я тело чувствую. Руками и ногами шевелить могу. И не только шевелить. Щеки вон чешутся – наверное, опять щетина прется, на пятке мозоль болит, на шее...

- Нитку-то выдерни, - командует Собеседник.

Какую нитку? Да, действительно, из шеи нитка торчит. Из такого косого пореза, что ли. Шея и кожа живая, а порез – как пластмассовый или пластилиновый. И белая нитка из него высовывается, как из продранного свитера. Дергаю. Пластмассовый шов отлетает на пол, лежит там, словно искусственная гусеница из магазина приколов. На шее ничего не остается. Ошарашенно кручу головой, оглядываюсь.

Снова комната. Незнакомая, естественно. Бескрайняя, светлая, стен не видно, потолок уходит вверх и размывается, пол под ногами каменный. Тоже белый. Может, не комната, а площадь? Не суть важно, потом разберемся, - думаю я и сразу же спрашиваю:

- Где мы?

- А я знаю? – снова ржет Собеседник.

Теперь я его снова вижу. Пожилой мужик, с небритой рожей и ершистыми бровями. Из виска точно такая же нитка свисает. Губы скалятся в дикой улыбке: зубов у мужика нет.

- А куда челюсть-то дели? – он шарит по карманам отглаженного... как это называется? китель? мундир? Сейчас от меня не уходят слова, я просто реально не знаю, как называется парадная форма полковника милиции.

- Так ты чего... – сейчас я не произнесу слово «мент». Будем надеяться, что Собеседник разучился читать мысли.

- Чего-чего... без челюсти похоронили... Шут с ним, с наградным, его сдавать полагается, если по правилам, но челюсть-то им на кой... – Собеседник недоуменно скребет щеку, задевает еще одну нитку.

- Да ты перештопанный... – не выдерживаю я.

- На себя посмотри.

А я что? Я ничего. Я у себя еще две нитки нашел – под рубашкой, ниже левого плеча. Выдернул, естественно...

- Это у тебя что? – Собеседник недоуменно смотрит на отвалившиеся швы. – Заточкой, что ли?

- Наверное... Меня у подъезда полоснули...

- Так ты потерпевший? Вашу ж мать... При жизни с терпилами сколько лет проработал, так они меня и на том свете достают... – Собеседник снова ржет. Видимо, не может наслушаться собственный голос.

И я не могу. Вокруг происходят абсолютно непонятые вещи, но я к ним почти привык. А вот про Собеседника мне интересно. Я про себя все вспомнил. Интересно, а он?

- Выходит, что ножом... А тебя-то как? – интересуюсь я, вместо того, чтобы представится.. – При исполнении?

- Ага, конечно, разлетелся... ДТП у меня. Ехал ночью на дачу, а дорогу собака перебегала, я руль крутанул, а там сбоку «газель» без аварийки на обочине, ее в темноте не видно ни... – Собеседник вдруг осекается.

- Что? – я на всякий случай ощупываю руки и ноги – вдруг откажут. Но все нормально... – Вот что... тебе как раньше звали?

- Вадим, - с легкостью вспоминаю я.

- Вот что, Вадик, ты материться умеешь?

- Ну...

- Баранки гну. Ты сейчас скажи что-нибудь... ну, хоть это... самое простое скажи.. – Собеседник беспомощно шлепает губами. Я киваю. И точно так же глотаю воздух: ни одного матерного слова я вспомнить не могу. Как только пытаюсь произнести – они смываются из моей памяти. Но это мы уже проходили...

Собеседнику снова не хватает слов. Но и без них понятно: мы опять черти куда попали, очень может быть, что на новый виток жизни после смерти... Ничего не имею против. По крайней мере, здесь я могу управлять собственным телом. Например...

Это очень легко – надо только оттолкнуться от пола, как от песчаного дна. И можно взлетать вверх. Мы снова плывем. Но теперь уже куда-то по воздуху, в бескрайний светлый потолок...

- Эй! Эй, же! – мой собеседник слегка отстает, он куда больше выпрыгивает из тесноватой формы, чем из воздуха, топчется на месте... Я притормаживаю и жду его, болтая в воздухе ногами. И все смеюсь, не могу остановиться.

- Слушай, Вадь, я вот что подумал... Давай, вот что... Если мы куда-то сейчас попадем, про кукол молчать будем, пока сами не спросят.

- Ну давай... – мне это без разницы, честное слово. Слишком уж хорошо мне сейчас летается... – Давай, я согласен. А куда мы попадем-то?

- А я знаю? Ты меня своими вопросами за... за... за... – Собеседник гулко шлепает губами: он забыл еще одно ненужное слово. Кажется, теперь ему стало легче взлетать наверх.



Доминик приподнимается на одном локте и нежно смотрит на Дика. Мальчишка уткнулся ему носом в плечо, легкие волосы разметались, на ключице темнеет засос – неровный и сладкий, как капелька случайно пролитого варенья. Тяжелая простыня давно съехала на пол, обнажив их тела, позволив молочной влаге испаряться быстрее, а им самим – все теснее прижиматься друг к другу. Настоящая близость всегда наступает позже той, что соединяет тела.

Дик даже во сне выглядит так желанно, будто все, что было сейчас между ними, – не больше, чем торопливая мечта о недоступном и невозможном, которая приносит лишь секундное облегчение, но не утоляет пламя.

Я смотрю на них обоих украдкой, боюсь нарушить то, что сейчас получилось. Хотя, конечно, и парик тут не особо хорошо смотрится, и туловище у Доминика вот-вот съедет в сторону, а Дику глаза лучше потемнее в следующий раз подобрать. Но сейчас – прямо сейчас – это совсем не важно. Потому что в этой небрежности есть какая-то странная нотка. Не знаю, как назвать – настоящесть, что ли? И мне почему-то кажется, что мои мальчики сейчас совсем живые. А я сама – немного наоборот.


The end
Страниц: 1
Просмотров: 1614 | Вверх | Комментарии ()
Помочь проекту

Код баннера




Код баннера




Код баннера
SiteMap generator