История четвертая: Мимо радуги.

Дата публикации: 9 Окт, 2009

Страниц: 1

Мимо радуги

 

 


1.


Все-таки секретутки в нашей доблестной конторе меняются чаще, чем кофеварки. Нынешнюю красотулю я вижу пятый раз в жизни, а гребаный кофейный аппарат чиню третий год подряд. Такое ощущение, что, прежде чем свалить в декрет или еще в какую преисподнюю, секретарша инструктирует свою сменщицу: "Чеки на картриджи сдаешь в бухгалтерию, финансовому директору кладешь три куска сахара в чай, а если сломается кофеварка -- попроси починить Рому из угловой комнаты". "Кого?". "Ну Рооому, Ро-оому..." -- на этом месте перебежчица складывает губки трубочкой и приподнимает бровки косорылым домиком. Типа, чтобы прояснить ориентацию и обаяние искомого Ромы. Какое счастье, что девицы не в курсе, что я не только кофеварки чинить умею, но и манную кашу без комочков варю. Хотя, хрен его знает, может и с комочками. Другое дело, что Котька ее все равно послушно жрал на протяжении своего дошкольного детства. Ну, пока я дома жил, в смысле. >

При воспоминании о Котьке и без того паршивое утро покрывается пленкой раздражения. Отступаю от металлического монстра и тянусь за сигаретой. Закуриваю прямо на ресепшене. А хуй ли, все равно в субботу в нашем колхозе никого нет кроме меня и дежурной барышни на телефоне. Барышня старательно раскладывает "косынку", а я типа готовлю запросы на нежилые помещения. Чтобы курьер прямо в понедельник с утра их отволок в контору на Автозаводской. В принципе, я мог бы эту канитель и после обеда сделать или вообще завтра днем, но, во первых, меня сегодня разбудили хер знает во сколько, а во вторых, заняться мне нечем, потому как Котьку к тухлой француженке теперь возит папа. Пасет единственного наследника. Не дай Бог, конечно.

--- Рома, а можно, я попробую? -- наманикюренная лапка отрывается от "мышки" и тискает мою помятую пачку.

Пробуй-пробуй. Больше трех тяжек не выдержишь. Димка, вообще, в первый раз сигарету до середины докурить не мог. Блядь! Не думать. Ни про Кота, ни про Димку, ни про очередной трындец, накрывший наше долбанутое семейство. Закинуться кофейком и уйти шуршать бумажками. Меньше стресса -- больше денег.

-- Какие они у тебя крепкие... Ром, а ты давно такое куришь?

-- Угу, -- я засыпаю в формочку пробную порцию кофеина. Автомат мучительно думает и зажигает красную лампочку. А секретарша давится моей сигаретой и ждет продолжения разговора.

-- Когда на одной и той же марке много лет сидишь, потом перестроиться сложно. Я в те выходные с одним... ну, в общем, мотанули покататься на выходных. Утром в гостинице просыпаемся, все такие мятые, теплые... -- я старательно тяну гласные, слушательница лыбится и хихикает. -- А сигареты на излете, в городишке такие хрен купишь. Хорошо, что мы на машине приволоклись. Я в салоне полторы пачки отыскал, спас себя и человечество от собственного гнева.

Вот так, правильно. Легкий стеб, уик-энд, хэппи-энд, съездили покататься и потрахаться, вернулись героями, встретились и разбежались. Очередная байка из склепа моей личной жизни. "А у меня был однажды такой Дима... Вот нормальные люди после оргазма курят или спят, а он сразу хватает ручку и начинает лабать рассказы. Типа ебля стимулирует творческий процесс, ха-ха-ха. Трудно быть музой". Трудно, блин.

Огонек мигает зеленым. Пора доить кофейный аппарат. Двойную дозу в рот и отсюда на хрен. Заявки ждут, труба зовет, башка болит.

--- У тебя шоколад есть? -- секретарша просто течет от этого моего вопроса. По ее разумению, нормальный гейский мальчик прямо-таки обязан любить конфеты в коробочках с сердечком, алые розы, черные простыни и последний номер журналки "Мари Клэр". Про Клэр, простыни и розы эта дура может мечтать сколько угодно. А сладкое я ненавижу со времен Боба. Другое дело, что шоколад слегка давление поднимает. Когда таблеток под рукой нет, можно просто плитку схарчить, оно помогает. Нормальный шоколад, горький, экстра. А не это молочное безобразие, которое мне сейчас пытаются скормить.

Да один черт, в принципе. Тянусь за плиткой и офигеваю -- вместо "косынки" на секретуткином мониторе сияют большие буквы "М" и "Ж". А местный принтер их уже выплевывает. На фига, спрашивается?

--- Я хочу таблички местами поменять, -- оправдывается девица.

Ну да, у нас же сегодня первое апреля. Ах, какая смешная туалетная шутка. Впрочем, в том году было еще тупее, когда все в тех же сортирах на флаконах с белесым жидким мылом появилась трогательная надпись "СПЕРМА". Автором этого идиотизма был сисадмин. Девицы думали на меня. Нет, спасибо, я развлекаюсь только со своими. Вот как сейчас, например.

Хватаюсь за мобилу и отстукиваю незатейливую эсэмэс: "Дорогой, поздравляю, у нас будет мальчик. Целую нежно, твой Рома". Отправляю Бобу.

Пользуясь тем, что секретарша, прихватив листочки, ножницы и скотч, оскверняет двери санузлов, сажусь на ее место. Подвигаю городской аппарат и звоню с него себе на телефон. "Номер не определен". Отлично.

Лопаю шоколад, жду нашу юмористку.

--- Приклеила? Вот молодец. Слушай, можешь мне помочь одного человека разыграть?

Разумеется, она может.

--- Я сейчас позвоню в одно место. Трубку снимет женщина. Ты поздороваешься и скажешь: "Алла Анатольевна, Юра просил передать, что с ним все в порядке". И сразу положишь трубку.

--- А зачем?

--- А по приколу... -- и я гламурно улыбаюсь шоколадными губами. Главное, чтобы номер реально не засветился. И чтобы к моменту моего гребанного звонка папаша не отыскал Юрку в виде трупа в одном из московских моргов.

Чисто по мне, катился бы этот придурок в свою рокерскую преисподнюю, типа канализационной системы "Лужников". Но маме, к сожалению, этот расклад не понравится. Она с четверга вечера сидит у телефона в обнимку с валокордином. Сегодня суббота. Юрец так и не нашелся, не смотря на все папины происки и связи в столичной ментовке. Оба, конечно, козлы, что папенька, что брат. Но маму надо успокоить. Хотя бы вот таким дурацким путем.

Все прокатывает как надо. Номер с коммутатора хрен определишь.

-- Рома... А там женщина, она плакала.

-- Это она от счастья. Первый раз в жизни сын у девушки застрял, а не у мужика, -- вру я и тащусь, наконец, к себе в комнату.

За окошком мокрый снег, в плеере щебетание птичек и шум прибоя. Неделю назад я в это время сидел с идиотским пьяным Димой в идиотском холодном номере. Пялился на метель в окошке и слушал морскую волну. И, оказывается, мне тогда было офигенно уютно.



2.


Вообще, конечно, вместо клички Сенбернар Димке надо было дать другую. Например -- Пиздец Ходячий. Потому как любая встреча с ним перерастает в роскошный набор идиотизмов. Идиотизмов и секса, точнее сказать.

Я уже потом, в Москве, по карте пытался понять, как нас с питерской трассы в этот Ржев занесло. Нечистая сила, не иначе. Когда за штурмана -- пьяный в три сосиски распиздяй, а за рулем -- тоже распиздяй, но пытающийся словить чужой приход от алкоголя. Ну и словил.

Особенно, когда ввалившийся в гостиничку Дима сходу сообщил администраторше, что нам срочно нужен номер на двоих. А то в противном случае он меня выебет прямо в холле на глазах у местной быдловатой публики. Я от этой заявы покраснел, как первоклассница при слове "минет", сгрузил Димку на банкетку и поперся заполнять обе анкеты. Разозленная админша выделила нам собачью будку с двумя койками, а деньги из моих рук принимала с таким видом, что... ну явно жалела, что на ней сейчас резиновых перчаток нет. Дико хотелось устроить скандал. Причем, по полной программе, с битыми зеркалами и расцарапанными рожами. Но во первых, там народу было до фига, включая ресторанную публику, куда я против них один. А во вторых, окончательно разморенный Димка явно собирался в ближайшее время блевать. Пришлось брать его за жабры и утрамбовывать в лифт. Прекрасный экспириенс, ебтыть. Почувствуй себя женой алкаша.


Утро, разумеется, было романтически-прекрасным. Преисполненный алкогольной благодати Дмитрий Анатольевич заглушал своим храпом страдания юного баяниста. Духан в номере стоял такой, что хоть вешайся. Вешаться я не стал. Открыл форточку и ушел пить кофе.

Городок, кстати, оказался забавным. Особенно колесо обозрения. Потому как стояло оно не в парке, а просто во дворе. И остальные аттракционы тоже. Обычный дворик, но вместо детской площадки вся эта жестяная карнавальная муть. Если бы Котька увидел, он бы проперся.

Я вспоминаю по Кота и волосы сами дыбом встают без химзавивки. Потому как в среду я поездку к француженке профачил из-за работы (ну и с утреца, конечно, мы с Димкой по полной зажгли, хуй на работе кто поверил, что в сорок шестой налоговой такие засосы на шею ставят), да и сегодня тоже не судьба. Надо бы прямо сейчас предупредить.

Захожу в этот парко-дворик и дозваниваюсь маме. А она там явно чем-то взвинченная и сует трубку Коту. Котька меня выслушал и спрашивает дрожащим голосом:

-- Рома, а ты где?

-- Ну, в другом городе, Коть. Я так быстро вернуться не успею, извини... -- а перед глазами у меня какой-то припорошенный снегом жестяной поезд в звездочках и цветуечках. Понятно, что сейчас эта хрень не работает, но Коту бы просто понравилось на нее смотреть. Потому как необычно и все такое. В общем, смотрю я на качели-карусели и чувствую себя лохматой сволочью. И как-то автоматически отвечаю на котькин хлюпающий вопрос:

-- А ты там... ты с девкой?

-- Угу, Коть... --- знать бы еще, кто моей "девке" покупал трусняки в незатейливый семейный цветочек. Наверняка любящая мама на Черкизовском рынке.

Кот снова всхлипывает и звенящим голосом выпаливает:

-- А Юрка сказал, что.. что у тебя никогда никаких девок вообще не было... Потому что ты... Потому что ты сам как телка и тебя самого в жопу трахают!

Млять. Лучше бы наш Юрец рот открывал только, когда в переходе с гитарой милостыню выпрашивает. Или когда пытается папику объяснить, на кой хрен ему с такими же одноклассничками-недоебками понадобилось угонять от ближайшего супермаркета продуктовую тележку и кататься на ней с детской горки.

Я чувствую, что в мою раззявленную пасть опускается большая холодная снежинка. И понимаю, что в этом самом Ржеве удивительно тихо. Потому как стоишь на улице и ни одна машина, ни один экскаватор или ментовоз не заглушает тишины в телефонной трубке. А тишина тикает, тикает... Вместе с деньгами на счету.

-- Кот, -- тухлым голосом интересуюсь я -- Кот, ты помнишь, как ты Юрчику струны на гитаре к грифу приклеивал?

-- Ну и че? -- ощетинивается братишка.

-- Ну и то... Ты на хрена это делал? Потому что Юрик у нас козел и ты его терпеть не можешь.

-- Ну...

-- А Юрик меня терпеть не может. Вот тебе всякую херню и говорит.

-- Точно?

-- Да чтоб я сдох... -- а я ведь и правда сдохну когда-нибудь. Так что все по честному.

Кот успокоился. Особенно, когда я ему пообещал, что мы тоже вот так съездим с ним куда-нибудь. И ведь реально съездим. Даже, если мне перед этим придется папу удавить.


В гостиницу я вернулся замерзший и вздрюченный, как три собаки. Тем более, что в злоебучем номере не было ни обещанного чайника (а на хера, спрашивается, я тогда кофе покупал?), ни горячей воды. Один Дмитрий Анатольевич в некондиционной форме. Я еще подумал, что по возвращению в Москву напишу брошюрку под названием "Разведение сенбернаров в условиях вечной мерзлоты" и торжественно вручу ее Дине Марковне. Вместе с самим Сенбернаром.

В общем, сперва слегка досталось ему, потом дежурной по этажу, а потом опять Димке. Но уже не на словах, а так... В свежеобретенной койке.

Это Сенбернару хорошо -- ему жизнь заедет ссанной тряпкой по роже, он свою обиду сразу может спиртным дезинфицировать. А мне при таком раскладе выпадает только секс. Ну еще травки можно покурить, но где я ее тут сейчас возьму? Оставалось одно. То есть один. Димка.

Вид у Димки был виноватый и покорный, как у нашкодившего пса. Я еще подумал, что при нынешнем раскладе его на садо-мазо развести, это как два пальца об асфальт. Но ничего такого не хотелось. Хотелось просто, нормально, сильно, без всяких романсовых и прочих чувственных изысков. Потому как всех этих хозтоваров -- масла, пены для душа, жидкости для мытья посуды и прочей хуеты, включая взбитые сливки с сиропом, -- в моей жизни было предостаточно. Спасибо Бобу. А Димка на счет такого вообще никогда не парился, он о существовании смазки-то только в эту среду узнал, заинтересовавшись перекошенностью моей рожи.

Ну и получилось... Твою мать, я, конечно, понимал, что Димка, он, в принципе, какой-то ненормальный, с этими своими принципами, недотепистостью и интеллигентскими взглядами на мир. Но в койке это все испарилось. Будто Димка свою нормальную жизнь с себя содрал, вместе с приснопамятными семейными трусами. Зажег, блин...

Задницей во все стороны вихлял, насаживался ну, просто, как мясо на шампур... И еще параллельно пытался себе подрочить. Думал, наверное, что я про него забуду. Ну и... Если честно, мне реально не до того было. Димка ведь все равно сжимался слегка, с непривычки, выдыхая свое интеллигентское "извини". Какое, на хер, "извини". Он мокрый весь, всклокоченный, стояк такой, что мама не горюй. Что уж там у меня было, я просто молчу.

Я в него вбивался, и даже, кажется, рычал при этом. Пер напролом, как трактор "Беларусь" по бездорожью.

Как под нами койка не развалилась -- один черт знает. Впрочем, даже если бы и развалилась, мы бы, наверное, не сразу это заметили. Потому как отлепиться от Димки никакой возможности не было. Он уже внутри весь скользкий, руки-ноги разъезжаются, спина дугой, хрипит что-то... Ну и я хриплю... Сам себя за губы кусаю, чтобы, не дай Бог, какую-нить душещипательную хуйню не высказать, типа "мой хороший" или что там еще можно вякнуть. Но как же оно классно было. На то, чтобы отдышаться, сил никаких нет. И, кажется, забудешь сейчас воздух глотнуть, ну и черт с ним. Наверное, в такие моменты умереть можно спокойно, потому как все равно, лучше, чем сейчас, уже никогда не будет.


Потом оно тоже было ничего. Я, конечно, не сразу въехал, какого хрена Димка что-то там на листочке шкрябает. Интимный дневник, что ли, решил завести? Какая к черту разница? Просто я вот не умею, чтобы из реала выпадать просто так... Ну на хрен Димке пить, если он сам себя своей писаниной может от жизни отключать?

Еще смешно так -- у Димки очередной листочек кончился, он, не глядя, по тумбочке лапой хлопает, как слепой. Я ему какую-то гостиничную бумажку подкинул, а сам вниз, на стоянку быстро смотался. Надыбал в машине свою макулатуру, пару сидюков и зажеванную пачку "капитанок". Бумаги уже в лифте отсмотрел -- что мне пригодится, а что можно Димке сейчас подсунуть. А он так обрадовался. Молча. Просто, лицо другим стало.

И все еще в койке тусит, причем с откляченной задницей. Я понял, что еще немного, и не выдержу, пойду на второй заход. Прикрыл Димку одеялом, чтобы... у меня резьбу не сорвало. И в бумажки сунулся... И почти сразу стало мне не до Димы и не до всего остального. Потому как выходило, что половины обмеров по гипсовому заводу в природе не существует. А мне с этими цифрами в понедельник надо клиента ублажать. И из башки напрочь вылетело, что я на завтра с архитектором забился на этом ебаном заводе. Причем, одного его туда не пустят, пропуска подписанные все у меня в квартире валяются. Трындец.

В общем, пока Димка ваял свою "Войну и мир", я уточнял все, что можно, на счет завтрашней встречи. И понимал, что если мы через пару часиков выедем, то в Москву ночью припремся, я все успею -- и поспать, и прочухаться, и по промзоне попрыгать вместе с обмерщиками. Только вот... не хотелось. Хотелось и дальше, с Димкой. И пусть он сколько угодно храпит в унисон с соседским баяном.

Но вот такие хорошие моменты, они долго не длятся. Ежу понятно, что, как только мы в Москву приедем, то все, сказка кончится. Димке с женой надо будет разбираться, мне -- со всей этой обмерочной тряхомундией. Ну, и Юрчику ебальник начистить, за все хорошее.

В результате, я про отъезд молчал, сколько мог. Особенно, когда Димка отлепился от своих бумажек. Хорошо так отлепился. Видимо, кровь от мозгов перетекла обратно в яйца. Ну и... Меня потом с этой кровати можно было собирать веником и тряпкой. Такое ощущение было, что Димка меня не спермой перемазал, а просто собой. К себе приклеил.


3.


О том, что у моего Сенбернара не только с башкой нелады, но и со вкусом, я должен был сам догадаться. Хотя... Черт его знает, может, он просто прется от таких совковых кабаков. Мне-то, после приснопамятной гостинички с администраторшами-сучарами здесь было не в кассу. Особенно, если учесть, сколько времени мы пытались подремать, с какой скоростью я потом гнал по трассе и на каком сквозняке тусил с обмерщиками. Понятно было, что через пару часов ко мне прилетят зеленые мухи и другие признаки дистонии. Однако ж подорвался на звонок, как влюбленная школьница. Кретин.

Кабак, мало того, что шумный и прокуренный, так еще и с музычкой времен моего школьного детства. Это меня и доконало. Ибо Димка, может от "таких простых бухгалтеров" и прется, как удав по стекловате, а у меня очередной флэш-бэк идет. Про то, как папик сперва скармливает магнитофону приснопамятную кассетку, а потом поворачивается ко мне. И первый удар -- он нормальный, еще почти ласковый, ладонью по затылку. А к концу припева я ору так, что перекрываю инструментал. И от всего этого кажется, что задвижка в двери бьется беззвучно, хотя мама ее выламывает изо всех сил.

Еще пара секунд -- и я глаза зажмурю и уши ладонями заткну. А Димка сейчас уже такой нагрузившийся, что ему хрен чего объяснишь. Ну и слиняли мы с ним в сортир. Там все тихо, спокойно... Мне, правда, уже не до романтики было и вообще... Но мыслишка про то, что можно, по идее, расплатиться и зарулить в мою квартиру, в голове вертелась. Хорошо, что я ее озвучивать не стал.

Пока Димка сливал излишки пива, я попытался нормально поесть. Щаз! К столу подчалил взмыленный кабан и сообщил, что он за этим столиком уже черти сколько лет по воскресеньям пиво пьет. Бюргер долбанный. А похож был, кстати. На такого обпившегося свинорылого фаша. Приплюснутая белесая челочка и раскрасневшаяся харя с гитлеровскими усами. Только зеленой формы не хватало и выкрика "Руссиш швайне капут!"

Капут начался через минуту. Ибо фрайер набросился на вышедшего из туалета Димку с приветственным кличем.

По хорошему, надо было валить прямо сейчас, пока встреча на Эльбе не переросла в Ночь длинных ножей. Лишнее геройство, оно ведь... В общем, что происходит после фразы "А ты че, в натуре, пидор?", я знаю. И спасибо папиному воспитанию, что практически от любого удара могу отвертеться.

Мордобоя не хотелось. Но и на вопрос фаша, "так вы вместе тут что ли, я не понял?", ответить "нет" было невозможно. Тем более, что этот пережравший гитлерюнгед, пальцевался очень неумело. Как будто все время в шпаргалку заглядывал, чтобы не забыть, что он -- крутой. Ну я ему и сообщил, что Дмитрий Анатольевич сейчас подойдет, впрочем, вы сами его видите, может подозвать. Хрен и подозвал. Со всем обаянием вокзального громкоговорителя.

Дмитрий Анатольевич, кажется, от происходящего пиздеца умудрился протрезветь. А я-то все мучался, как его в чувство можно привести. Вот так, оказывается.

Незатейливым шоком.

Фрайерская девица воззрилась на мою серьгу с туманным благоговением. Так зеваки пялятся на жертву автокатастрофы.

А катастрофа явно была неминуема.

Потому как все сенбернарово благородство требовало немедленного и разрушительного каммин-аута. Типа, ребята, это вот Рома, мы с ним пятый день подряд трахаемся как мартовские коты. Там какой вариант не просчитывай, одной разбитой мордой не обойдешься. А у меня клиентура с утра пораньше.

Димка мнется и бледнеет. И молчит. Герой романа, блин. А башку у меня тем временем сдавливает по полной программе. Еще немного -- и клацнусь мордой в салат, на потеху этой гопоте. Нет, спасибо, что-то не прет меня изображать клоуна на поминках суровой мужской дружбы.

Выгребаю из кармана остаток заначки и раскланиваюсь.

Димка сидит, скрючившись, как язвенник на унитазе.

Фрайерская мымрочка хохочет, сам фрайер прячет лапы, чтобы я их, не дай Бог, пожать не решил. Вот еще. Я потом ладонь хер продезинфицирую.

Выползаю наружу и тупо, как алкаш последний, обнимаю водосточную трубу. Понятно, что я сейчас отдышусь, пошарю по карманам, соображу, как дочапать до метро и, если денег не будет, просто уболтаю тетку на входе. Я ж сумею. Я ж кого угодно убедить смогу... Я...

Я глазам своим не верю, когда Димка выскакивает из кабака, как безбилетник из троллейбуса. И шарит расфокусированным взглядом по мартовским скользким сумеркам. Придурок, на кой черт человечество мобильник изобретало? Чтобы ты с такой дикой рожей на всю улицу "Рома!" орал? Ну, голову назад поверни, вот я тут, на углу мерзну. Хочу откликнуться, но не могу. Дышать-то тяжело.

А Дима тем временем гребет на ту сторону, чтобы поймать машину. Ну и... Принципы, конечно, принципами, но в чужой тачке до дома ехать гораздо комфортнее, чем в задрипанном вагоне. И я хозяйским голосом подзываю беглого сенбернара к себе. Команда "лежать", блин...

Он и правда попробовал бухнуться на колени. Сообщил, что он гнида и сволочь, что ты извини, времени мало было, я не знаю, как себя вести, и пообещал прямо сейчас начистить рыло Илюхе. Вот как, оказывается, фашика зовут.

Ну и на хрена мне этот подвиг разведчика? Но ведь приятно, блин.

Шиплю "встань" и требую такси.

Потом, когда машина уже словлена, и деньги шоферу сунуты, я сажусь туда в гордом одиночестве. И на глазах у охуевшего водилы целую Димку в щеку. И говорю как можно спокойнее:

-- Дим, я все понимаю. Времени мало, пива много. В общем, ты мне через неделю позвони, если надумаешь.

-- А ты как... а это... -- Димка разве что не гавкает.

-- А я подожду пока. А потом, если что, замки сменю...

Димка кивает и отползает обратно. То ли в кабак догружаться, то ли мою водосточную трубу обнимать и об нее башкой биться.

А до меня доходит, что неделя, это реально большой срок. Больше, чем то, что у нас с Димкой уже было.

 


4.


На мою тупую эсэмэс Боб отреагировал в своих лучших традициях: перезвонил и поинтересовался, все ли у меня в порядке. Я выдал самый расплывчатый ответ из всех возможных и в результате получил предложение слегка прогуляться. У Боба с незапамятных времен такая дурацкая привычка: прежде, чем заявиться ко мне в квартиру, он меня выпасает в Екатерининском парке -- там как раз до моего нынешнего дома минут десять ехать. Типа мне нужен свежий воздух и все такое. Смысла в таких прогулках ни малейшего, но традицию херить нельзя. Просто потому, что без традиций любые отношения теряют прочность. У меня и без того личная жизнь зыбкая, словно дым над водой, а тут почти семейный ритуал.

Когда я у ворот парка тормозил, бобовская "бэха" там уже была. Вместе с дебильной наклейкой на заднем стекле -- "В машине дети!". Какие, на хрен, дети, у Бориса Евгеньевича их не было никогда, хотя жена вроде хотела. Меня он, естественно, ребенком называл, но это так... Он в голожопом мареве еще и не такого наговорить может.

Надо, по идее, наружу вылезти, Бобу в окошко стукнуть и пойти с ним грязь по аллейкам месить. А потом -- оно и без того понятно. Попремся на двух машинах, как долбанный свадебный караван, ко мне домой. И пока я буду возиться с автоответчиком и музыкальным центром, Боб в обязательном порядке перестелет белье на траходроме. Ну не может он по другому. А я простыни нормально до сих пор расправлять не умею: когда мама -- домохозяйка, это, мягко говоря, расслабляет в бытовом плане. Первое время до смешного доходило: я все время забывал, что надо какую-то хрень в квартиру купить. Либо сахар, либо мыло. Но это все не важно.

Потому как я продолжаю зависать у себя в машине. И вспоминаю, как сегодня утром проснулся от телефонного звонка. Димка. Он мне реально каждый день звонил. Я пару раз на работу пораньше уезжал, ближе к полуночи домой заявлялся, а на автоответчике мессадж. То истеричный, то какой еще. Я однажды не выдержал, трубку все-таки снял. Думал, сейчас скажу что-то нормальное, а вместо этого сорвался:

--- Дима, ты хоть раз в жизни можешь мне трезвым позвонить?!

И еще три минуты ора в том же духе, пока в телефоне короткие гудки не пошли.

Ну и сегодня тоже... Семь утра, суббота. Я от звона просыпаюсь, а с кровати встать не могу. Страшно. Потому как в такое время мне только мама может позвонить. И сказать, что Юрке кранты. Лежу в темноте и собственный голос слушаю:

--- Оставьте свое сообщение после гудка или идите к черту, все равно ваш номер уже засветился.

--- Роман... -- понятно, что это не мама и не Юрчик. Меня полным именем только Димка называет. Вытягивает его так по-дурацки. Как будто пальцем мне по щеке проводит. И от этого -- мурашки по коже. --- Роман...

И что-то там про то, что завтра как раз неделя пройдет, что он часы считает, что...

В общем, я голову под подушку сунул, чтобы этого не слышать. Я ведь реально думал, что Димку на неделю не хватит, что он отсохнет, отвянет, напьется в умат и забудет это все. Потому что, по другому... Ну, он со мной долго не выдержит. Либо к жене обратно свалит, либо устанет шифроваться и перед своими илюхами оправдываться. Такие, как Димка, в открытую играть не умеют.

В общем, когда мы с Бобом домой припремся, надо будет телефон вырубить. Или, наоборот, Борису Евгеньевичу всю эту шарманку прокрутить, чтобы он что-то путное сказал. Я же с ним советовался иногда, когда в личной жизни начинались очередные косяки.


-- Ну и кто он? -- незатейливо интересуется Боб и шарит глазами по серо-коричневым льдинкам на поверхности пруда. В руках у Боба неприличным образом зажат французский батон. Это он типа уток кормить собрался.

-- Чистый Фрейд, -- откликаюсь я. Какое счастье, что в эту мерзкую погоду половина здешних ларьков не работает: в противном случае, жрать бы мне сейчас сахарную вату или еще какую дрянь.

-- Кто?

-- Боб, ты только не смейся, это муж котькиной училки. Почти что репетитор.

Борис Евгеньевич в некотором охуе начинает грызть хлебушек. А я делаю рожу понаивнее и пытаюсь придумать еще что-то стебное. Ага, вот так. Чтобы как можно больше народу знало, что ничего личного, только смехуечки... Боб вроде никогда в жизни меня ко всем этим историям не ревновал. Я его, если, честно, наоборот. Мы, собственно, в феврале из-за этого и пацапались: меня угораздило поинтересоваться, с кем там у Боба последний раз что-то было. Ну он мне и рассказал, как по счастливой случайности подрезал в каком-то баре в стельку пьяного студента. Я в жизни не думал, что меня так перемкнет. Хотя раньше, реально, по хрен было, кто там еще может оказаться "деточкой" и "котинькой". А теперь вот. Сила привычки, елки-палки. Я и Димку-то так захомутать сперва хотел именно из-за этого. Чтобы самому себе доказать, что у меня все в порядке. Ага, доказал. А соски, кстати, до сих пор слегка шелушатся -- Димка же мне их измочалил в труху. Из-за этого свитер на голое тело надеть невозможно, он трется так, что полнокровный стояк обеспечен.

-- Тебе с ним было хорошо? -- интересуется Боб пасторально-учительским тоном.

Как будто пример мне подает: именно так воспитанный мальчик должен реагировать на случайную измену партнера. В общем, ежу понятно, что посоветоваться на счет Димки я не смогу. Потому что "все было хорошо". Сперва он меня ночью трахнул, потом еще раз утром, потом мы в гостинничке поебались по очереди... О чем еще можно мечтать, черт возьми?

И о чем рассказывать?

-- Ага, хорошо. В те выходные за город съездили, потом я его к чертям послал....

-- А... ну молодец... ути-ути... -- это Боб таки обнаружил в прибрежной полосе упитанного местного селезня. Было, кстати, в этой чудо-птичке что-то от самого Бориса Евгеньевича. Мне сразу же захотелось, чтобы селезень цапнул Боба за толстый палец. Но птица даже хлеб харчить не стала.

-- А вообще, как дела, Рома?

-- Ну... не знаю... -- и я тупо-тупо молчу. Как когда-то очень давно, когда Боб ко мне первый раз в жизни лапы потянул. Потому что рассказывать мне больше нечего, да и спрашивать тоже. Боба это, кстати, давно уже напрягать начало. То есть в койке-то у нас с ним все нормально, разве что, скучновато слегка, а в остальное время тоскливо. Я для Бориса Евгеньевича действительно слишком взрослый стал. Умный. Независимый. Опытный. Короче, не-ребенок-в-машине.

-- Смотри, какая галка любопытная... -- и Боб кивает на ближайшую сосенку. У него привычка такая, все время замечать какие-то мелочи. И мне обязательно показывать: слишком развесистую тень, слишком размазанное облако, слишком яркую радугу. Теперь вот галка. Я на них во Ржеве насмотрелся.

-- Хлеб подержи... -- Борис Евгеньевич тянет пальцы во внутренний карман. Ему жена на Новый год цифровик подарила, он с ним не расставался первое время. Сегодня вот тоже захватил. Правда, снимает он... Ну, в общем, как дите малое -- то крышку забудет снять, то начнет снимки отсматривать и все к черту удалит. Сейчас вот тоже какая-то незадача.

Галка задолбалась ждать и куда-то улетела. Я, кстати, тоже задолбался. Если я сейчас скажу, что мне холодно, то мы обратно к машинам почешем. А потом домой. Пить кофе, трахаться и опять пить кофе. Кофе, кстати, уже хочется.

-- Да что ж такое... Ромочка, ты можешь посмотреть, что не так?

Уже "Ромочка". Значит, сперва койка, потом кофеин. Ладно.

-- У тебя флэшка кончилась.

-- Новую покупать надо?

-- Да зачем... Эти снимки в комп сольешь, память почистишь и вперед. Ты что, с нее ни разу фотографии не скидывал?

Скидывал. Сразу после Нового года. Как раз, когда он все поудалял на хрен.

-- А сейчас совсем никак? Чтобы кадров пять сделать? -- первый раз в жизни не я с Бобом советуюсь, а он со мной. Вот приперло его местных птиц фотографировать, хоть тресни.

-- Ну давай удалим что-нибудь ненужное, освободим место...

Ага, будем стоять как два придурка посреди аллейки и флэшку отсматривать. А там снимков двести.

-- Ромочка, сделай, пожалуйста. Я сейчас выберу, что стереть...

Как же мне неохота становиться "Ромочкой". Сделаю, естественно.

Цифровик, кстати, хороший был. Экранчик четкий, все видно.. В подробностях.

-- Это мы на кафедре Старый Новый год отмечаем, это наташины кактусы, ну ты помнишь, у нас на кухне, видишь, как цветут... Это я из гаража вышел, смотри, как тени от фонаря удачно легли... А это...

А это антураж какого-то задрипанного бара на "Универе", Боб там пару раз со мной зависал, когда мы просто вместе пообедать забивались. Тихое место, спокойное. Ни музыки, ни телевизора.

Стол у окна, за столом какой-то очкарик с сигареткой. Приподнимает стакан, типа с бобовским фотоаппаратом чокнуться решил. Хорошо так чокался, кадров шесть, не меньше.

-- Это уже февраль?

-- Февраль, -- поспешно соглашается Боб.

Понятно. Тот студентик, значит. На экранчике, конечно, совсем уж все досконально не разберешь, но у меня зрение хорошее. Типаж вообще не тот. Моль бледная. Крысенок лабораторный. Боб совсем, что ли, сдурел?

Да вроде нет. Потому как на следующем кадре этот заморыш курит на фоне бобовской машины. "Бэху", в принципе, довольно компактная, но тут она громоздко как-то выглядела... Пацан-то невысоким оказался. Морда взрослая, а росточек как у школьника. Понятно, чего Бориса Евгеньевича повело. Такая вот лялька пьяненькая. Мечта педофила.

Ну и... Салон "бэхи" я прекрасно помню. Другое дело, что у нас-то там ни черта не получилось. Тесновато, в общем. А этой белобрысой спирохете в самый раз...

Я не знаю, Боб его сперва трахал, а потом фотографировал, или наоборот, но кадры были те еще. Качество жуткое. Хрен поймешь, где член, где пальцы... А под конец -- пацанья рожа крупным планом. То ли он уснул, то ли отрубился... И вроде не похож он на меня, вообще другая внешность, и при этом все равно похож. Этой вот отключкой и задравшейся до подбородка футболкой. Совсем как... блядь, я подсчитать пытаюсь... семь лет получается. Когда в первый раз, когда мне потом себя все время отмыть хотелось.

-- А это мы Двадцать третье февраля на кафедре отмечаем. А тут вот Наташа на балконе с соседкой стоит... Давай вот эти кадры уберем, зачем мне соседка нужна?

И, правда, зачем?

Не сливал он это все в компьютер, значит... Ручки корявые из задницы растут. И я тупо удаляю все подряд -- соседку, бобовскую Наташу, кафедру с селедкой и бутылками, серый ворс автомобильного салона, неизвестного пацана в растерзанном шмотье, какую-то дурацкую слизь и желчь. Я ведь тоже потом ревел, до желчи. Еще я очень хочу удалить нарастающий в моей голове колокольный звон.

-- Рома... Ромочка, ты что? Ты зачем? Я даже не знаю, как его зовут... Познакомились случайно, я его до дома довозить не стал, он потом машину себе поймал на Кольце и уехал. Я же тебе рассказывал. Это просто так, на память... Боже мой, ты что, ревнуешь? Какой ты все-таки ребенок еще...

Кактусы, бутылки, замдекана с вечными бусиками на сморщенной шейке... Чисто. Темно. Все.

Щелкаю кнопками, фоткаю давно лишившуюся галки сосну.

-- Рома...

Знаю я, что я Рома. А я еще я почти уверен, что, окажись у Боба семь лет назад цифровичок, он бы на меня гораздо меньше денег угрохал. Мне одного такого снимка хватило бы, чтобы не рыпаться.

Парк, суббота, мамаши, коляски, пенсионеры, юные охламоны с дежурными банками джин-тоника. Карусель. Все по кругу, все повторяется... Только фотоаппарат до сих пор щелкает.

Жалко, что я не умею исчезать. Растворяться в воздухе, проваливаться под землю.

Я даже в обморок вряд ли грохнусь, потому как несолидно. Не-ребенок.

-- Рома?

Никогда не кричать в присутствии посторонних. И вообще, истерика -- это не аргумент. Боб мне это все объяснял много раз, особенно, когда я на работу только вышел.

-- Что, голова опять, да? А мы сейчас с тобой в машину пойдем, вот так, осторожно... Таблетки с собой?

И я первый раз в жизни, наконец-то, дергаюсь. Уворачиваюсь от объятий. Кайф.

-- Оставь-меня-в-покое... -- почти шепотом, почти сквозь зубы.

-- Ты что? Тебя это так задело? Ну, малыш, ну, извини...

-- Оставь меня в покое, я сказал!

-- А вот кричать на меня не надо. Я тебе что, этот твой... учитель физики?

-- Он не учитель, он редактор. И у меня с ним все... нормально было, я сам хотел...

Отлично, блядь. Может, мне еще разреветься тут?

-- А у нас с тобой что, ненормально? Тебе же так нравилось, Рома...

Сказал бы я ему. Только вот Боб реально не поймет, почему у нас с ним -- ненормально. Бесполезняк. Это как дальтонику про радугу объяснять. Все равно не въедет.

-- Да. Хорошо. Боб, извини. У меня на работе завал, я усталый очень. И там... у моих... тоже бардак. Юрка во вторник из дома свалил и до сих пор где-то шляется. Ты у отца спроси, если хочешь, он расскажет. Ну, в общем, я к себе поеду, ладно?

Я сейчас еще могу извиниться. И что угодно нагородить. Лишь бы отпустил, не трогал. Лишь бы не догадался, что я с ним совсем прощаюсь.

-- Да, конечно... Если что-то потребуется... Рома, ты звони, не стесняйся. Я подъеду, все сделаю.

Не буду я стесняться. Я вообще больше не буду. Только бы он отцепился.

-- Или если на работе какие-то проблемы. Ты же понимаешь, что я всегда...

Понимаю. Ага. Все. Удачи вам, Борис Евгеньевич, и чтоб в вашем персональном аду дрова никогда не кончались. А если что, я их вам со своего костерочка подкину. У меня их тоже достаточно.

-- А до машины, Ромочка, я тебя все-таки провожу.



5.


Димка, я не понимаю, как ты ее вообще можешь пить, эту водку. Она же невкусная. Как любое лекарство. Но, раз тебе помогает, то мне тоже, наверное, должно. Только я себя не больным чувствую, а, скорее, бомжом. Потому как водка -- из пластикового стаканчика, как на кладбищенских поминках. Из закуски -- обмылок секретаршиной шоколадки. А сам я -- на твоем любимом месте, на гребанном подоконнике. С тобой разговариваю, хотя тебя тут нет. Вот бы позвонил, что ли?

Я прокручиваю на автоответчике твои чертовы звонки. Наверное, так можно слушать любимую песню, или таблицу умножения вслух повторять, чтобы не сбрендить. А я, кажется, уже.

"Роман, а тебе там как вообще, одному?"

Можно подумать, что ты с могильным памятником разговариваешь. Нормально мне одному. Тихо. Наверное, комфортно. Потому что человек, который делил комнату вместе с Юркой, на самом деле, был вынужден жить еще с целой кучей народа. Со всеми этими Кинчевыми, Летовыми и прочими Шевчуками. Блин, Юрец еще... О чем не вспомни, сплошная катастрофа.

"Слушай, я подумал, может, тебе кота или собаку завести?"

Спасибо, я уже. Увел чужого сенбернара. Дим, неделя, это ведь много... Говорят, заключенные могут весь срок спокойно сидеть, а за сутки до освобождения в побег пускаются. Типа нервы сдали. Я про такие вещи кое-что знаю. Все-таки, сын бывшего мента. Бывший сын.

"Мне перед тобой очень неудобно."

Мямля ты, Димка. Дождевой червяк. Ловишь свою дозу кайфа от вины. Перед женой, передо мной, еще перед кем-нибудь. Тебя построить -- оно и правда недолго. Только я не хочу. Потому что я знаю, что бывает потом. Сперва тебя строят, потом разрушают, до основания. Крыша съехала, остался только плинтус.

"Меньше суток... Я часы считаю, как в детстве, до первого дня каникул..."

Ага. Школка, каникулы. А потом поступление, институт, Борис Евгеньевич... Не хочу-у... Ты знаешь, Дим, мой персональный ад пахнет чернилами из потекшей авторучки. Они не отмываются, ни в какую, а Боб все равно продолжает мурыжить губами мои пальцы. А жара реально, как в аду, потому что лето.

Преисподняя, в которой пахнет, как в институтской аудитории. Любопытная фишка. Ты бы, наверное, заценил.

"Я тебе еще позвоню".

Ага, сейчас твой голос кончится. Надо будет повторить.


"Рома, ну хоть у тебя-то все нормально? Утром звонила девочка, сказала, что с Юрой все в порядке, а номер не определился, папа на АТС звонил, а потом опять в бюро несчастных случаев..."

Мама. На этот раз я откликаюсь. Хоть и не сразу врубаюсь, что утренняя девочка -- это секретарша из моей конторы. Вот и хорошо. Поменьше лицемерия в голосе.

Прежде, чем положить трубку на место, я в очередной раз клятвенно обещаю, что если Юрка вдруг, случайно, мне позвонит или сюда приедет, я обязательно им сообщу. На самом деле, здесь Юрцу ловить нечего, хоть мой адрес он знает, передавал какие-то документы, которые на ту квартиру приходили. Но если появится -- я ж его реально с лестницы спущу. На хрена ему было нужно меня папику сливать? Причем он, скорее всего, не нарочно, а по детской дури. Типа не подумал. Что тогда, что сейчас.

В отличие от меня, братец запалился сам и по глупому. Папаша решил заехать за ним в институт после подготовительных курсов. Чтобы, типа, бедный ребенок не чапал поздним вечером один через всю Москву. Ну и торчал наш фазер, как бобик, у ворот, выискивая Юрку в толпе абитуры. А Юрка в этот момент давал концерт в подземном переходе. Домой они приперлись одновременно. Юрец даже успел пожаловаться, что русичка на курсах еще хуже, чем в школе, он два раза чуть не уснул. Детали мама, конечно, не передавала, но я могу себе представить, как папашу от такой наглости перекосило. Ну и дальнейшее видно как на ладони: Юрку -- мордой в пол, всем остальным -- сидеть и не рыпаться.

После стандартной разборки на территории вверенной папеньке семьи начался тюремный режим. В смысле для Юрки персонально. С прямым маршрутом "школа-дом-письменный стол" и ежевечерним профилактическим мордобоем. Мама по папиной наводке к школьному крыльцу приходила его встречать. Одиннадцатый класс, позорище... Я бы, наверное, от такого точно удавился. Этот не удавился. Он просто исчез. У Котьки в честь окончания третьей четверти какой-то утренник был, мама, как всегда, в родительском комитете прыгала, ну Юрик и сумел свинтить.

Мобила не отвечает, всех знакомых фазер допросил по полной форме, от заявы в розыск никакого толка, все через папашины связи...

Где это чмо болтается, я не знаю. Но я ему завидую, честно. Хоть он и идиот. Мне на такое точно бы пороха не хватило. Я вообще какой-то осторожный был, что тогда, что сейчас. А еще Димку упрекаю, что он рохля. В общем... Надо еще один глоток сделать. Как лекарство. Мое здоровье! Хочу повернуться и чокнуться со своим отражением в окне, а ни фига... Подоконник все-таки неудобный. Я почти сваливаюсь. Хорошо, что в комнату, а не наоборот. Интересно, как Димка тут мог сидеть часами? Позвонить и спросить. Позвонить и...

-- Дим, слушай...

-- Да?!

-- Привет, в общем... Это Скворцов. Хм... Ты знаешь, я решил тебе сказать, что твоя водка -- редкостная гадость...

-- Знаю. Роман, я же обещал... Я выполняю, я трезвый тут сижу.

-- А... А я вот нет... -- и первая пост-алкогольная сигарета так хорошо идет. Кажется, я именно от дыма себя пьяным чувствую.

-- Ты там пьешь?

-- А чего, по голосу незаметно? -- я не знаю, самого Димку как раз голос в первую очередь выдает. А если он при этом не в телефоне, а живьем, то еще запах и глаза.

-- Незаметно. Что у тебя там? Мне подъехать?

Да. Нет. Не надо, я боюсь. Реально боюсь, потому что, не знаю, до сих пор не придумал, как себя с Димкой вести. И после сегодняшних наездов на Бориса Евгеньевича -- тем более... С меня ведь станется и с Димкой что-нибудь сотворить. Один раз сорвешься, потом все... Истерика поползет, как снежный ком.

-- Роман?

Вытягивает мое имя. Медленно и откровенно, как футболку из штанов.

Пальцем по щеке. Потом по кадыку, потом под воротник. Щекотно-щекотно. Ладони на голое тело. Руки под брючный ремень.

Ну не надо меня слишком-то гладить, я же не... не девчонка, не жена...

-- Не надо... Дим, не надо.

Надо еще что-то объяснить, чтобы он понял. Не обиделся.

-- Мы же решили... что до завтра...

-- Девятнадцать часов и сорок минут...

-- Что? -- я встряхиваюсь. На моих-то без трех минут шесть.

-- Осталось девятнадцать часов и... и еще полчаса.

-- Ты что, правда, время считаешь?

Я еще не слышу ответа, но уже понимаю, что он не врет. Что сказать ему "приезжай" -- это амнистировать. За сутки до освобождения заключенный сбежал.

Сигарета выкурена полностью, до бумажной пробки. Обычно я их в пепельницу кидал, когда совсем немного оставалось. А Димка потом тушил. Он ненавидит, когда дым в глаза. И при этом сигареты гасить не умеет. Давит их всеми пальцами, как и полагается некурящему.

-- Дима, ты подожди, ладно?

У тебя еще есть сутки на побег.

Я тянусь к пепельнице. Никак не могу сообразить, где она. На подоконнике, справа или слева. Или у кухонной мойки. Или на полу, а он слегка плывет... Ничего себе, на подоконнике все-таки. У меня перед глазами.

Оранжевая искорка в черном стекле. Красиво. Больно-то как... Млять, подушечки пальцев -- они же чувствительные. Неделю назад, в гостинице, мы с Димкой это проверили опытным путем. Палец в рот. Ни хрена сексуального, просто, чтобы не болело... А оно все равно болит.

Да елки ядреные... Ага, может, мне еще разреветься? Пусть те, кому я по фиг, этому порадуются.

Сколько там, в этом чертовом стакане? Ноль два? И я еще подливал. Ну, пусть ноль четыре будет. Маленькими глотками. Час. А еще два часа у меня башка болеть будет, как у зайца недостреленного. Итого -- три часа жизни на помойку. Обойдетесь. Фиг вам всем. Поистерил -- и замечательно, больше я от себя такого не дождусь. В депру можно впадать только в том случае, если заняться больше нечем. Если бы Димка пахал так, как пашу я, он бы про свои муки творчества вспоминал только, когда на унитаз садился. Да и то, если под рукой сборника кроссвордов не найдется.

Интересно, как обычные люди наскоро трезвеют? Холодный кофе, горячий душ. То есть -- наоборот.

В общем, я сползаю с подоконника, и пытаюсь поотжиматься. Не на кулаках (палец-то болит), а просто на ладонях. Под кроватью, кстати, видно крышку от димкиной коньячной бутылки. Забавно. Ага, улыбаться я уже в состоянии. Надо будет еще диск какой-нить хороший себе подобрать. Не с музыкой, а с живой природой. Буду засыпать и считать волны... Девятнадцать часов... До прилива.



6.


-- Алло, двадцатая?

-- Ну?

-- Гостей ждете?

-- Ээ? -- теперь я понимаю, почему Димка все время тормозит. Мне в нынешнем состоянии даже мычать как-то сложновато.

--Так идите, встречайте... Я вам тут не нанималась...

В прошлой жизни наша консьержка (табличка, кстати, через "А" написана, но я не замечал, пока Димка об этом не сказал) наверное, была немецкой овчаркой. А пару лет назад -- какой-нибудь кастеляншей в больнице или техничкой в школе. Голос-то именно такой. Мерзкий до ужаса. Но мне сейчас любой громкий звук мерзким покажется.

Заснуть так и не удалось. Барахтался в одеяле, как недотепистая муха в паутине. Потом пересилил себя и встал попить водички. Потом зацепился в темноте за шнур зарядника. Потом заело сидюк с интригующим названием "Звуки флоры и фауны". Не знаю, что там с флорой, а я это ритмичное попыхивание сразу окрестил "Как размножаются ежики". Шепотом размножаются, по видимому... В отличие от консьержки. Она фырчала так, будто сейчас двенадцать часов ночи.

"Встречайте". Что, Димка сам дойти не может? Или он ей там нахамил? Ага, самая классная первоапрельская шутка: изумительно трезвый Дмитрий Анатольевич посылает на хер бабушку-вахтершу. А потом смотрит на часы, дожидается полуночи и адским голосом орет "Сюрпрайз!"

Пытаюсь включить свет и морщусь -- глаза слепит. Одеваюсь в темноте. Хотя, какое там одеваюсь -- напяливаю, что под руку попало. Все равно я свои шмотки с чужими не перепутаю. Чужих тут нет.

Замок на предохранитель и вперед. Блин, надо было, все-таки, зубы почистить. Хотя... Димке к такому не привыкать.

Зеркалу в кабине лифта можно смело вручать приз. В номинации "лучший кадр из фильма ужасов". У меня, конечно, много чего в жизни было - и сотрясы пресловутые, и шесть часов за рулем, и сон урывками на офисном диване. Среднее арифметическое этого всего я сейчас и наблюдаю: впервые на экранах нашего лифта, смотрите и трепещите. Ну и ладно, свет в квартире можно и дальше не включать. Или включать, но... В общем, мою морду со спины не видно.

-- Приехали... Вы бы там еще три часа собирались... Давайте вот, забирайте... -- вахтерша выглядывает из своей конуры. Нашей сторожихе плевать и на мою ориентацию, и на количество гостей... Она знает, что я не владелец, а съемщик, и при каждом удобном случае готова настучать на меня квартирной хозяйке. А той, как ни странно, все науськивания по хрен. От этого бабулька и бесится больше всего.

-- А так пропустить нельзя было?

-- Пропустить?! Да он вспомнить не мог, ни как тебя зовут, ни квартиру твою... -- Бабка топчется в проходе, загораживает доступ к почтовым ящикам и телу.

Дмитрий Анатольевич, ты чего, решил меня догнать? И обогнать. На техническом спирте и атомном топливе...

Я уже готов протаранить бабку насквозь, когда она, пафосно вздохнув, убирает задницу в сторожевую кабинку. И выглядывает оттуда, пытаясь отловить мою реакцию.

А я продолжаю улыбаться. Спросонья, по привычке, от неожиданности. А потом -- от накатившего шока. Потому как у почтовых ящиков скорбно сидит на корточках ощипанный, но вполне живой кадавр.

Узнаю брата Юру, блин!

Какого черта вместо ожидаемой порнухи судьба мне подсовывает комедию положений? Я не хочу. Так не честно. Кто-нибудь, позовите каскадера. Ну или психиатра.


Кажется, пора мне менять табличку на дверях: вместо номера квартиры прикручивать вывеску "Районный вытрезвитель". Ибо хронически пьяненький Дима, пытавшийся нажраться я и вот это похмельное чучело прекрасно сойдут за обитателей такого заведения. Ага, если Димка с утра подтянется, то будем мы все соображать на троих.

-- Ром, они меня ищут?

-- Ищут.

Юрик почти счастливо выдыхает. Не иначе -- по ночам, в перерывах между дрочиловом, он представлял, как папа станет толкать пафосные речи у его, юркиного гроба, но будет уже поздно.

-- Ты им меня не сдашь? -- Юрец пытается оглядеть квартиру.

-- Оно мне надо?

Сейчас я выдам ему семнадцать рублей -- на метрошный талончик -- и отправлю обратно. Куда именно -- не знаю и знать не хочу.

Тянусь к выключателю: в темноте нужную мелочь хрен отсчитаешь.

-- По субботам не подаю, -- я выуживаю из кармана куртки десятку, пятак и две рублевые монеты.

-- По субботам не принимаю, -- Юрец независимо отодвигает мою руку. -- Я мобилу продал, деньги еще остались.

Упс... А тогда на кой хрен ко мне приперся?

-- Ром, попить дай...

Юрка, это неоригинально. "Сами мы не местные и так пить хочется, что переночевать негде".

Он начинает оседать. На колени, что ли, встать решил? Хуй... Ботинки расшнуровывает. Да у него носки, наверное, грязней, чем мои полы...

Морда у Юрки сонная... И припухшая какая-то. Глазки-щелочки. Китаеза. Такое тупое погоняло Юрец получил в первый день первого учебного года. Это он потом превратился в томную восточную гюрзу, а тогда больше смахивал если не на китайца, то на жителя вьетнамской общаги во втором поколении... Вообще, экзотическая внешность имеет до фига минусов. Не знаю, как Юрку, а меня лет с шестнадцати менты иногда стопают на проверку документов. То как "лицо кавказской...", то, как просто "понаехали".

Он из ментовки, что ли свалил?

Споласкиваю под краном пустой пластиковый стакан из-под водяры. Бутылка так и торчит на подоконнике. Надо бы убрать, но я очень не хочу поворачиваться к брату спиной.

Он как-то странно пьет. Будто не верит, что там реально вода из крана, а не, допустим, жидкость для снятия лака с ногтей. И так и продолжает сидеть на корточках в бывшей прихожей. Понимает, что при попытке встать я сразу вышвырну его за дверь.  



Молчим. Голова болит так, что даже курить не хочется. А у соседей за стеной льется какая-то дикая музыка. Хотя я в нынешнем состоянии Ростроповича от Расторгуева на хрен не отличу. Наощупь вытаскиваю все из той же куртки недобитую фольговую упаковку с таблетками. Лопаю сразу три, чтобы наверняка.

--- А чего это ты ко мне решил приехать, Юр? – наивно спрашиваю я. Ясно же, что не за тремя глотками непитьевой воды.

--- А папа сюда точно не сунется. Ты его не пустишь.

Папу, значит, не пущу, а тебя вот, пожалуйста. Охуительный расклад.

--- А если бы у меня занято было?

--- В смысле?

--- Ну в квартире, занято… Ты же сам считаешь, что я пидор. Значит, и знакомые у меня должны быть свои… такие же.

--- Ну и ладно… -- брательник глубоко выдыхает, чтобы его опять не замутило. – Ты бы меня точно не выгнал. Ты же сам по впискам жил.

Ага, я в машине ночевал. По Юркиной милости, кстати. Только я из дома сваливал, четко зная, как и чем смогу себя обеспечить. Варианты просчитывал. Свое право на независимость. Потому что жить по собственным законом можно, если ты в состоянии эти законы материально закрепить. Я поэтому от Димкиной робости так офонарел в свое время: его ведь жена ни в каком плане не держала, разве что – жилплощадью. Но он зарабатывает более-менее, давно уже мог бы себе что-то снять. Не пент-хаус, конечно, но нормальную хату, типа моей… Так, ладно, про Димку – это завтра. Сейчас надо с кровным родственничком разобраться. До утра он, разумеется, у меня проторчит, а дальше что? А как же оно, все-таки, классно… Самая роскошная месть папе – когда его, главу семьи, блин, эта самая семья лесом посылает. Хоть и вот так неумело, как Юрка.

А этот кент тем временем топает на бывшую кухню. Заглядывает под стол в поисках табуреток, а потом оседает на пол.

-- Слушай, у меня к тебе дело...

-- Ну давай… излагай… -- Складываю себя по-турецки, сажусь к братцу вполоборота. Выгодный ракурс. Другое дело, что не на ту аудиторию рассчитан, ну и ладно.

-- Ром, а ты... когда первый раз пробовал... ну... это...

Неожиданно, но не оригинально. Распространенный вопрос. Хотя и не такой популярный, как «Молодой человек, а вам тут одному не скучно?» и «Какая сволочь выпила мой кофе?».

-- Ну?

-- Оно сильно противно? -- таким тоном в приснопамятной школке меня спрашивали про сотряс -- "Сильно больно? А глюки были? А че, тебя теперь в армию не возьмут?"

Исповедь путаны, блядь. Серия сто двадцатая.

Пытаюсь сделать рожу помногозначительнее. На языке уже вертятся корявые и торжественные фразы  про "раздирающую боль", "грубое вторжение" и "поруганную невинность".

-- Не сильно.

-- Ром, а кто он был?

-- Да мужик один… -- неловко отмахиваюсь я. Юрка хихикает.

-- Понятно, что не баба. Ну кто?

-- Жак Ив Кусто… Ну какая тебе разница.

-- Тот, который... репетитор институтский?

-- А ты откуда знаешь?

-- Ну, знаю вот.  Ром, а ты с ним сейчас общаешься?

-- Ну, допустим.

-- А ты с ним можешь… То есть – со мной... На счет меня договориться?   



Наверное, до белой горячки люди допиваются именно так. Когда все вроде нормально, а потом твой собеседник ни с того, ни с сего обзаводится рогами, хвостом и ангельским нимбом. Или вместо сигаретного дыма начинает радугу выдыхать. Или покрывается желтыми перьями. А тут вот не зрительная, а слуховая галлюцинация. Я наскоро впиваюсь зубами в обожженный участок пальца. Болит.  Не сплю, значит. Не брежу.

Пялюсь на серьезного, почти хмурого Юрку, у которого не то с перепоя, не то от волнения подрагивают костлявые плечи.

В самый раз костлявые… И сам Юрчик – тонко-звонкий и относительно перепуганный – Бобу в самый раз. И по возрасту, и по... по материалу, в общем. Особенно, если папа, в процессе пафосного гнева, не ограничился поверхностной трепкой, а всерьез взялся за ремень. Вызвонить Боба сюда, познакомить их, а потом, полушутя, сдернуть с Юрки куртец и свитер. Боб первый раз кончит, не выпуская рук из штанов. И залипнет по полной.

Тем более, что «Ромочка, если какие проблемы будут, ты сразу обращайся, звони…». Угу. Доброй ночи, Борис Евгеньевич, я вам тут дублера нашел. Правда у него характер упертее, чем у меня, но вы же справитесь. Вам и не такое ломать приходилось.

Или не ломать.  Просто, если объяснить Юрке кое-что, подготовить, в общем… Тем более, что Боб реально осторожный. Аккуратный до стерильности. Юрке, может, даже приятно будет. Особенно, если я его слегка научу. Порепетирую с ним, блядь!

Очень хочется двинуть себе по роже. Уничтожить себя. Как распространителя особо сладостной заразы.

-- Ром, ну так как? Поговоришь?



Драться нас папа никогда не учил. От ударов уходить мы сами наблатыкались, а вот, чтобы бить... У меня с этим так и не сложилось. Зато реакция хорошей осталась. И покатились мы с братцем по кухне – мне надо было, чтобы Юрка на полу оказался. И чтобы его ладонь – у меня в руке. Лучше, конечно, под ступней, но выбирать не приходится.

-- Ты чего? – брат подвывает, дергается и пытается заехать мне пяткой в печень.

-- Юрик, а я ведь правда их сейчас сломаю… -- и я аккуратненько так сдавливаю его пальцы. Он же у нас гитарист. Это все равно, что если бы Димке болезнью Паркинсона пригрозили, чтобы он свои тексты записывать не мог. – Если еще раз такую херню скажешь.

-- Нет, блин… Ром, ну ты сдвинулся, честно… -- пресловутая крупная дрожь переходит во что-то совсем несусветное, как плохо сдерживаемый хохот.

Я ему сейчас такое «честно» устрою… В лучших папиных традициях.

-- Да иди ты… Я что, по твоему, реально с мужиком смогу? С первым апреля, Рома…

Чего?

-- Ну... короче… с днем дурака…  -- и этот дебил заходится в заливистом смехо-кашле…

Точно убью. Порву как Тузик грелку.  Потому что, на самом-то деле, я понятия не имею, как правильно ломать пальцы.


 

7. 


-- Юр, ну и кто из нас дурак-то? – не получилось у нас драки. Потому как... ну куда там Юрку бить, если у него после папиных «разговоров» еще ни черта не прошло. Ага, сейчас как раз четвертый день. Особо сильно это дело не болит, зато сияет всеми цветами радуги… А еще оно теплое, как и любой фингал. Поэтому и озноб.

-- Я проверить решил... Можно на тебя рассчитывать или нет.

-- Ну и как, проверил?

-- Да я и так знал... Мне же Костян рассказывал, как ты тачку чуть не угробил, чтобы собаку не раздавить. -- Юрчик выпутывается из своих полубомжовских шмоток. Я, не глядя, швыряю по направлению к кровати майку с трогательной надписью «Московская арматура». Этот пиздец одноразового использования я получил вместе с кучей другого барахла в награду за пятичасовое закисание на так называемом Международном форуме чего-то там по недвижимости, куда меня, как самого невыспавшегося, слили любящие коллеги.

-- Не собаку, а кота. -- Твою мать... желто-сине-фиолетовое, растекшееся, прямоугольное -- по форме пряжки... Интересно, у меня такие же следы оставались? Лучше не вспоминать... Боб их по периметру обводил, языком.

-- Ром, ты знаешь, а она больше в дверь не стучит...  наоборот, уходит в ванную и воду там пускает, чтобы крик не слышать, -- Юрик цапает из пепельницы мою недотушенную сигарету и жадно к ней присасывается.  

Угу. Знаю. И именно поэтому быстро перевожу стрелки на другое.

-- Так что там у тебя за дело? Дней на пять впишу, а дальше…

-- А мне не надо… Я разберусь, где ночевать. Ром, у меня не с этим проблемы.

-- А с чем? С институтом? Слушай, а ты на что вообще рассчитывал, когда на курсы забивал? На то, что папик ни о чем не догадается?

-- Нет, почему... Сразу решил, что из дома съебусь. Ну, когда вступительные завалю. А оно раньше получилось, -- Юрка забычковывает окурок.

Во дает. То ли он очень умный, то ли быстро учится на моих ошибках.  

-- Короче, мне надо провести переговоры. Ну, соглашение заключить. С папой. Ром, ты можешь это сделать?

Ой, бля… Я, конечно, много чего сделать могу – начиная от минета и заканчивая фальшивыми техпаспортами на нежилые помещения… Но вот дипломатические переговоры? Да еще в интересах собственного братца? Это нечто. Дрезденский мир, Брестское соглашение и пакт о капитуляции. Правда, вместо проклятых фашистов – наш папаша. Оно любопытно до черта. Интересно. Бывает стандартный азарт – когда кого-то подснять пытаешься или наоборот, сделать так, чтобы тебя заценили. А бывает вот такой, рабочий. Я почти согласен. Сейчас, только вот один момент проясню.

-- Юр, а Котьке ты зачем про меня всякую пургу гнал?

-- А чтобы... блядь, да отвернись ты… чтобы Костян не обломался потом... А то он ходит и про тебя все время трындит, какой ты весь крутой.

А-а... Вот оно что. Оказывается, все долбанное Юркино детство я был чем-то вроде примера для подражания. Бессменного авторитета. Правда, потом оказалось, что авторитет ни хрена не идеален. А пошатнувшихся кумиров добивают куда тщательнее, чем охраняют.  

Я опять молчу. Поднимаю с пола покоцанную коробку от сидюка. «Звуки флоры и фауны». Фауна с тихим поскуливанием пластается на траходроме. Тянет на себя одеяло. Заворачивается в него и усаживается, как бедуин в пустыне. Под горлом идет странная красная полоса, будто его там леской удушить пытались…

-- То есть получается… что кроме меня не к кому?

-- Ром... А если честно... Ты про нас...  про отца... про ремень, короче... кому-нибудь рассказывал?

Ага, рассказывал. Димке. Твердо зная, что он пьяный в труху и не запомнит половины.

-- А я не могу. А если про это молчать, то нормально... посоветоваться невозможно.

Угу. А советовался я с Бобом. Когда для себя решил, кого из них я боюсь больше -- репетитора или фазера. Круг замкнулся.

И черт его знает, к кому попрется этот придурок, если я его пошлю. И хрен поймешь, как можно раз и навсегда заткнуть папу и не схлопотать потом срок за преднамеренное убийство с отягчающими? И нафига, спрашивается, я сегодня попробовал выпить эту чертову водку? Мозги как сырым песком засыпали. И озноб похожий. А мне сейчас надо быть в очень хорошей форме.  

 
 

-- Алло, мам... Юрка у меня, -- не дожидаясь первого сдавленного всхлипа, я  втискиваю телефонную трубку в юркину ладонь. С такой скоростью, будто это -- киношная граната без кольца. Надо, чтобы братец доказал, что он живой и относительно здоровый. А уже потом будем торговаться.

-- Алло, мам... Я у Ромы. Мам...

Мам, ну на кой хрен ты нас рожала, если защитить никогда не могла? Ну ладно я, это понятно, пробный шар и все такое. Но Юрец? Но Кот? Ты же знала прекрасно, с каким именно козлом ты живешь. И все равно закрепляла связь. Обзаводилась… заложниками. А они либо подхватывают стокгольмский синдром, либо поднимают сопротивление.

Я отбираю у Юрки телефон.

Бла-бла-бла, да мы тут с ума сходим, что же это за...

-- Мам... он никуда не поедет.

Бла-бла-бла, отцу скажу, он уже выезжает... Он сейчас...

-- Мам, а его просто не впустит никто... тут консьерж внизу...

Нашу хилую бабку-сторожиху можно перешибить, но не переорать. Сбежится пол-подъезда и кто-нить обязательно стуканет ментам. А папику история с вызовом милиции на хрен не сдалась. У него репутация должна быть белее "тампакса".

-- Мам, я с ним завтра буду разговаривать. Нет, не Юрка, а я.

Ро-ома, ну может ты еще в институт за него поступить попробуешь? Да у вас обоих вообще как с головой?

-- Мам, да идите вы с вашим институтом... Может, из него реально рок-звезда получится. Или дворник.  

Да куда ты суешься... Рома, отец уже в гараж пошел, мы с ним сейчас оба приедем и только попробуй…

-- Мам, послушай… Мы сейчас тебе звоним просто, чтобы ты не дергалась.

Спасибо, да, конечно, я помню, ты же обещал, господи, ну в кого вы у меня такие…

Да не в тебя, в том-то все и дело.

-- Мам, а Кот спит уже? Нет, не надо. Ты тогда передай ему, что мы завтра за ним заедем. Покатаемся....

Даже не завтра, а уже сегодня. Господи, ну и денек получился. Теперь можно смело первое апреля отмечать, как мой профессиональный праздник. Только без бухла. Надо все-таки завтра что-то конкретное Димке сказать. И пока я не пойму, что именно, не успокоюсь. Потому что, если я ничего не решу, он точно не решит. А я больше не могу все время брать ответственность на себя, как опытный террорист-любитель.

-- Мам, все, спокойной ночи. Завтра поговорим, -- а потом не могу удержаться и припечатываю: -- Мам, а ты хоть видела, какие у Юрки там синяки?  
 

У всех нормальных людей настольная лампа, а у меня -- наоконная. Правда, толку от нее...

В самый раз, чтобы не уснуть. Валяюсь на правом берегу измурзанного траходрома. Между мной и Юркой (одеяло-то у меня одно и этот паразит в него завернулся по самую шею) – три метра мятого льна. И много-много табачного дыма.

Вся эта петрушка с Юркой и папашей нравится мне больше и больше. Ибо – вот она, отмаза: дорогой Дима, я может и рад, но, понимаешь, у меня тут семейка на ушах стоит… Как видишь – не судьбец.  Не до тебя сейчас. Или до тебя, но… ага, как раз, без всей этой прилюдной засветки и каммин-аутов. Пара встреч, после которых притупляется сексуальный голод и обоюдный интерес.  Встретились, пере… Ага, где встретились-то? У меня в ближайшие пару дней Юрка будет жить. В ванной нам, что ли? Или на придверном коврике?

-- Юр, -- я не выдерживаю, тянусь, и осторожно пихаю его в плечо. Кончиками пальцев, чтобы не задеть случайно какой-нибудь из фингалов. -- А не страшно тебе... с пидором-то на одной койке?

-- Может и страшно... А че, у меня другие варианты есть?

-- Угу, есть... -- меня начинает пробивать на нездоровый ржач. -- Там в ванной швабра стоит... Можешь ее взять и кровать располовинить. Треть тебе, а остальное мое.

-- А чей-то тебе больше?

-- А по старшинству. Слушай, пока не забыл… Меня завтра утром дома не будет. Надо смотаться в одно место, я тебя на замок закрою.

Можно добавить «посиди тут спокойно», но я не буду. Сам разберется, не маленький. Да Юрка и не собирается возникать. Ну, почти…

-- Личная жизнь? – это произносится тем самым опытным-прожженным-всезнающим тоном, который если у кого и бывает, так у одиннадцатиклассников с липкими пальцами и хорошим ночным воображением.

Просто... жизнь. Наверняка, относительно тупая и лишенная интеллектуальных изысков, но моя…

Не успеваю ответить. Городской телефон захлебывается возмущенным дребезгом.

-- Двадцатая? Тут к вам опять...

-- Не пускайте, я сейчас спущусь.  

-- Ром, это он? 

Ежу понятно, что он. Так просто папаша от нас не отступится. Возможно, что и мама с ним приволоклась. Куртка, мобильник, документы… Сигареты. Жалко, все-таки, что монтировка в машине осталась. Хотя я ее по косвенному назначению не использовал никогда.

-- Ты… -- Юрец уже не в том возрасте, чтобы говорить всякое «надолго», и «скоро вернешься», и «не уходи, мне страшно».

-- Я сейчас его к чертям пошлю, а потом за сигаретами схожу…

И надо будет, наверное, что-то из еды купить. В холодильнике – мышь повесилась. Из жратвы – одна аптечка и та пачка сока, которую Димка когда-то припер. Она уже закисла давно, а выкинуть – руки не доходят.

Юрчик глядит недоверчиво. Ну и правильно. У нас в семейке даже Кот давно перестал верить в сказки с хорошим концом.

Надо сейчас вахтерше сразу сказать – пусть ментов вызывает. За незаконное проникновение. Или может лучше вышвырнуться с папой на улицу, там и переговорим. Без посторонних.

-- Ром…

Детский сад, штаны на лямках. Может, тебе еще медведя плюшевого под бок?

-- Ром, пива мне купи.

Гремлю ключами. Надо бы на всякий случай запасные сделать.

-- Юрчик, а это что у тебя за хрень, на шее? Струна что ли так лопнула?

-- А… это я вены резал...

-- А почему под горлом, а не запястья?

-- Я что, по-твоему, совсем дурак? Если я вены на руках порежу, то потом на гитаре играть не смогу.

По-моему, Юрик,– так совсем.


   

Морда в зеркале лифта напоминает фоторобот. "Внимание, розыск!" Ищут пожарные, ищет милиция… Ищут родители. Ищут и не находят, ибо мы успели незаметно слинять. Кажется, была у нас дома среди книжек какая-то сказка, про остров, на который сваливали дети, которых никто не искал. Нет, не дети. Просто люди, независимо от возраста.  

-- Да что же это... Один пришел, теперь второй... У вас там день рождения что ли? 

-- Нет, игровой притон открылся. Гонки на мадагаскарских тараканах. Рекомендую ставить на альбиноса, он лидирует… -- доверительно сообщаю я  бабке-консьержке.

-- На кого? На куда? – блин, да она у нас глухая, оказывается. Когда не надо.

-- На альбиноса… -- эхом отзывается тень у почтовых ящиков.

-- А вот и наш специалист. Из санэпидемстанции. Дмитрий Анатольевич, вы дихлофос привезли?

-- А надо было? – интересуется Димка и пытается поддеть коленом обшарпанный дипломат. В плохих фильмах в таких носят денежные пачки и незасвеченные стволы, в жизни – устаревшие модели ноут-буков и командировочную пару носков. Я когда-то с подобным чемоданом мечтал в школу ходить.

-- Роман…

Прижимаю палец к губам, таинственно ухмыляюсь и тащу Димку на улицу:

-- Ни слова при посторонних.

Ну и дубак на улице. И снег крупными хлопьями, как и полагается в апреле.

Пальцем по щеке. Смешно так…

-- А если бы я не спустился, ты бы так и стоял, что ли? До утра?

-- Я бы звонил. Мало ли... вдруг тебе … с непривычки… вот я и...

Дим, ты забыл добавить свое фирменное «эээ».

-- Ну, эээ, привез с собой... на всякий случай. Огурцы там соленые, пиво… Кефир…

-- И что? У тебя там полный чемодан кефира?

-- Нет. Там капуста еще.

-- Кто? – Он что, решил, что у меня похмелье утром будет? А ведь будет, наверное. Димка, тебя в зоопарке надо показывать. За большие деньги.

-- Капуста квашенная. Ее отжать можно и пить потом… Если утром плохо.

Всю жизнь мечтал пить капусту. Причем отжатую.

Спасатель, блин. Альпийский. Добро пожаловать в отель «У бездомного сенбернара». Хотя, почему бездомного-то? 
 

Как оказалось уже утром, в димкином дипломате помимо прочего лежала половинка бородинского хлеба. Она меня и добила. Потому как по продуктовому тесту выходило, что Дмитрий Анатольевич просто приволок что-то пожрать. Домой.  


КОНЕЦ


Menthol_blond, 28 сентября -- 6 октября 2007 года.

Просмотров: 2884 | Вверх | Комментарии (5)
Помочь проекту

Код баннера




Код баннера




Код баннера
SiteMap generator