История вторая: Жертв и разрушений нет

Дата публикации: 9 Окт, 2009

Страниц: 1

Я умираю от скуки, когда меня кто-то лечит...

СПЛИН  
 

Часть первая


1. 

-- Рома, тормози! -- Котька, паскуда мелкая, орет в самое ухо. На полном автопилоте давлю педаль. Хотя первая реакция у меня совершенно другая: развернуться и со всей дури звездануть братцу куда-нибудь промеж глаз. Чтобы не лез под локоть.

Тормоза скрипят, Котька ойкает, а в сторону зассаного мартовского сугроба чешет облезлый кот.

Твою мать. Про знак "Лось на дороге" я в курсе. А вот "Кот во дворе" -- это что-то новое. Тем более, что он не черный был, а относительно белый. Примерно как тот сугроб.

Паркуюсь и заодно излагаю юному гринписовцу все, что я думаю о нем самом, коте, мартовском гололеде и нетрадиционных половых отношениях между мной и нашей общей мамой. А так же о том, что, когда я веду машину, лезть ко мне с советами не рекомендуется.

После словосочетания "недоебок малолетний" Котька призывно зеленеет, звонким голосом вякает что-то типа "Ты же его чуть не задавил, придурок" и вылетает из машины в обнимку с тетрадкой и учебником. А я, вместо того, чтобы мигнуть ему фарами, сую в рот долгожданную сигарету. И торчу с ней в полном столбняке, как суслик в колхозном поле.

У меня такое ощущение, что двор, где живет котькина долбанутая француженка, представляет собой нечто типа заповедной зоны. Вход в которую насмерть заказан атеистам, клятвопреступникам, мужеложцам и прочим нехристям. В тот раз возле француженкиного подъезда разлилась какая-то патологическая мазутная лужа, теперь вот под колесами нарисовался бесхозный кот. Но хреновей всего, что я тут должен торчать, как белорусский партизан в засаде. С Котьки станется выйти обратно и самому пошлепать домой, ибо он на меня теперь в обиде.

Впрочем, засада -- это через час двадцать, когда кончатся котькины лингвистические мытарства. А сейчас у меня тайм-аут, санитарно-гигиенический час, обеденный перерыв и все такое прочее. Вариантов два: либо выехать на Рязанку в поисках какой-нибудь горячей жратвы, либо поставить себе будильник и тупо срубиться прямо в тачке, подражая бессмертному Штирлицу.

Последний раз я нормально ел вчера днем. Но желудок сейчас бурчит как-то странно, словно он тоже зевает. Вот только уснуть за рулем мне и не хватало. Ищу в мобиле кнопку Alarm: прочухаюсь, перехвачу Котьку, а потом помирюсь с ним по дороге к Мак-авто. В общем, и волки сыты, и овцы целы, и пастуху вечная память...

Задраиваю окна, откидываю кресло, гашу бычок.

В затемненное стекло стучит кулак. Глаза слезятся от дыма и зевоты, так что я не сразу различаю фигуру. Первая мысль: француженка отменила урок и Кот вернулся. Тихий час накрылся медным тазом.

Кулак продолжает коцать по стеклу. Да блин, что он, не знает, как дверь открыть?

Знает, оказывается. Только вот... Привет француженке. Картина Репина "Приплыли".

-- Ну, добрый вечер, Дмитрий Анатольевич... -- я так и не перевел кресло в вертикаль.

-- Роман, вы позволите...

-- Угу.

Садитесь-садитесь, Дмитрий Анатольевич. Жаль, что я вас со стороны не вижу: с откляченной задницей вы, наверное, смотритесь весьма неплохо.

-- Эээ... Роман, вам нехорошо?

Чертовски, если честно. У меня хронический недосып, язва желудка и два сотрясения. А тут еще вы со своими проблемами.

-- Нет. Просто я сплю.

От такой откровенности милейший Дима зеленеет не хуже Котьки.

-- Извините... я не знал, что буду не вовремя... просто, вы сами тогда сказали, что по средам и субботам.

О, боже... Говорила мне мама: "Рома, никогда не откровенничай с неизвестными". Угу, а еще она говорила, что три пацана в семье -- это перебор.

-- У вас ко мне что... очередное предложение?

Может, обойдется. Как же не хочется поднимать кресло обратно. Дима ерзает и склоняется чуть ближе. И оттого мне кажется, что я сейчас сижу в кресле у зубного. Мерзость какая.

-- Отчасти. Понимаете, Роман... Мне несколько неудобно.

Понятно. У Димы -- душевное похмелье. Отходняк после запойного приступа откровенности. Знакомо. Сейчас ликвидируем.

-- Можете не... ааахх.. волноваться. Все что вы мне рассказ... ааааххх...  зали, останется строго между нами...ааахх... -- зеваю я душераздирающе. Надеюсь, его проймет.

-- Это не важно. То есть, нет, наоборот, важно, но не сейчас. Понимаете, тут такая ситуация.

Не понимаю и не хочу понимать. Я спать хочу. И вообще. Нынешний Дмитрий Анатольевич, в отличие от себя самого двухдневной давности, никакого особого интереса у меня не вызывает. С женатыми мужиками я принципиально... Ну, почти. Ибо с шестнадцати лет я этого счастья нахватался совковой лопатой.

-- В общем, сколько вы возьмете за посредничество?

А? Что? В полудреме меня переглючивает: Дмитрий Анатольич решил оплатить мои психотерапевтические трепыхания. Или типа того.

-- Можно еще раз? -- выравниваю-таки кресло. Теперь наши лица на одном уровне.

-- Ну... вы же говорили, что вы риелтор. Значит, у вас должны быть связи. Однокомнатная квартира, в районе Дмитровского шоссе, чтобы рядом с работой. Можно не срочно, я  какое-то время поживу у родителей. Или у однокурсника. А мои координаты вы знаете.

-- Дима... -- я резко перехожу на личности... -- ты что, от жены ушел?

-- Ну да. Вот. Только что.

Спать мне уже не хочется. Хочется побиться башкой о что-нить прочное. Говорила мне мама... Хотя нет, это я сам себе говорил: Рома, не лезь к незнакомым людям, ни во что не ввязывайся и никогда не бери на себя чужой геморрой.  



 

2. 

Мужа котькиной француженки, которую любящие ученики зовут "Дина ебанутая", я представлял себе несколько по-другому. Честно говоря -- никак не представлял. Хотя бы потому, что пресловутая Дина относится к самому бездарному типу женщин: из тех, что сдают кровь на ЗППП, после того, как единственный раз в жизни засунули себе между ног обмотанную марлечкой ручку от расчески.

Француженку я до этого видел, когда пасся возле котькиной школы. Братца тогда начал прессовать какой-то гниденыш из седьмого что ли класса, и Кот запросил помощи. По хорошему, заниматься этим должен был Юрка. Все ж таки в одной школе парятся, хотя Котька в третьем, а Юрец в одиннадцатом. Но нашу папину подстилку вообще в этой жизни ничего не ебет, кроме чертовой музыки. Пришлось мне делать морду кирпичом и косить под Сашу Белого. Фигня вышла редкостная, но тот кадавр от Котьки отцепился.

В общем, это я к тому, что Котька, пока изображал шпиона в моей машине, засветил мне всю резидентуру: своих и юркиных одноклассничков, и кой-кого из учителей -- с тех пор, как я сам школку закончил, педсостав в ней сильно поменялся. В том числе, Кот сдал мне и чертову Марковну.

Я тогда, если честно, решил, что ей под пятьдесят. Такая бабуленция в платочке и юбке типа "мешок". А пальтецо, пару лет как вышедшее из моды, она наверняка донашивает после обеспеченной племяшки. Или что-то вроде того.

Неделю назад, в тухлом коридорном освещении я подумал, что Марковне сороковник. Может, чуть поменьше. Слишком уж охренел от фразы "я сейчас у мужа спрошу, кажется, у нас был ацетон". Муж мне представился в виде пожилого мастодонта с профессорским званием и вставной челюстью на цепочке. И непременной глаукомой. Потому как  вменяемый мужик на эту асексуальную швабру запасть не может.

Вместо представителя эпохи неолита в прихожую бочком выполз вполне презентабельный кент в джинсах на босу ногу. Марковна, правда, глянула на него так, будто перед ней было окаменевшее дерьмо мамонта. Чел как-то сразу завиноватился, а мне начало медленно, но верно выносить мозги.

Не то, чтобы он был шизофренически красивый или там от него спермой несло за километр. Просто в голове никак не укладывалось: чем эта школьная крыска, пардон -- церковная мышка -- смогла захомутать своего супружника. Явно не сексом. Ибо по неловкому Диминому виду было понятно, что его в этом плане держат на голодном пайке. Совсем как бывшего сторожевого пса.

Вот знаете, почти в каждом дворе есть такой персонаж: бабулька с волкодавом. Сморщенная поганка пенсионного возраста, которая в любую погоду таскает за собой на веревке огроменную псину. Овчара там или сенбернара бывшего. Бывшего -- поскольку некогда породистый пес, делящий с бабкой ее скорбную овсянку на воде, зарос, засалился и стал откликаться на уебищную кличку типа Тузик. А из команд псина помнит лишь "заткнись, падла" и "ищи давай". Последнее относится к пустым бутылкам из-под пива, которые алкоголящая бабка собирает по дворам и помойкам.

Вот такого вот отставного сенбернара  Дмитрий Анатольич тогда и напоминал. Я еще успел подумать, что может, его ненаглядная училка дома керосинит по-черному, а он с ней развестись боится из жалости? 

Отпричитав положенное, Марковна поволокла Котьку на его франкоязычную Голгофу. Сенбернар неуклюже мялся у входа в кафельную конуру, по недоразумению названную совместным санузлом. В принципе, чтобы гостеприимный сторож оставил меня в покое, было достаточно приподнять в его присутствии крышку отдраенного унитаза. Но мне как-то забавно было, пока Дима меня разглядывал.

Пока я чистил джинсы, Дмитрий Анатольич пытался вести светский разговор. В силу способностей, конечно.

Эстеты на второй минуте знакомства со мной начинают поминать "Доктора Живаго". Не обремененные интеллектом собеседники тупо сообщают "Какой у вас интересный профиль". Еще б ему не быть интересным, если наш долбанутый папенька, вместо катехезисного воспитания ремнем, предпочитал давать в торец с ноги. Уверяю вас, после двух переломов любое свиное рыло обретет ассиметричную загадочность...

Ритуальное сравнение с Пастернаком я выдержал стоически. Хотя на него я реагирую по разному. Могу либо идиотически гыгыкнуть: " А это кто? Его по какому каналу показывают?", либо проникновенно заявить "Это который про горящую свечку написал? Хорошие стихи, сексуальные".

Но маньячить Анатольича мне не хотелось. Хотелось его взломать. Понять, как им управляют.

После прямолинейного вопроса про ориентацию меня осенило: возможно, сенбернар живет со своей церковной мышью чисто для маскировки, как Боб. Тем более, что стандартному мужику тусить в женском журнале, даже на руководящей должности, как-то совсем без мазы. В общем, непонятки...

Сказку про интервью Дмитрий Анатольевич явно изобрел на ходу, а потом еще собой гордился. Хрен поймешь -- то ли он первый раз в жизни кого-то подснять пытался, то ли тоже решил меня взломать. А оно любопытно. В общем, в редакцию я приволокся, рассчитывая непонятно на что. Не оттянусь, так хоть позабавлюсь.

Ничего забавного там, кстати, не было. Атмосферка в этой, прости Господи, редакции, была тухлее, чем в бухгалтерии паспортного стола. Дмитрий Анатольич вяло мекал, но на подсказки не велся. Я ему прямым текстом говорю: что вот, нравишься ты мне, туда-сюда, если хочешь -- то вперед, я сегодня -- мальчик без комплексов. А Дима трясется, как осинка осенью, и тупо зыркает в блокнот.

Растормошить мне его удалось, но толку. Продукт был натуральнее, чем кабачки с бабушкиного огорода. Правда вот подыграл хорошо...

Кстати, на счет расшевелить. На откровенный разговор сенбернар развелся моментально. Блин, кто из нас журналист в результате, я или он?

Я к тому моменту уже понял, что ни черта путного тут не выйдет, и мечтал скинуть Дмитрия Анатольевича у ближайшей станции метро. Но тут он завел про жену и меня просто затрясло...

Оказалось, что короткий поводок у сенбернара самый банальный -- чувство вины. Типа жена -- святая, а он весь из себя -- неправославная паскуда. А вот это хреново. Потому как ни один человек не может быть перед другим виноват, что он пытается жить так, как ему самому нравится, а не так, как заставляют. Никто никому ничего не должен. Не в смысле бабла или, допустим, инвалидам место уступить, а в смысле внутренней свободы. Мне моей родной семейки в этом плане хватило по уши, но про нее -- отдельный разговор.

Разумеется, за пять минут я Дмитрию Анатольевичу ничего путного не сказал. Я даже его дражайшую половину двуличной блядью ни разу не назвал, хотя хотелось дико.

В общем, не мое это, конечно, дело, но мне его тогда реально жалко было. И себя, кстати, тоже. Ибо любопытный вечер пошел сенбернару под хвост.

Кто ж знал, что его в результате так перемкнет.  


 

3. 

-- Ну да. Вот. Только что. -- Дмитрий Анатольич заявляет это так серьезно, будто дает клятву в районном ЗАГСе.

А я закуриваю, чтобы не заржать:

-- А вещи? Или вы трусы с носками пожертвовали местной богадельне?

-- Эээ...

Анекдот. Сейчас выяснится, что про барахло пафосный Дима начисто забыл.

-- Да нет.. почему... я завтра заберу... когда она... Дина... будет в церкви.

-- А, понятно.

-- Так вы мне поможете? -- интересуется Дмитрий Анатольевич, пока я тихо охреневаю от своего нового статуса.  Блин, с такими способностями убеждать, лет пятнадцать назад можно было спокойно двигать в политику или в экстрасенсы. Сейчас уникальный дар сгодится лишь для того, чтобы втюхивать клиентам всякую хрень: "Дорогой Иван Иваныч, ваша консалтинговая фирма с комфортом разместится вот в этой трансформаторной будке. Я вас уверяю. "

-- Разумеется, небесплатно. Я вам и так... должен, -- тянет он, пока я тискаю собственную барсетку. Скармливаю Анатольичу визитку Катерины -- она, его, конечно, пощиплет, но съемная хата на "Дмитровской" у него будет хоть завтра днем. А мне при таком раскладе завтра вечером пойдет процент.

-- Скажете, что от Скворцова... -- я снова тяну кресло назад. -- И.. если у вас сегодня День Независимости, то поздравляю... с профессиональным праздником.

Анатольич благодарит, но из машины не выходит.

Зевнуть на него, что ли?

По идее, радоваться надо: вправил человеку мозги, надыбал Катерине клиента, и сейчас можно спокойно поспать, пока Кот долбит свои неправильные глаголы... Хотя...

-- А как ваша... Вас что, вообще без скандала отпустили? -- при новом раскладе Котька давно должен торчать у меня в машине, а француженка -- осыпать бывшего супруга церковными ругательствами и швырять с балкона бритву с клавиатурой от компа.

-- Не знаю. Вообще-то, Дина еще не в курсе.

Не выдерживаю. Ржу.

-- Вы ей что, записку написали?

-- Я ей завтра днем эсэмэс отправлю, -- на полном серьезе отвечает мой беглый сенбернар.

-- Мобильник потом смените... -- умудренно сообщаю я голосом специалиста. А я и правда профи по разводам. Точнее -- по одному, но хроническому, родительскому.

-- Спасибо. Роман, кстати, мне вас надо как-то отблагодарить...

Свали отсюда к черту и дай мне выспаться.

-- Я уже говорил, что не пью.

-- Я в курсе. Но вообще, бутылка -- это слишком мелко.

Блин, ты тогда медаль мне выдай. Знакомьтесь дети, вот он, новый герой нашего времени: Рома Скворцов, эксперт-мозгоеб и профессиональный переводчик старушек через дорогу.

-- Тогда что, Роман?

Толку от Димы, как от козла -- молока. Рабочие интересы у нас не совпадают, а ужин в ресторане отпадает по чисто биологическим причинам: я ж его за вечер доведу либо до инфаркта, либо до импотенции. Но на счет ужина -- это идея.

-- Дмитрий Анатольевич, -- проникновенно говорю я, мысленно туша окурок об его колено, -- вы свой район хорошо знаете?

-- Ну... достаточно... Мы здесь с женой шестой год живем.

-- Тогда, пожалуйста, будьте так любезны... Если, конечно, вас это не затруднит... принесите мне чего-нибудь поесть, а то мне из машины вылезать лень.

-- Ээээ... -- Дима отзывается своим коронным меканьем.

-- Еда, понимаете... Продукты. Жратва.  Фаст-фуд. Ту чизбургерз энд кока-кола. Андестенд?

-- Йес... -- а охреневший сенбернар, оказывается, еще и полиглот. Главное, чтобы он не поперся за едой на свою бывшую родную кухню.   
 


Когда Дима второй раз долбится в окно, я как раз проплываю над рекламно-синим морем. На такой штуковине типа парашюта, которую цепляют к маленькому катеру. Я на ней когда-то и правда катался. В Турции, лет семь назад. Тогда папашу переклинило и он устроил нашему семейству образцово-показательные каникулы. С аквапарком, караоке-баром и упоительным скандалом у бассейна.

Прерываю полет, распахиваю дверь.  Дмитрий Анатольевич торжественно тусит у машины с неубедительным пакетом и пластиковым стаканчиком. Все-таки есть в нем что-то от начинающего алкаша. Но это неважно. Потому что Дима, как и полагается альпийскому спасателю, приволок мне кофе. Горячее, растворимое и пахнущее на весь микрорайон. Употребить его внутрь нельзя. Назвать в мужском роде -- тоже. Потому как это не кофе, это дерьмо.

Выбираюсь из машины. Становлюсь рядышком. И аккуратно выливаю содержимое пластиковой поилки в ближайший сугроб. Мартовская грязь обогатилась еще одним оттенком.

Дмитрий Анатольевич даже не рыпается. Смотрит виновато. Я когда-то тоже так смотрел, пытаясь понять: ударят меня сейчас или нет?

-- Дима, извини... Просто, понимаешь, я у себя один. И пить всякую гадость мне не хочется. Надеюсь, мы друг друга поняли?

Не то, чтобы у меня сейчас было особое право так выебываться... Просто я чем-то, пятой точкой, наверное, чувствую: он мне это простит. И еще пару таких же фокусов -- тоже.  Повязанный чувством долга сенбернар считает, что я спас его личную жизнь. Повезет теперь кому-то: сенбернар, он же верный...

-- "Я у себя один" -- это очень хорошая фраза, --- диагностирует Дима.

Меня снова осеняет:

-- Знаешь, давай так. От тебе сейчас все равно пользы никакой... Ну, такой, как мне нужно... Но если что, я тебя поимею в виду. Полы там попрошу помыть или мусор вынести.

--  Или шкаф передвинуть...  Всегда готов, -- из Димы опять прет торжество.

-- Рядовой, вольно. Налево кругом! Отставить! Команда: пе-ре-кур! Дим, ты совсем не куришь?

-- Нет, почему... Могу за компанию. Так сказать, чисто ритуально... 

Сигареты у меня крепкие. На неподготовленного Диму они подействовали, как трубка мира на позорных бледнолицых.

Остаток чего-то, косящего под беляш, я потом по доброте душевной скормил пресловутому белому кошаку.

Котька нарисовался через сорок минут. С его молчаливого неодобрения я почти привычно добросил Диму до метро. Беглый сенбернар всю дорогу пытался рассказывать анекдоты. Кот, зараза, перебивал. Исправлял концовки на неприличные.   
 


4.  

Свободный график -- это не только возможность приходить на работу черти когда. Это еще и верная гарантия того, что твой рабочий день закончится фиг знает во сколько. В общем, не удивительно, что утро понедельника у меня плавно завершилось во вторник после обеда. Дальше я уже не выдержал. Насвистел что-то невнятное про переоформление запросов, и свалил.

Каким образом я не срубился по дороге и не засветился в сводках ДТП -- науке неизвестно. Но парковался точно на автопилоте, подтверждая версию соседей о том, что в их доме теперь живет завзятый наркоман с большим алкогольным стажем.

Вообще, когда днем засыпаешь - оно всегда немножко странно. Как будто ты болеешь или до сих пор ходишь в детский сад. Но сейчас мне было не до ощущений. Особенно после того, как я в полудреме звезданул себе по зубам ручкой душа. Мобильник отключить я уже не сообразил.

Проснулся, естественно, от звона. Вариантов было два и оба мерзкие: либо кто-то из клиентов пытается взять меня за жабры и достать из-под земли, либо я таки забыл закрыть воду и залил все шесть нижних этажей. А это полная хана. Квартиры-то в доме -- евроремонтные до изврата.

В мобильнике прорезалась мама. Я обрадовался. Ненадолго.

Оказалось, что Котька, язви его в Бога душу, забыл у меня в машине чертов учебник по французскому. И без этого учебника, равно как и без приличного образования, дите, естественно, пропадет. В общем, ближайшее будущее видно как на ладони: просыпайся, дорогой Рома, и пиздуй на другой конец Москвы во имя конспирации.

На мой наивный вопрос, почему, собственно, ко мне домой нельзя подогнать Юрку, мама виновато сообщила, что у нашего абитуриента сегодня вечером занятия. Я аж дымом поперхнулся. Оказывается, мама до сих пор не знает, что вместо проплаченных папенькой подготовительных курсов, их ненаглядный Юрасик с кучей таких же распиздяев бренчит на гитарах в переходе под Рижской эстакадой. Я сам узнал почти случайно -- мотанулся в чертову "трубу" в срочном порядке снимать ксерокс ну и узрел братца на боевом посту.  Котька потом эту информацию подтвердил, сказав, что он давно Юрку шантажирует. В общем, у нас не семейка, а помесь гадючьего питомника с учебным центром контрразведки. Папочкино воспитание, одним словом. 



Мама ждала меня на углу знакомого с детства универсама, давно перевоплотившегося в супермаркет. Дисциплинированно прижимала к себе полиэтиленовую авоську. Когда она досеменила до машины, я разглядел сквозь желто-прозрачную муть голубые кубики упаковок с прокладками. Правильно, за этим добром папу или Котьку отправить нельзя, а женский организм -- штука мерзкая, ему по хрен, что на дворе холодно, темно и мокро.

В машине у меня -- полный бардак. Там не то, что учебник, нудную котькину француженку засунешь и забудешь. Мы с мамой вяло поковыряли пакеты с грязными рубашками, залежи пустых бутылок от колы, папки с договорами и документами, и прочую рухлядь. Наконец, откопали этот светоч знаний. Мама суетливо запихнула учебник под пальто. Как будто собиралась по нему на экзамене списывать. Тоже мне, Мата Хари нашлась.

Мне было как-то не по себе. Я когда по утрам к ней... К нам домой, в общем, заглядываю, когда пацаны в школе, а это чмо уже на работе, то себя кем-то вроде взломщика чувствую. А тут-то вообще: машина, вечер, нелегальная посылка. Шпионский детектив, одним словом.

-- Рома, а ты при Костике точно не куришь? -- ничего умнее мама спросить не могла. Хотя зря я так подумал. Потому как дальше пошел привычный долбеж по нервам:

-- А может, ты все-таки попробуешь помириться с папой? И я с ним поговорю. Рома, ну не дело это...

"Поговорю" в мамином исполнении -- это когда она шепчет заготовленные фразы сдавленным голосом, изучая папину макушку. Все остальное у него скрыто под газетой. Реакций бывает две: если папенька говорит что-то вроде "Соль подай, окно закрой", значит, он возражать не будет. А если газета медленно и торжественно откладывается на угол кухонного стола, впереди серьезная разборка.

-- Ма,  -- как можно спокойнее процедил я, -- ну какая к черту разница. Я бы все равно от вас уже отселился. Возраст, знаешь ли... Свободы хочется...

-- Все у тебя не как у людей. Как чужие с ним... -- она как-то странно пожевала губами. Совсем как старушка. Ну это понятно, ей же почти полтинник. Хотя со спины, ее, кстати, можно и за девочку принять: маленькая, худенькая. И волосы не седые. Хотя она их не красила ни разу в жизни. Красивая. Юрка в нее пошел. Котька -- в отца. А я -- вообще черт знает в кого: папина татарская кровь смешалась с мамиными казахстанскими корнями. Сдвинутые на национальности люди иногда интересуются: "Рома, вы цыган или еврей?" И слышат в ответ, что я -- результат взрыва в генетической лаборатории. В детстве, кстати, жутко хотелось, чтобы я оказался не папиным сыном. Но это -- нереально. Мама до замужества -- никогда и ни с кем. Ни разу. А после -- тем более.

-- Я тебе даже помочь ничем не могу, он ведь узнает... -- мама у нас -- домохозяйка с огромным стажем, все деньги в дом несет отец. И он же их подсчитывает. До копейки. Так что я тоже маме ничего подкинуть не могу -- она сама не возьмет из страха запалиться.

-- Мам, -- говорю, -- а ты свяжи мне свитер. Ну, как тот. Только не оранжевый, а другой какой-нибудь.

Вяжет мама классно. Ей кто-то сто лет назад сказал, что шерстяные нитки здорово нервы успокаивают. Сколько себя помню -- столько она со спицами в руках тусит. Я когда дома жил, помогал ей пряжу распутывать. Забавные такие ощущения. Только они не успокаивают ни фига, а совсем наоборот.

Про свитер -- это я правильно. Мама немедленно забыла, что собралась меня с папой мирить. Или хотя бы вид сделала.

Пару минут я честно слушал про узоры и манжеты, потом мама собралась домой. Договорились, что она Котьку сама завтра к училке отведет, потому как у меня -- полный затрах на работе. Кот обидится, но что поделаешь. Может, мы в субботу что-нибудь придумаем. Особенно, если папа попрется, как обещал, на чей-то юбилей. Юрки дома не будет, он не настучит. Со стороны это все, конечно, выглядит по идиотски, но по другому никак: я в нашей семье второй год подряд вне закона.

Из машины мама выскочила бегом. Наверняка теперь будет плести, что в магазине соседку встретила. Я ей дальний свет выставил, чтобы идти удобней было. А со спины она правда ничего. Как будто -- молодая и все еще может исправить.  



После второго сотряса меня иногда стало накрывать: то от недосыпа, то от перепада давления. Не то, чтобы сильно и до отключки, но все равно неприятно. Перед глазами какие-то мухи зеленые, а главное -- страх. Такой, совершенно бессмысленный. Как будто я через пару секунд концы отдам. Одно хорошо: эта хрень наступает не внезапно, а потихоньку. Как грипп.  Не остановишь, так хоть подготовишься.

Последние пару раз меня на работе плющило. Ну, я народ предупредил, в какое-то кресло забился, прочухался. А потом заметил, что когда рядом кто-то находится, приступ проходит по быстрому. Вроде оно спокойнее. Типа, начнешь отбрасывать ласты -- кто-нибудь из любящих коллег либо вызвонит труповозку, либо оформит твое завещание. Все как в той рекламе: "Вместе -- веселее".

Дергаться я начал по пути домой. По спине пот, руки как замороженные. Осталось только войти в подъезд по стеночке, на радость местной общественности.

Нет, я, конечно, и в одиночку не помру, но... На работу возвращаться было без мазы -- я же, типа, до поздней ночи торчу на объекте в Зеленограде. Маме сказать? Ну, она вообще не в курсе, что у меня такое происходит. Да и приехать не сможет -- дома папаша сидит. Только изведется. Подключать кого-то из знакомых не хотелось: пока объяснишь, что к чему, пока они согласятся... А потом кто-нить обязательно начнет трепаться, что я эпилептик или сезонный маньяк. В принципе, я Боба мог вызвонить, он ко мне подорвется за три секунды, но мы же с ним сейчас типа расстались... Месяца на два, не меньше.

Пробка на Третьем транспортном была знатная, так что я успел перелопатить содержимое мобилы. Четвертой или пятой была эсэмэска от сенбернара -- "Это мой новый номер телефона. Д. А. Пьяных". Видимо, он всей своей записной книжке такие мессаджи слал. Я хотел сразу стереть, а потом чего-то замотался. А сейчас -- пригодилось.

Сенбернар отозвался мгновенно, как будто он дежурил  в диспетчерской Центра Спасения.

-- Дмитрий Анатольич, -- томно мычу я, задыхаясь, как рыба на одесском Привозе. -- Помните, вы мне в случае чего, по хозяйству помочь обещали?

Дима подтвердил боевую готовность.

-- Ну вот и отлично. Ты можешь сейчас ко мне домой подъехать?

-- Да, конечно... А что делать надо?

-- Не боись. Мы с тобой шкаф будем двигать... -- я выворачиваю кондиционер на полный холод. Не помогает.

-- Хорошо. Роман, мне с собой что-нибудь привезти?

Отвертку, блин. Вместе с плоскогубцами.

-- Я не пью, а себе... Сам решай, -- ну какого ж черта я с собой воды сегодня не взял. Всухую ни одна таблетка не пойдет.

Сенбернар изумленным голосом уточнил адрес. Сказал, что через час приедет.

Чтобы малость отвлечься, я прикинул, что способен припереть с собой Дима. Потому как по продуктовому набору можно понять, как именно тебя воспринимают. Если он приволочет бутылку и какую-то тупую еду типа пресловутых беляшей, то я для него -- обычный знакомый, хотя и со странностями. Если будет какая-то херня типа апельсинов с кремовыми розочками,  то его поездка -- это визит к больному на всю голову.

Как выяснилось впоследствии, Дмитрий Анатольевич притаранил в мой дом бутылку коньяка, пакет сока и пачку хорошего кофе. Из продуктового теста следовало, что я -- что-то типа некрупного сотрудника в очень полезном учреждении. 



5. 

-- А где шкаф? – Димин вопрос, как всегда, отличался большой оригинальностью. Впрочем, тут он не виноват.  Шкафа у меня действительно нет. Как и любой другой мебели. Есть большая встроенная хреновина в бывшей прихожей и трехместный траходром с видом на газовую плиту. Ибо квартирка-то, по всем объявам проходила как «студия», то бишь – пустая коробка без перегородок. Разумеется, ни один нормальный человек ее бы в жизни не снял за те деньги, за которые снимаю я. Центр города, пять минут до метро (на машине --- пятнадцать, потому как пробки и одностороннее движение),  консьерж внизу и три огромных окна – наследие бывшей кухни и бывшей комнаты. Эту роскошь жизни мне подогнали любящие коллеги на вторую неделю моего бомжовства. Исключительно из эгоистических соображений – типа они больше видеть не могли, как я с утра пораньше чищу зубы и бреюсь в нашем офисном сортире.

Цену мы сбивали аварийным состоянием перекрытий и отсутствием планировки, так как с порога бывшая сталинская «однушка» обозревается полностью, а это вроде бы недостаток.

-- Извините, Дмитрий Анатольевич. Примите мои глубокие соболезнования. Шкаф вас не дождался и помер в страшных мучениях.

-- Тогда, может быть, мы его... так сказать... помянем? – Дима вышагивает из ботинок и начинает хозяйственно шуршать пакетом. Как я уже говорил: кофе, коньяк и большая пачка сока.

Выделяю Диме под коньяк кофейную чашку и падаю обратно в койку – в позе дохлой морской звезды.

Сидеть у меня в квартире не на чем – кроме бескрайней кровати и пола. Впрочем, Дмитрий Анатольич остался верен себе и небанально устроился на подоконнике.

-- Роман, вы что, заболели?

Нет, блин, я просто лежу.

-- У меня отходняк.

-- Вы же говорили, что не пьете, -- опять он "выкает". Ну, сам напросился в таком случае...

-- Дмитрий Анатольевич, ну не смешите меня. Расслабляться можно не только с помощью алкоголя. На свете столько прекрасных вещей: трава, таблетки, секс, в конце-концов.

Мне гораздо легче согласиться с тем, что я принимаю всякую дрянь, чем объяснять Диме про вегето-сосудистую дистонию.

--  Ну… -- Дима смущается, а потом перетаскивает к подоконнику бутылку с чашкой. – А я тогда, с вашего позволения… -- Кажется, он ко мне уже поддатый приперся. Неважно.

-- Конечно-конечно… --- я не выдерживаю, закрываю к чертовой матери глаза. Кровать жесткая, но теплая. Нагрелась уже. Как резиновый плот на все том же пресловутом турецком берегу. Для меня самый простой способ расслабиться – это залезть куда-нибудь в воду. В теплую, холодную – один хрен. Главное, чтобы она нормальная была, природная. Без запаха хлорки и без кафельных бортиков. И чтобы никто с берега не орал «Рома! Ты куда поплыл?»

-- Роман, вы мне можете объяснить, зачем вы вообще меня сегодня позвали?

-- Ммм… Я нарушил какие-то ваши планы? – глаза открыть уже можно. Зеленые мухи мельтешат реже и медленнее, как снежинки в новогодних сказках.

-- Нет.

-- Тогда какая разница?

-- Это нелогично. Мы с вами виделись пару раз…

-- Четыре.

-- Что?

-- Четыре, Дмитрий Анатольевич. Сперва мы разговаривали у вас… в ванной. Потом в редакции. Потом вы пытались отравить меня растворимым кофе. Это было три.

-- Да, действительно. Кстати, по поводу кофе. Давайте, я сварю. Он хорошо действует… Ну, когда плохо.

Какой, к черту, кофе. Спасибо, я уже пил. И, когда плохо, и когда -- совсем все заебись.

-- Нет, не хочу. Не отвлекайтесь. Так что же вас, собственно говоря, удивляет?

-- Зачем я … Что вам от меня нужно?

Блин, вот только философствующей протоплазмы мне и не хватало. Как бы его отсюда сопровадить?

-- Да откуда ж я знаю, -- я почти естественно скатываюсь с кровати. Дима в жизни не догадается, что за пару минут до его прихода мне жутко хотелось застрелиться. Чтобы не мучаться. – А вы сами зачем поехали?

-- Ну, вы же тогда говорили. Я вам пообещал помочь.

-- И все? ---  стены чуть-чуть качаются, я пристраиваюсь на подоконнике рядом с Димой. Подождет водичка. А вот курить уже хочется. Это хорошо.

-- Ну… Еще мне стало любопытно. Я подумал…

-- Знаете, Дмитрий Анатольевич, в чем ваша главная проблема? Вы слишком много думаете. Это неправильно.

-- А как правильно? – Дима снова тянет к себе фарфоровый наперсток с коньяком. Чаепитие в Мытищах, блин…

-- А как вам хочется…  Прекратите все время все анализировать, плюньте на последствия. Себя послушайте... Изнутри. Вот чего вам сейчас хочется, то и сделайте.

-- Изнутри? – у Димы становится очень смешное выражение лица. Он умолкает. Я тоже. Если бы в моей квартире были часы – даже наручные – мы бы обязательно услышали, как они тикают.

Я хочу сбросить пепел. Но не могу – Дима перехватил мои пальцы. Он тащит к себе наполовину выкуренную сигарету. Но вместо того, чтобы затянуться, тушит ее в коньячной чашке.

-- Извините… Меня очень раздражает ваш табак.

-- А меня нет, -- я ведь тоже постоянно прислушиваюсь к себе. И теперь – закуриваю по новой.

Следующие двадцать секунд проходят без последствий. Я даже успеваю глотнуть дым. Ровно один раз. Потому что Дима, сенбернар несчастный, зажмуривает глаза и лезет ко мне целоваться.

Я не знаю, кто его учил и учил ли вообще. Или, может, он просто отвык. Смешно. Щекотно. Но приятно, черт бы всех побрал.

-- Правильно, Дмитрий Анатольевич… Когда я целуюсь – я не курю.

-- Я делаю то, что я хочу…-- а перегар-то от него не слабый. Но это неважно. Оказывается, когда он думает, что он уверен в себе, он… Короче, классный он. И язык такой шершавый. Широкий.

-- Все нормально? – похоронным шепотом интересуется Дима.

-- Все роскошно. Ты только мозги отключи.  Выдохни, как следует, и отключи.

Он выдыхает. И снова целуется.

Понятно, что он волнуется. Потому что для Димы это – ну вообще как в первый раз. А мне-то хорошо, спокойно. И вообще, такая ситуация запросто могла бы перерасти в более серьезный вариант. Если бы я себя нормально чувствовал.

В общем, я от него отлепился аккуратно. Обратно в кровать заваливаться нельзя – Дима сразу полезет, я его пошлю, он обидится. Дошел до чайника, водички глотнул. Умылся прямо под кухонной раковиной.

Дима пасся рядом. Разве что хвостом не махал. И дышал так же часто.

Я не выдержал и рухнул обратно в койку.  

-- Роман? --- Дима дисциплинированно нависал над кроватью. Я махнул рукой в сторону подоконника. Ну что поделаешь, нет у меня в квартире кресел. А табуретки я с детства не люблю.

-- Ну?

-- Рома… С тобой все нормально? -- на брудершафт с ним, что ли выпить? Того самого кофейку... Я в этих местоимениях уже устал путаться.

-- Разумеется.

-- То есть... Для тебя подобное – в порядке вещей?

Зеленые мухи перед глазами… Несутся стремительными косяками, направляются на север и юг. Мне остается только помахать им вслед заледенелыми пальцами. Это не дистония и не последствия сотряса. Это почти рецидив. Флэш-бэк. Моя коронная история.

-- Я спросил что-то не то?

Это точно. Все в порядке вещей.

-- Разумеется, Дмитрий Анатольич. Последствия будут катастрофическими, – я улыбаюсь в тридцать два зуба.

-- Да неужели?

-- Вам сейчас придется выслушать очень страшную историю. Историю моей жизни…

-- Полную лишений и выгоняний?

-- Конечно. Запаситесь носовыми платками и пристегните ремни.    



 

Часть вторая. 



1. 

Знаете, есть такой анекдот: «Жила-была девочка, сама виновата». Не смешно, зато про меня.

В общем, все началось с того, что накануне моего шестнадцатилетия родители в очередной раз решили развестись.  В принципе, они этим постоянно занимались. Первый раз мама попробовала уйти от отца аккурат за девять месяцев до моего рождения. Папа вспомнил, что у него восточный менталитет, возмутился и принял меры. Позже тактика была отшлифована до блеска: мама в суд -- заяву о разводе, папа маме -- ужин с цветочками и нового ребенка. А поскольку терпения у мамы столько, что его можно переливать донорским путем, и бунтует она очень редко, у нас троих такая дикая разница в возрасте: между мной и Юркой семь лет, и между ним и Котом -- столько же.

На этот раз мама взбрыкнула не по графику: до следующего заскока и залета оставалось еще лет пять. Но вот накатило...  Месяца полтора по дому свистели тарелки и с хрустом вылетали штепсели из розеток, а потом папа свалил к чертям. Черти, скорее всего, обладали параметрами девяносто-шестьдесят-девяносто и работали на Ленинградской трассе в ночную смену.

В общем, жизнь началась веселая. С одной стороны -- денег в доме вообще не стало и мама с утра до вечера скрипит, что вот, скоро будем квартиру разменивать или вообще к дедушке за Урал переезжать, с другой...

Господи, это такая кайфуха тогда была. Никто не прессует, не интересуется, почему ты в восемь еще не дома и какого черта дверью хлопнул. И на кухню можно вечером спокойно зайти, не боясь, что тебя начнут пилить из-за любого левого повода, потому как у папаши настроение хуевое... И вообще много чего можно: одноклассников домой таскать, курить, отвесить Юрке пенделя за то, что рылся в письменном столе. Я даже не особо этой свободой пользовался. Просто прислушивался к себе иногда -- внутри как будто часики тикали. Щекотное такое ощущение. Счастье.

Ну и натикали -- через полгода папаша вернулся. Больше всего я боялся, что мама от него опять залетела. Только четвертого ребенка нам и не хватало. Хотя зарабатывал папик уже тогда вполне прилично. Просто дети -- это стресс, а фазер у нас по жизни стрессанутый, с рождения.

Фишка в том, что сразу после юрфака, прежде, чем свалить из госструктуры, папа какое-то время был ментом. Причем карьеру начал строить в детской комнате милиции. Спасибо, что хоть не в колонии для несовершеннолетних: иначе ходить бы нам троим по периметру квартиры стрижеными наголо и с руками за спиной.  В общем, методы воспитания папик вынес именно оттуда. Или, может, решил, что если детей не пиздить постоянно, то они обязательно попадут в ментовку. Именно из-за этого мама с ним и пыталась ругаться. Но дело в другом.

В общем, возвращается папаша ту зе хоум, а на дворе начало апреля, у меня три месяца до поступления. А поскольку с деньгами, как я уже говорил, был полный трындец, ни о каких подготовительных курсах речи не шло.

Я наивно думал, что попробую ткнуться куда-нибудь на психолога. Но в принципе тогда уже было без разницы, лишь бы под призыв не попасть. Папа наскоро побренчал связями и диагностировал знакомых в юридическом. Единственной затыкой был тот факт, что я во вступительной программе вообще ни хрена не ловил. Тут-то на моем горизонте и нарисовался Боб. В миру -- Борис Евгеньевич, папашин не то однокурсник, не то одногруппник, не то -- партнер по каким-то очень старым делам. В общем, папа с ним слопал не одну дюжину собак.

Именно этот хрен с горы и обязался вдолбить в меня за оставшееся время основы государства и права, а потом умаслить вступительную комиссию. В результате, долбил и умасливал он меня. В прямом смысле этих двух слов. Но началось все вполне невинно... 

Занимался Борис Евгеньевич со мной почти каждый день и где попало: то в какой-нибудь институтской аудитории, то у себя дома, то к нам приезжал. Времени оставалось в обрез, а пройти надо было много.

Именно на объеме знаний я и сломался через две недели. Потому как понимал, что никогда столько не выучу, завалю вступительные, а потом папа завалит меня. И вообще, от наличия папы жить дома как-то не особо хотелось. Была даже тупая мыслишка реально пойти в военкомат. После папиных методов воспитания деды казались не такими уж и страшными. Я же говорю -- идиотизм клинический.

Ну и в один прекрасный вечер я сижу в какой-то занюханной аудитории и тупо конспектирую речи Бориса Евгеньевича. Вечер реально прекрасный -- апрель, солнышко, сирень-черемуха, туда-сюда. А меня тут погребают заживо определениями законодательной власти и прочими увлекательными вещами.

В общем, Боб затыкается на полуслове, подсаживается ко мне за парту и спрашивает, почему я никак сосредоточиться не могу. А я, естественно, молчу от страха. Потому как, если Борис Евгеньевич стуканет папе, что я на занятиях туплю, домой мне лучше не приходить. Боб внимательно смотрит на мою перекошенную рожу, кладет руку мне на спину и начинает втирать про стрессовое состояние любого абитуриента. А я хренею слегка -- потому как лапы у Боба еще больше, чем у моего папеньки (а там вообще совковые лопаты, а не ладони). И по идее, если таким кулаком вмазать, то это капец всему живому. А тут наоборот, он так нежно со мной.

-- Рома, успокойтесь, все в порядке вещей, -- и дальше он что-то там плетет про авитаминоз и гормональную активность. А сам тем временем перемещает свою лапу по моей спине вниз. И все гладит, гладит...

А я не шевелюсь и вообще почти не дышу. Нет, я про такие вещи знал, естественно, но как-то твердо был уверен, что подобное, если и произойдет, то с кем угодно, но только не со мной.

А Боб разве что не мурлычет и губами мне в макушку тычется. И говорит, что я вообще могу ничего не учить, он сам все устроит, даже денег особых с папы не возьмет, главное, чтобы я... В общем, не сопротивлялся. Что он все аккуратно сделает и не сразу, и мне понравится, и какой я красивый... Трындец... Такое во сне приснится - и то полдня потом будешь ходить в полном охуе. А это отнюдь не сон, а галимый реал.

Я, наконец, дергаюсь и пытаюсь вякнуть, что я, мол, не девчонка, чтобы меня так лапать. И вообще, я папе скажу, он же меня к Борису Евгеньевичу совсем не для этого отправил.

Боб только смеется и кладет вторую ладонь мне на пузо. А потом говорит, что у меня ничего не выйдет.

Самое главное, что если бы он там сказал, что-то типа «папа не возражает, я с ним уже договорился» или угрожать начал – я бы ни разу не повелся. Но Боб, зараза, заявил совершенно непрошибаемую вещь: если я отцу что-то такое расскажу, тот мне просто не поверит. А это – абсолютная правда. Борис Евгеньевич, сука старая, моего папашу за столько лет знакомства изучил как облупленного. Так что в лучшем случае мне светила фраза – «сам виноват», а в худшем – большой бэмс за попытки «оклеветать взрослого уважаемого человека».    
-- Рома, не переживайте. Все в порядке вещей. Вам все равно надо немного расслабиться, я вам ничего плохого не сделаю.

Ага, как же...

До конца занятия еще минут двадцать оставалось. Боб так с места и не сдвинулся. Каких-то определений мне надиктовал и облапал всего, как я не знаю... Но оно реально все аккуратно было. А самое страшное -- приятно, хотя и противно. 

Я естественно, в тот же вечер все-таки попробовал прощупать почву. Выждал, когда сытый папа досмотрит по ящику новости, и выполз на кухню типа чайку себе налить. Ну и поинтересовался, мимоходом, сколько лет папаша Боба знает... Потому как преподает он классно, но сам какой-то странный. Ответ был ровно таким, как Борис Евгеньевич мне и предсказывал. Что странный у нас это я, и как у меня только язык повернулся, и чтобы я шел и молча занимался, потому как, если не поступлю... Что со мной будет, если я не поступлю -- я и так знал. А тут еще папа резко вспомнил, что Юрка припер в дом двойку по русскому, и пошел руководить процессом образования. А я под эти вопли попытался конспект бобовской лекции почитать. Бесполезно. Во первых, Юрка орал, как резанный, сосредоточиться невозможно, а во вторых... Короче, у меня стояло.   
 


2. 

На следующий день я должен был заниматься у Боба дома. Потому как воскресенье и в институт так просто не попадешь. Честно говоря, я полночи дергался. Страшно было. В институте я бы, наверное, все-таки заорать бы мог или типа того, а в квартире... Жена у Бориса Евгеньевича на выходные сваливала на дачу, погодка-то была в самый раз, плюс двадцать семь в тени, просто не апрель, а июль. А меня трясет так, будто уже лето настало и мне прямо сегодня на вступительные ползти.

От полной безнадеги я попытался изобразить умирающего лебедя. Потому как за ночь я все равно ничего не придумал, а так хоть сутки выиграю. Или, может, Борис Евгеньевич за это время успокоится. Хрен!

По папиному мнению, лучшее средство от головной боли, это засветить кулаком в зубы. Помогло. К Бобу домой я заявился вовремя и с распухшей нижней губой. Ничего особенного, там только царапина маленькая внутри. Но Боб неизвестно почему захлопотал. Сперва приволок перекись водорода, а потом сказал, что на ранку надо обязательно подуть. Засунул меня в кресло, сам рядом устроился. Я от этого больше всего обалдел. Потому как "взрослый уважаемый человек", перед которым мой папаша малость заискивает, стоял передо мной на коленях. И плел такую ласковую херь, что у меня просто уши в трубочку свернулись. Через пару минут выяснилось, что ранка у меня начинается на губе, а заканчивается на десять сантиметров ниже пупка.

У меня с Бобом потом еще много чего разного было, за столько лет... Но самое страшное воспоминание -- вот это. Как я тогда в кресле сидел. Точнее, не сидел, а лежал почти. Руки-ноги во все стороны торчат, как у лягушки препарированной, шмотки на полу. А Боб -- огромный, какой-то перепуганный, слюнявый, как собака -- меня вылизывает. И самое поганое -- что он в одежде, а на мне только футболка. И та до подбородка задрана. Мокро, липко и стыдно до черта.

В комнате жара дикая, хуже, чем в сауне. А в голове почему-то строчка из лекции плывет "Отличительными признаками монархического строя государства является..." А кресло уже ходуном ходит. Боб одну руку себе в штаны запустил, а второй по мне возит. То нежно, то наоборот, сильно. Но ощущения -- как от горячего утюга. Я когда перед сном потом раздевался, никак поверить не мог, что кожа -- чистая. Все время казалось, что на ней красные пятна будут, как от ожогов.

Минут через пять Боб угомонился. Я время совершенно случайно запомнил: где-то на улице магнитола в машине играла. Аккурат земфировский "Спид" и рекламная пауза столько времени и длились.

В общем, он от меня отсосался наконец. Губы липкие, огромные, как лопухи, и в моей сперме. Полный блевантос. Меня правда замутило -- и от жары, и от недосыпа, да и после первого сотряса чуть больше года прошло. Я дергаюсь, вспоминаю, где у Бориса Евгеньевича ванная и скорее туда. А он за мной поперся. Сперва смотрел, как я блюю, потом кружку для водички притащил, полотенце. Душ включил, помог туда забраться. Потом, наверное, сам хотел залезть, но тут я уже отмахиваться начал. Понимал, что Боб -- сильнее, что он меня, в случае чего, в лепешку расплющит, но поделать ничего не мог. Потому что так -- хоть какая-то попытка сопротивления, чтобы потом перед самим собой не так тухло было бы.

Самое дурацкое, что это помогло. Боб проникся. Из ванной, конечно, не ушел, но руками больше не лез. Мне почему-то так смешно стало. Хихикаю и остановиться не могу. От травы и то не так накрывает.

Боб меня из-под душа вытаскивает, тусит с полотенцем, опять всякую ласковую херь нашептывает. Потом за плечи приобнял, и в комнату поволок. А я все хихикаю. Потому что со мной мама так никогда не возилась, даже если папик в раж входил. А тут здоровенный мужик, шкаф в поперечнике, а сюсюкает как первоклассница. Ромочка то, Ромочка се... Какой я ему на фиг Ромочка... Ну и дохихикался. Боб сам, кажется, чуть блевать не начал с перепугу. На кухню мотанул. Чай, валерьянка, все дела. Даже плед приволок откуда-то. В общем, опять, и противно, и приятно...

А потом мы с ним реально подготовкой к экзамену занимались. Только перед этим он меня сам одел. Как будто я мог не справиться. Как будто я -- маленький.

Перед самым уходом, когда, по идее, надо Борису Евгеньевичу деньги за урок отдавать, опять начался ералаш. Уже в прихожей. Потому как я ему купюры протягиваю, а он вместо этого сам лезет в портмоне. И кладет поверх папиных сторублевок полтинник грина. Вроде как это мне. Типа компенсация. Рома, купите себе что-нибудь приятное, чтобы снять стресс. Наверняка надо было ему эти деньги в рожу швырнуть. Но я не стал. Потому как выходило, что я их все-таки заработал. При таком раскладе они сильно пригодятся, если я все-таки из дома уйду, когда завалю вступительные.

Я пока до дома добирался, снова думал про все это. Решил, что попробую с мамой как-то посоветоваться. Ну, не напрямую, закамуфлированно. Скажу, что к кому-то из одноклассников наш физрук пристает, а я типа видел. Только не фига не вышло. Во первых, оказалось, что Котька на детской площадке нажрался мокрого песка и маме сейчас не до чего, а во вторых, пока я от Боба ехал, он за это время умудрился позвонить отцу. Морда у папы была благостней, чем у Дед Мороза. Оказывается, я, по мнению, Бориса Евгеньевича, и одаренный, и талантливый, и хрен знает какой еще. И материал ловлю на лету, и все такое прочее. После этого стало понятно, что от занятий я точно не отверчусь. Осталось только сообразить, где тайник для денег устраивать. Ибо по всему выходило, что сегодняшняя полтаха баксов -- не последняя. 



Ближе к выпускному бабла набралось столько, что я мог, в принципе, в течение года снимать комнату у какой-нибудь подмосковной старушки. Другое дело, что папа бы меня объявил в федеральный розыск, достал из-под земли, а потом закопал заживо.

С деньгами оно непонятно все-таки было. Потому как я сам получался чем-то вроде шантажиста или соучастника преступления. Бобу ведь ничто не мешало в любой момент заявить отцу, что он с наших занятий ни копейки не имеет. При таком раскладе заначку папа точно найдет, и доказывай потом, что я не верблюд... Понятно ведь, что поверят не мне.

А с другой стороны,  выходило, что я реально эти баксы зарабатывал. На фоне только что кончившегося безденежья они особенно солидно выглядели. Я до этого думал, что придется летом какой-то приработок искать, но там больше этого полтинника за месяц бы не вышло, если разгрузку не считать.

В общем, я сам перед собой оправдывался, как мог. Потому как рассказать было некому. Мой общезатраханный вид мама к тому моменту упорно списывала на нервотрепку из-за вступительных, а папа на такие вещи вообще никогда не заморачивался.  

Ну, оно, глупо, конечно, так считать, но с Бобом мне в одном определенном смысле очень сильно повезло. Он ведь реально мог заставить меня... Короче, с ним что-то делать. А Борис Евгеньевич сам суетился, такие пляски с бубном устраивал, что просто...

А еще он при виде меня обмирал... Примерно, как моя соседка по парте при словосочетании "Ленечка Ди Каприо" и "Титаник". Не то, чтобы я себя до этого каким-то страшным чувствовал или что. Но все равно, это приятно было, хотя и мерзко. Как и сам Борис Евгеньевич.

То есть вот, он сидит, объясняет что-то, мне непонятно становится, я переспрашиваю, он снова объясняет, я начинаю какие-то вопросы задавать, мне уже интересно... А потом хренак -- и у него лицо краснеет и становится студенистым. И если мы не у него дома, то он меня просто приобнимает на пару секунду. Ему, видимо, этого достаточно было. А если у него вдвоем, то все, технический перерыв...

К счастью, оно ведь не каждый день происходило.

То есть когда я к  Бобу домой приезжаю, то понятно, чем все это кончится, а когда мы  в институте или у нас дома пересекаемся -- то все прилично до стерильности. Он до меня вообще почти не дотрагивался, смотрел только. Глаза блестят, как маслины, и почему-то кажется, что от таких взглядов на одежде жирные пятна останутся. Меня тогда, кстати, из-за шмоток сильно клинить начало. Потому как к его приезду или, прежде, чем в институт ехать, я упорно натягивал рубашку с длинными рукавами. И чтобы воротник под горло. Хорошо, как раз, что в мае похолодало слегка, оно не так странно выглядело. 



3.

Мою оскорбленную невинность Борис Евгеньевич заполучил ровно за два дня до поступления. К этому моменту не только бобова жена, но и моя мама была на даче. Вместе с Юркой и Котом, естественно. Папа в подготовку почти не лез. Пару раз, правда, попробовал устроить что-то вроде блиц-опроса по билетам,  удостоверился, что все нормально и отпилился.

Ну сидим у Боба, он меня к этому моменту уже потискал основательно, мы просто заниматься начали. Полчаса прошло, час… Боб время от времени на балкон с сигаретой сваливает, я просто за столом туплю. Типа у меня время на подготовку идет. Очередной билет ему рассказал, в конспект почти не заглядывал, все сам нормально запомнил. Он слушал-слушал, потом меня перебил и говорит, что я все знаю, а вот излагаю неправильно. И что он сейчас объяснит, только вот... Давайте, Рома, немного передохнем, я пока кофе сварю.

Знаю я этот кофе. Может, Боб его и сварит, но до чашки я доберусь, когда она уже серой пленкой покроется.

Так и есть. Сперва он на кухню поперся, а вот потом – в шкаф за чистой простыней. Я узор до сих пор помню. Какие-то зеленые цветочки, загогулинки в виде буквы S и кружавчик, как на нижнем белье. Борис Евгеньевич эту тряпку на диване распластал. Аккуратно очень, без складок. Мама наша и то так не умеет.

Ну, я понимаю, к чему дело идет, мысленно прикидываю, что мне сегодня не полтинник светит, а сотня, если не полторы.  Потому как второй раз за вечер...

Боб ко мне подкатывает. Сперва что-то на счет отдыха сказал, вроде как мне надо мозги немного переключить, потом задыхаться начал. Как эпилептик, наверное. И вперемешку уже шепчет, что я поступлю обязательно, он сам в приемной комиссии сидит, что у меня кожа такая теплая, что отвечать надо увереннее, даже, если я не знаю ничего, что молнию сейчас расстегнем, пальцы убери, вот сюда пересаживайся, а на учебник лучше не ссылаться…

Потом он заткнулся. Дело в том, что незадолго до этого я умудрился в родном подъезде стукнуться бедром о почтовые ящики. Там такие рельсы есть, для колясок. По ним спускаться прикольно, как канатоходец. Тоже странно, я вроде взрослый уже, а от подобной ерунды кайф ловлю. Ну и словил. Синячина размером с сигаретную пачку на пятый день как раз приобрела благородный цвет тухлого лимона. Как Боб ее не заметил, когда меня перед этим облизывал – я не понял. Но тут… Его такие вещи заводили, я тогда уже понял. Чтобы пожалеть, зацеловать, обслюнявить… И при этом такую пургу несет, мама дорогая. И деточка я, и солнышко, и котеночек, и…

На этот раз Борис Евгеньевич оказался в своем репертуаре. Я даже не знаю, что было хуже – не рыпаться, пока он этот несчастный синяк ублажает, или слушать кудахтанье. Я еще подумал, что может, этим все и ограничится. А простыня – черт ее знает. Вдруг Боба переклинило в больничку сыграть.

Хрена! Сижу у него на коленях, как дебил. Не хватает еще только слюни до полу пустить, для полного вхождения в образ. Боб пальцами туда-сюда, потом меня в матрас впечатал, а сам снова в кухню ломанулся. Возвращается обратно с бутылкой растительного масла и сияет, как блин.

Дальше – оно понятно. Больно, кстати, и вправду почти не было. Он же обещал, что аккуратно все сделает. Ну и постарался… Фигово только, что поза дурацкая, лицом к лицу, я у него практически на коленях оказался.

Зато потом полный цирк начался, когда я это масло с себя попробовал мылом соскрести. Фигушки. Про ванну с пеной я, естественно, в курсе был. Но у нас в дальнейшем эротическом беспределе участвовала жидкость для мытья посуды. Как оказалось, запах зеленого яблока перешибает все улики. Я уже потом, дома, в тот же вечер получил от папы втык за грязные тарелки. Но я к ним, правда, подступиться не мог. На хи-хи пробивало только так. А Боба с валерьянкой рядом не было.    


 

Поступление папа решил отметить по полной программе: столик в ресторане, он с мамой, Боб с женой и я в виде бесплатного дополнения… Или развлечения. Смотря для кого. Я на бобову жену полвечера пялился. Обычная такая тетка, постарше него слегка. Близорукая немножко и какая-то уютная. Добрая. Понятно, что она про всю эту историю вообще ни черта не знает. Иначе бы так не улыбалась.

После третьей рюмки папу пробило на ностальгию и он начал вспоминать, как они с Бобом когда-то в ментовке работали. В той самой детской комнате. Меня как будто током ударило, только изнутри. По всему выходило, что Бориса Евгеньевича именно тогда на пацанах клинить начало. Тем более, что папаша вякнул о том, что у них на пару работать здорово получалось. Типа папенька «злобный мент», а Боб – наоборот. Представляю как именно «наоборот».

Я замираю с открытым ртом и тупо пялюсь перед собой. Аккурат в декольте бобовской жены. Она смеется. Вроде как я за пять лет в институте себе чего-нибудь получше найду, чем старая тетка. Папа на всякий случай зеленеет, а мама смотрит на него как кошка течная и вообще ничего не замечает. Щебечет про то, как мы зашибенно будет отдыхать в Турции.

У Боба глаза опять темнеют, как чернослив в компоте, и он начинает судорожно подливать мне шампанского.

А тут дело даже не в том, что я терпеть не могу эту помесь минералки, сиропа и виноградного спирта, а в том, что я год с лишним вообще никакого алкоголя в рот не брал из-за сотрясения. Даже на выпускном как-то выкрутился под всеобщий стеб. Типа Скворушка – домашний мальчик, ему мама не велит. Ну и пошли они…

В общем, шампуньчик явно пришелся не ко двору. Боб поднял тост. Что-то там по поводу пяти лет учебы и его кураторства, ибо он надеется и на дальнейшее общение с таким нестандартно мыслящим…

Твою мать… У меня шампанское мимо рта по подбородку льется, папа хмурится, а Боб начинает тянуться ко мне через весь стол с салфеткой. А она такая белая-белая…

Как выяснилось впоследствии, я умудрился упасть в самый настоящий затяжной обморок. Жалко, что не в кому.

Бориса Евгеньевича я до первого сентября вообще в глаза не видел. Они с женой в тот вечер из ресторана свалили раньше, чем я в себя пришел, а потом у нас в семье началась одна сплошная Турция…  
 


4.

В институте и правда стало легче. Во первых, я с Бобом не каждый день пересекался -- он у первого курса вообще ничего не читал. А во вторых, он сам сперва ко мне не лез. Примерно до середины октября. Я к этому времени вполне оклемался, начал про всю эту историю думать в прошедшем времени. Особенно хорошо это звучало на фоне ректорских слов о "трудностях, с которыми вы все столкнулись при поступлении".

Ну, как говорит мама, "трудности -- явление временное". Я тоже так решил. У нас на курсе народ нормальный подобрался, мы потихоньку оттягиваться начали. Тогда как раз очень сильно бабки пригодились, которые мне Боб перед этим отстегивал. Но деньги, они ведь тоже, явление временное. К середине осени моя заначка растворилась в небытии.

Тут-то Боб и нарисовался. С прекрасным предложением слегка подзаработать не особенно трудоемким путем. Я, честно говоря, чего-то такого ожидал с первого дня учебы. На счет цены немножко повозмущался, а так --- все нормально.

Папику было заявлено, что Боб натаскивает меня перед первой в жизни сессией. Больше вопросов ни у кого не было. У меня самого, кстати, тоже. Потому что оно, все-таки привычное было. Ну и не противное уже, а как-то так... Не очень интересно. Как на занудной лекции, когда мысли неизвестно где блуждают, а надо сидеть и делать вид, что слушаешь. Ну и тут то же самое. Я честно притворялся. Краснеть научился, паниковать... Разве что не мяукать.

Тем более, что с Бобом потом можно было разговаривать. Он ведь правда классный препод. И перед сессией меня хорошо так успокоил.



У меня в начале декабря  реальный переклин начался. Упорно казалось, что в институт я поступил, просто потому, что повезло. А когда пойду сдавать, то окажется, что я ни фига не знаю, я все завалю, меня отчислят. Дальше мне представлялась уже знакомая альтернатива в виде папы и военкомата. В общем, я тогда первый раз в жизни Борису Евгеньевичу сам позвонил. Без договоренности, без разрешения. Ночью.

Он, по-моему, даже обрадовался слегка. Первые пару минут еще позевывал, а потом включился. Все очень логично мне объяснил, не кричал, наоборот, почти мурлыкал. Ну просто кот валерьяночный. Уже в конце разговора Боб предложил завтра прямо с утра встретиться, ему самому только на третью пару надо было. Я тогда с лекций особо не гулял, но тут не выдержал.

В общем, подъезжаю утром к его дому. Уже собираюсь в домофон позвонить, а тут дверь распахивается, и Боб сам выходит. Я даже растерялся слегка. Думаю, мало ли, может он уже забыл, что мы с ним пересечься собирались. Еще так обидно было, потому что на первую пару я при таком раскладе точно опоздал.

Как оказалось, ничего подобного. Боб меня чуть ли не за локоть цапает и предлагает немного прогуляться. А это как-то непривычно. Я еще решил, что, наверное, у него жена до сих пор в квартире осталась, на работу не пошла. Спрашиваю об этом, он смеется. И начинает мне про мои заморочки рассказывать. Не мармеладным тоном, а нормальным.

Мы так минут пятнадцать побродили около дома. Кругом народ суетится, кто к метро несется, кто к светофору. А мы просто вдвоем стоим. Как вообще не из этой жизни.

Потом Борис Евгеньевич стопанул машину. Тоже непривычно так... В общем, минут через двадцать мы с ним подъехали к зоопарку. Зима, холодно, народу почти никого, звери все дрыхнут. А Боб выгуливает меня по аллейкам и даже не разглядывает почти. Просто какие-то байки травит из своей студенческой жизни. По его показаниям выходило, что все эти пять лет Боб в альма матер заявлялся только за стипухой, которую пропивал, не отходя от окошечка кассы. Оно вообще интересно было, только немножко неправдоподобно.

Потом я не выдержал и начал показательно клацать зубами. С Боба мгновенно слетела вся ностальгическая шелуха. Шарф с себя содрал, попытался на меня намотать. Потом чуть ли не ладони мне растирать начал. Поволок в ближайший кабак отогреваться. Дело, правда, кончилось мороженым. В том смысле, что у Бориса Евгеньевича коньяк, а у меня эта липкая белая пакость. Ну а что делать? Пришлось давиться. Перемазался как поросенок. Боб, естественно, от этого зрелища на слюну изошел. Купюры официантке он уже дрожащими лапами отсчитывал. Потом снова затормозил машину и потащил меня к себе домой.

Дальше оно как обычно было, квартира-то пустая. Разве что Боб все время пытался меня отогреть. Даже таблетки какие-то скормил для профилактики гриппа. Я, разумеется, поломался для приличия. Но оно уже почти весело было. Потому что мне, наконец, все по барабану стало: и сессия, и все эти вылизывания дурацкие. Лежу в койке, разве что не мурлыкаю. Борис Евгеньевич морду слегка приподнимает, а на ней моя сперма. Белесая, скользкая, как то чертово мороженое. Он, естественно, уверял потом, что и на вкус похоже.

И как-то так получилось, что деньги я у него в тот день брать не стал. Потому что, во первых, он все равно на меня их сегодня просадил, а во вторых... Оно почему-то неудобно было, хотя Боб остался довольный, как индийский слон.  



Мы потом еще долго встречались. К весне Боб малость поостыл. Может, я для него слишком взрослым стал, а может он опять кого-то репетировать начал. В том же самом смысле. Мне оно почти без разницы было, своей личной жизни хватало по уши. И с девочками, и не с девочками. Главное, чтобы ничего сентиментального в постели. После первого же "зайка"-"солнышко"-хуе-мое  -- с вещами на выход. Потому как розовые слюни -- это я только от Боба стерпеть могу по старой памяти. Он, кстати, тоже очень спокойно ко всем моим лав-стори относился. Только просил поаккуратнее быть, чтобы не подцепить на хвост какую-нибудь дрянь и, чтобы не засветиться.

Я, разумеется, умудрился сделать и то, и другое. Ну, с болячками там довольно легко обошлось, хотя Боб, естественно, свою долю кайфа от ухода за помирающим лебедем получил. А вот с секретностью... 



5. 

Я тогда уже институт закончил, заколачивал кой-какие деньги и, вообще, по мнению нашего драгоценного папы, "вырос нормальным человеком". Как же я его крупно обломал в результате!

Кто уж там с кем меня видел, и кто потом кому стуканул -- я не в курсе. Но подозреваю, что дело не обошлось без Юрки. То ли он озверел от того, что папа теперь в основном из него пытается человека сделать, то ли в очередной раз попытался у меня денег поклянчить, а я не дал.

В результате, именно Юрец в один прекрасный вечер открывает мне дверь и с порога заявляет на всю квартиру -- "Пап, этот пидор домой приперся!"

Надо сказать, что я с Юрчиком, конечно, никогда не ладил, но вот до того, чтобы от балды друг друга как-то обзывать, у нас не доходило.

Хороший расклад, ничего не скажешь. Оглядываю квартиру. Мамы не видно: ее папа иногда у Котьки в комнате закрывал, когда со мной или Юркой разбирался.

Папаша обнаружился на кухне. И морда у него была -- как у вора-рецидивиста из какого-то советского фильма.

Юрец сразу в комнату уполз --- знал, что и ему под горячую руку влететь может. А я торчу у холодильника и чувствую себя так, будто кто-то время на несколько лет назад открутил и я только что из школы двойку приволок.

-- Ромка, ты что творишь? -- похоронным голосом говорит папа и срывается на непереводимый русский фольклор с примесью языковых вкраплений времен татаро-монгольского ига. Краткое содержание вопля таково: папашке крайне любопытно узнать, правда ли, что я вступаю в нетрадиционные половые отношения со всем мужским населением нашего прекрасного города Москвы.

-- С чего ты взял? -- искреннее изумляюсь я, чтобы выиграть время. Потому как прямо сейчас надо решать -- либо я открещиваюсь от всего и потом маскируюсь под натурала до самой пенсии (с приложением в виде жены и выводка сопливых детей, иначе папа не успокоится), либо прямо сейчас сдаю все карты и обретаю свободу и статус бомжа.  А дело в том, что все мои попытки свалить из дома до этого пресекались железной папиной рукой. Типа без присмотра я брошу работу, стану наркоманом, а потом женюсь на лимитчице. Ну, это он зря. Я в крематорий попаду раньше, чем в ЗАГС. Мне нашей семейки хватило на всю жизнь. И вообще, я детей ненавижу...

Папаша сообщил, что кто-то там видел меня в крайне сомнительном обществе.

-- И чего, я прям ебался что ли?

Подобрав челюсть, папенька сообщил мне, что я больной извращенец. Ничего нового. Я  предложил ему малость разнообразить словарный запас.

Понять бы еще, про кого он трындит. Если про того рыжего, с которым я последнюю пару недель тусил -- это одно, а если про Бориса Евгеньевича -- другое. Боб к тому моменту стал мне кем-то вроде удаленного родственника, с которым можно переругаться вдрызг и не разговаривать полгода, а потом свалиться к нему на шею посреди ночи со всеми проблемами. Ну, в том случае, естественно, если у него жены поблизости нет. В общем, его я как раз сдавать бы не стал. Он же меня сам просил, чтобы я был поаккуратнее.

-- Так правда или нет?

Жалко, что у нас на кухне настольной лампы не было. Папенька бы точно мне сперва свет в морду направил, а потом бы и самой лампой приложил.

-- Ну да, -- говорю. Если тебя это удивляет, то для меня оно -- вполне в порядке вещей.

"В порядке вещей" -- я эту фразу у Боба перенял давно, он ее хронически использовал, как другие употребляют слово "блин" или выражение "так сказать".

Папа шмякнул по столу газетой и заявил, что оторвет мне голову и яйца, и вообще лишит крыши над головой.

-- Спасибо, что не невинности…  На счет этого другие давно подсуетились, -- гоню я на полном автопилоте. Главное в такие моменты -- не задумываться, не тормозить. Иначе испугаешься.

Дальше события развиваются по давно изученному сценарию: газета в сторону, папа – с табуретки, я – башкой о стену. И над всем этим цирком-шапито упоенно блеет Фредди Меркьюри – Юрка у себя в комнате колонки на максимум врубил. Как и полагается во время семейной разборки. Я где-то читал, что фашисты в концлагерях расстрелы под музыку проводили, под «Рио-риту». А у нас все семейное воспитание шло под Алену Апину и группу «Любэ».

В общем, шоу продолжается. Потому как я в эту самую табуретку вцепился обеими руками.

-- Нанесение тяжких телесных. От семи лет, -- на полном автопилоте сообщил отец семейства.

-- А я тебя не буду повреждать. Я ее сейчас в окно кину. Там машины с сигнализациями, через три минуты шмон начнется. Хочешь?

Папа не хотел. Он предложил провести мирные переговоры. В ходе дипломатической беседы пострадал графин с водкой, свежая папина газета, плетеная хлебница, кастрюля из-под борща и замок в котькиной комнате – мама его вынесла с мясом и вырвалась на кухню:

-- Ты же его сейчас убьешь!

Кто кого – интересно?

Отреагировали мы синхронно:

-- Алла, выйди!

-- Мама, не лезь!

-- С-ссученыш… -- это я впечатал папу в дверцу холодильника.

-- Уебок! – это папа откинул меня по направлению к кухонной мойке.

-- Мальчики, я сейчас милицию…

А кухня у нас широкая. Только вот табуреток слишком много. Было.

-- Не мешай!

-- Алла, отойди!

-- Мама, а что они делают?

-- Котя, не лезь на кухню, видишь, папа с Ромой разговаривает…

-- Блин, вы можете не орать, я по телефону ни черта не слышу! – а это уже и Юрка нарисовался.  

Дальше было еще веселее. Приободренный зрительской поддержкой папа наскоро меня проклял, сообщив, что я ему больше не сын. Вот и исполнилась мечта детства, однако. Только чего-то запоздала она…

Далее мне было предложено покинуть территорию и вернуть ключи от машины. Шмотки я собрал минут за десять. А вот с ключами --  хуй. Дело в том, что в приступе своей юридической паранои папа все имущество расписал на родственников, чтобы с мамой не делить при очередной попытке развода.  И по всем бумагам новая «Ауди» была моей. Я же сам на папеньку за пару месяцев до этого доверенность оформлял.  В общем, в машине я в ту ночь и спал в результате. А на следующий день перебрался в офис.

Серьезного геноцида в отношении моей скорбной персоны папа устроить не мог, но домашним было строго-настрого объявлено: в квартиру меня не пускать, на связь не выходить, в случае обнаружения врага – доносить властям. То есть — папаше.

Мама держалась полтора дня, а потом позвонила мне на работу от соседей. В общем, через пару месяцев она уже смело могла делиться опытом с лидерами краснознаменного партизанского движения.

Юрка в какой-то момент оставил мне сообщение на телефоне. Что мол, в принципе, братские связи – это прекрасно, но он рокер, а рокеры, естественно, пидарасов ненавидят. А так я вполне нормальный кент и не завалялась ли у меня лишняя сотня рублей? Я стирал мессадж с тем чувством, с которым нормальные люди спускают воду в унитазе.

А в начале марта меня разыскал Котька. Выклянчил потихоньку у мамы адрес и сам приперся в офис. В первый и последний раз в жизни свалил из школы. Типа соскучился. Я по нему тоже, кстати.

И чего с этим делать – было непонятно. Потому как днем у меня работы выше крыши, а вечером и в выходные --- папаша дома бдит. Выход мы с мамой, конечно, нашли, но идиотский.

Дело в том, что один из папенькиных бзиков, это святая уверенность, что бесплатное образование хорошим не бывает. Посему Котька два раза в неделю должен ездить к своей училке по французскому, сушеной Марковне. Раньше его туда конвоировала мама. Теперь эта святая обязанность досталась мне. Весь секрет в том, что два академических часа, по мнению папаши, это два раза по шестьдесят минут, а вовсе не час двадцать, как на самом деле. Разуверять его никто из нас не собирается. Главное – высадить Кота из машины не у самого дома, а у автобусной остановки, чтобы его там мама типа «встретила».  У меня после истории с Бобом на слово «репетитор» очень специфические ассоциации идут. Но за тухлую француженку можно быть спокойным. В отличие от ее бывшего супруга. 


  
6. 

Разумеется, я скармливаю Диме самую стебную версию. Так сказать, адаптированное либретто. «Война и мир» Толстого в комиксах для японских школьниц.

В этом скоростном пересказе папаша обретает черты комического злодея из какого-нибудь мульта типа «Симпсонов», Боб перевоплощается в сентиментального кретина навроде моложавого Санта-Клауса. Я сам -- тогдашний шестнадцатилетний недоумок -- являю собой помесь глазастого анимешного персонажа с набоковской Лолитой, по недоразумению поменявшей пол.

Дима слушает. Сперва вежливо, потом беззастенчиво, с наводящими вопросами. Бывают благодарные слушатели, а бывают благородные, которые любой рассказ воспринимают как моноспектакль, поставленный персонально для них. Дима из таких. И я отрываюсь по полной, несусь на волне собственного кайфа. У нормальных людей такая легкость наступает после алкоголя. Мне и без него хорошо. Реально хорошо, потому как зеленые мухи, наконец, сваливают в свою мушиную преисподнюю, а голова больше не кажется тяжелой. Финал истории -- ту самую битву на табуретках -- я озвучиваю, уже сидя на кровати. Только сигарета в воздухе мелькает, как рапира у опытного фехтовальщика.

-- Ну все, Дмитрий Анатольевич, теперь мы квиты.

-- В каком смысле? -- Вид у Димы такой, будто он сейчас либо пустит скупую мужскую слезу, либо упадет в голодный женский обморок.

-- Откровенность за откровенность. В случае чего, вам тоже будет, чем меня шантажировать. Предлагаю выбрать какую-нибудь кодовую фразу, чтобы не пугать окружающих. Как на счет «У меня было трудное детство».

-- Скользкий подоконник, десятый этаж, деревянные игрушки, прибитые к потолку? -- в слове «потолок» Дима сильно путается.

Ну правильно, он же, пока я изображал обиженного жизнью малолетку, оприходовал фляжку в одну харю. Почти целиком. А поскольку я клятвенно обещал квартирной хозяйке, что в доме не будет никаких животных, в том числе и пьяных, от этого живого трупа надо как-то избавляться.

-- Они самые, -- я перетекаю к бывшей прихожей. Вот оно -- преимущество буржуинской «студии»: можно указать гостям на дверь и практически не двигаться с места.

-- А это правда было так сложно? -- Дима явно решил пустить корни на моем подоконнике.

-- Что именно?

-- Привыкнуть к человеку, который... То есть... ты что, серьезно, в такие моменты ничего не чувствуешь?

-- В какие? -- я возвращаюсь обратно. Сейчас мне и правда придется двигать... Только не шкаф, а вот этот пьяный сейф.

-- Когда человек с тобой... И когда он тебе безразличне... не волнует, в общем...

-- Ну как сказать. Со всеми по разному... -- а я и сам не знаю, по хрен мне этот Дима или так. Сенбернары -- они ведь дико забавные.

-- А со мной? -- он меня как-то пригребает к себе. Ок, ответим на ударную дозу перегара ударным запахом табака. Интересно, у него по такой пьянке стоять-то будет?

-- А чего с тобой, Дмитрий Анатольевич? Тебе ведь опять любопытно, да?

Молчание -- знак согласия. А молчит Дима качественно. Сопит и языком мне зубы задевает.

-- Ну и мне любопытно, -- шепчу я в его подбородок.

Блядь, ну вот что я опять делаю, а?  Скоро ведь с Бобом все уладится, он больше двух месяцев без меня не выдерживает. На крайняк, всегда же можно кого-то из своих найти, а не этого ... юного натуралиста.

-- Проверим? -- Он опять шершавый. И перегарный.  Твою мать, я при таком раскладе могу смело претендовать на лучшее воплощение груши в коньяке.

Остановиться надо.

-- Проверим...

Горячий. Пьянющий, как черт знает что...

«Рома, тормози!»

Но это уже бесполезно. Потому что я в эту историю точно влип. Всмятку. Вдребезги. Насмерть.

Просмотров: 3655 | Вверх | Комментарии (5)
Помочь проекту

Код баннера




Код баннера




Код баннера
SiteMap generator