Часть пятая. 92 дня.

Дата публикации: 9 Окт, 2009

Страниц: 1


Глава первая

В городе -- плюс двадцать пять


"Летний дождь наливает в бутылку двора ночь..."

Виктор Цой. "Лето".


Июль 2001 года.


1.

Где-то между стеклом и полинявшей занавеской зудел одинокий комар, невесть как переживший  нынешнюю жару. На соседнем участке громко ругались,  искали второй шланг для поливки и выгружали из машины что-то тяжелое.

Вставать не хотелось. Совсем, решительно. Тошнота подступала при одной только мысли, что сейчас придется вылезать из-под одеяла, шлепать по облупившемуся, но уже раскаленному полу, чуть ли не на ощупь сползать по узкой (и хорошо еще, что прохладной) лестнице, а потом греметь умывальником, игнорируя укоризненные взгляды родителей. Отец с мамой явно не сумеют понять, каким образом Шурика вчера развезло после одной-единственной бутылки пива. Хотя на самом деле бутылок было четыре. Первая – на крылечке деревенского магазина, ставшего на время дачного сезона круглосуточным. Вторая – вполне законная – на террасе с отцом. А еще две ждали своего часа в ящике облупившейся тумбочки, которую Шурик наотрез отказывался отволочь из собственной комнаты в сарай.

Конечно, можно было закрыть глаза и лежать дальше, отгоняя от себя похмельный озноб и воспоминания о вчерашнем вечере. Или даже попробовать заснуть обратно. Провалиться в сон, такой же липкий и мутный, как футболка, пропитавшаяся потом, табаком и перегаром. Понадеяться, что за это время отступит дурацкая боль, пульсирующая одновременно в висках, затылке и горле. Птичка перепил, собственной персоной. Бли-ин.

Впрочем, родители, на правах законных отпускников, кажется, все еще спят или просто не высовываются из своей комнаты. Который час, кстати?

Мобильник валялся на столе, поверх выцветшей, некогда бордовой скатерти. Шурик с отвращением скользнул пальцами по шершавому и успевшему нагреться плюшу. Нашарил теплый корпус, наклонил так, чтобы прочитать бликующие в солнечном свете цифры. И охнул. На экранчике, аккурат под "20.07" и "08:16" вырисовывалось изображение телефона. Неотвеченные вызовы. И все три от Тальберга. Бля, что он вчера Вальке успел наговорить?

Слава Богу, оказалось, что ничего. "Суммы на вашем счете недостаточно для звонка по набранному номеру". Так что Шурик просто вертел вчера мобилу в пальцах, перечитывал старые сообщения и надеялся, что Валька позвонит ему сам. "Сашша, а мы уже в аэропорту, скоро вылетаем". Но Тальберг не позвонил. Ну и... Все равно ничего, кроме привычного "скучаю" он при родителях не скажет. А может и сам не скажет. Мысль была тяжелая, противная и бесконечная, совсем как похмелье. 


Шурик сам не мог понять, когда у них все поехало наперекосяк. То есть внешне оно было нормально, даже лучше, чем нормально. Но Валька все чаще замирал посреди разговора. И если бы только разговора. Такое ощущение, что он вообще впадал в спячку, как сурок. Или как кукла, которой по фиг, что с ней сейчас делают – раздевают, укладывают, запрокидывают на спину.

Слегка успокаивало только валькино обещание, что он никогда, ни при каких обстоятельствах больше не станет дурить. Ни с таблетками, ни с чем еще. Другое дело, что Тальберг от всех расспросов отбивался. Даже не отбивался, а  огрызался.  "Саша, меня и без того родители прессуют, а теперь и ты лезешь". И расспросы заканчивались, а вот недомолвки и тревога все равно оставались. Может, оно и к лучшему, что они почти два месяца не виделись.

Весенняя поездка в Питер накрылась медным тазом очень быстро. То ли валькины родители опасались, что Тальберг еще не оклемался после больницы, то ли думали, что без их присмотра он снова во что-нибудь вляпается. Дело в том, что перед самым Восьмым марта Валька умудрился загреметь в ментовку. Черт его знает, что он наговорил патрульному, и как вообще оказался в "обезьяннике". Видимо, ментам сильно не понравилось, что у Тальберга вены на обеих руках были в дырках. Пока пробили по справочной Склифак, пока в ОВД подъехала валькина мать с его паспортом… В общем, трындец.  Зато потом в школе Тальберг туманно намекал, что взяли его чуть ли не за хранение наркоты. Народ повелся.

Впрочем, тогда – и на весенних каникулах, и всю четвертую четверть -- все было более-менее. Зато лето не заладилось.

В начале июня Валька все-таки смотался в Питер, но всего на пару дней и под присмотром матери. "Блин, они с Нонкой с утра до вечера про роддом и распашонки трепались, я чуть не рехнулся". Шурик сочувственно вздохнул и начал названивать родителям, чтобы уточнить, во сколько они вернутся домой. Вот именно тогда оказалось, что Тальберг как будто устал от того, что они делают. Даже не устал, а словно это все для него стало чем-то обязательным и малоприятным, вроде мытья посуды или домашних заданий. Вслух Валька, конечно, ничего такого не говорил, но ведь Шурик не слепой.

Через пару дней все слегка наладилось, но совсем ненадолго. Причем, они даже помириться толком не успели – валькины родители сплавили сына в какой-то дорогущий санаторий, расположенный у черта на рогах, там даже мобильник толком не ловил.

Тальберг вернулся оттуда через три недели, искусанный комарами и злой как собака. Про отдых отозвался одной фразой – "смесь больнички с "обезьянником",  зато потом два часа свистел про то, как Андрей его оттуда забирал.

Он вообще в тот день постоянно трепался про Андрея. Видимо, нервничал из-за грядущего родительского отпуска и предстоящей поездки в Италию. Хотя, разумеется, вслух Валька утверждал, что он эти античные развалины видал в гробу, а Цезаря с Цицероном и вовсе в белых тапочках. Но говорилось это все не мрачно, а вполне себе наоборот. И сдернутая с дивана простыня слегка напоминала римскую тогу и очень заманчиво развевалась на сквозняке. Но со следующего дня у шуркиной матери начался отпуск, а у самого Шурика сонная дачная жизнь, которую время от времени скрашивали короткие эсэмэски и муторные, тревожно-сладкие сны.



--- ... как всегда, в ваших радиоприемниках, утюгах и холодильниках "Шизгара-шоу". А это значит, что сегодняшним жарким утром вас бужу я, Оля Максимова...

-- И я, Коля МакКлауд...

"Жигуль" изнутри нагрелся так, что Шурик даже побоялся притронуться к ручке подъемника. Потом намотал на ладонь подол майки, крутанул стекло. И сразу же поморщился от тревожного маминого голоса.

--- Сашка, ты точно сигнализацию нормально снимешь?

--- Да точно, точно...

--- Господи, а может не надо, а? Пусть он лучше сам к нам на дачу приедет, погуляете. И погода такая хорошая.

--- Ма, ну он только с дороги, какая дача?

--- Ты как домой приедешь, сразу позвони. А лучше из электрички. Паспорт взял?

--- Да взял, взял. И ключи, и паспорт.

--- Сереж! Сережа!

Отец, рывшийся на террасе в поисках футболки поприличней, откликнулся не сразу.

--- Сереж, может, ты Сашку не до станции добросишь, а до Москвы? А то мне чего-то неспокойно, -- мама отошла от машины, двинулась в сторону домика, так и не выпустив из рук желтую пластиковую миску, наполовину засыпанную красной смородиной.

Шурик лязгнул ремнем безопасности, поерзал, устраиваясь поудобнее, потом сдвинул белый дырчатый козырек, в изнанке которого лежали дорожные карты и тщательно припрятанные отцом две сотенные купюры ("На всякий пожарный", а заодно на пиво и бензин). Улыбнулся, прислушиваясь к знакомому бормотанию ди-джеев.

Было как-то непривычно и здорово слышать слегка навязшие в зубах утренние будилки и при этом никуда не торопиться. Не метаться по комнате, застегивая не на те пуговицы рубашку, не дожевывать ухваченный в последнюю минуту сырник, не отмахиваться от раздраженного "Сашка, три минуты до звонка, ведь опоздаешь же...".

Сейчас вместо полутемного коридора со следами обуви на сером половике, заедающего выключателя и похожей на бетонную столешницу лестничной клетки было надоевшее за три недели дачное пространство, переливающееся всеми оттенками зеленого. Ветер в плотных листьях разросшейся у ворот черноплодки, гул самолета, который давно скрылся за ельником, родительское недоумение "ну насидишься еще в городе, вся зима впереди". И раздавшийся полчаса назад звонок. "Саша, а ты скоро приедешь? Я соскучился".

Отец лязгнул дверцей, проследил за тем, как мама возится с замком на воротах, перекинул на заднее сиденье свернутую сумку.

--- Сань, давай я тебя до "Тушинской", а дальше ты уже сам. На метро деньги есть?

Шурик на всякий случай пожал плечами.

--- Ладно, на шоссе выедем, возьмешь у меня там. Только матери не говори.

Мама размотала, наконец, неподатливую проволоку и, вместо того, чтобы отскочить в сторону, бросилась к машине.

-- Сашка, там пельмени в заморозке, свари обязательно. И шпроты вроде оставались, тоже ешь. Папа послезавтра с дежурства приедет, посмотрит. Только сигнализацию не забудь, Саш. И позвони.

--- Ма, ну я же обещал.

--- Господи, вечно у тебя из-за твоего Вальки...

Шурик еле заметно скрипнул зубами.

--- Юля, ты шланг закрыла?

Под колесами заскрипел неровный гравий. Ветка черноплодки скользнула по стеклу. Краем глаза Шурик заметил, что мама, вроде бы, украдкой крестит багажник машины.

"Саша, приезжай давай, я тебе такое покажу..."

Мягкое шуршание ткани и бледная кожа с точками комариных укусов. Красный след от заусенца на правом безымянном. Нижняя губа на секунду исчезает под полоской зубов, а потом возвращается обратно -- уже влажная и словно слегка припухшая.

--- ... группа "Крематорий" и Армен Григорян. А сразу после баллады об отважном юноше Хабибуллине слушайте повтор вчерашних "шизгариков"...

"Мама с папой уехали в Европу

И оставили сыну квартиру,

Мы приходили к нему каждый день..."


2.

Издали казалось, что кто-то начал украшать дверь подъезда праздничной гирляндой, а потом передумал и бросил это дело: к серой поверхности были наспех приклеены скотчем пестрые квадратики рекламных объявлений. "Сдам-сниму", "Работа от 600$ не гербалайф", "Дубленки со скидкой" и еще какая-то фигня. Из-под нижнего малинового листочка сиротливо выглядывал призыв ДЭЗа. "Уважаемые жильцы! Доводим до вашего сведения, что с 15 июля...". Блин, горячей воды нет.

После пропыленного, словно выгоревшего на солнце двора сумрачный подъезд казался на удивление прохладным. Даже вечного запаха хлорки и псины не было. Шурик меланхолично закинул пивную крышку в щель собственного почтового ящика, соображая, куда ему сейчас подниматься: к себе на одиннадцатый или к Вальке? Лучше, конечно, сразу к Тальбергу, но хрен знает, может у него там родители. А он с пивом. И вообще...

Трель мобильника раздалась в тот момент, когда Шурик щелкал кнопками сигнализации.

--- Саша, ты правда едешь?

--- Так я уже дома. Мне зайти или поднимешься?

--- Саша, а у тебя есть чистое ведро?

--- А?

--- Ну, или тазик?

От неожиданности Шурик чуть было не нажал на красную кнопку.

--- Если есть, то неси скорей.

Наверное, он очень забавно выглядел, выходя из квартиры в обнимку с голубым тазиком в цветочек. По крайней мере у соседки, собравшейся выкинуть мусор, был на редкость удивленный вид.


--- А я думал, ты просто черный вернешься...

--- Саша, ты проходи, дома нет никого. -- Вопрос о загаре Тальберг проигнорировал. Он привычно стоял на пороге. Теплый, сонный, в помятой рубашке, с еле заметным отпечатком подушки на правой щеке. По этой розовой полоске жутко хотелось проехаться губами. Ну, и не только по ней. Шурик на секунду замер, а потом уставился на все еще холодную бутылку пива.

--- Валь, а на фига тебе таз-то?

--- Голову мыть, -- спокойно откликнулся Тальберг уже с кухни. --- Мама перед переездом все барахло повыбрасывала, даже нормальной кастрюли не найдешь. Мы из "Шереметьево" приехали, а тут горячей воды нет. Сидели, как три придурка, и чайник грели, чтобы зубы почистить. Андрей сказал, что надо было в аэропорту умыться, заранее. В общем, они сейчас к нему домой поехали, там вроде вода есть.

Шурик осторожно переступил через разлегшегося посреди коридора Блэка, который уже вернулся от домработницы.

--- Как вообще съездил-то?

--- Да ничего. Саша, ты прикинь, я в первый же день в бассейне линзы утопил. Мама орала как ненормальная, -- Валька сосредоточенно протирал очки подолом рубашки. Шурик слегка отвел глаза, чтобы не сильно пялиться на знакомую родинку над пупком и малость перекошенные черные трусы. Все-таки загар у Тальберга был, просто совсем слабый, будто его акварелью наносили.

-- А Андрей потом весь номер перетряхнул, нашел запасные очки. Мама успокоилась, зато я завыл.

Контактные линзы Валька начал носить перед самыми летними каникулами. Во время школьного осмотра, очень удачно совпавшего с контрольной по физике, выяснилось, что Тальберг посадил себе из-за компа зрение. Про близорукость кроме родителей и врачихи знал только Шурик. "Саш, ну точно незаметно, что у меня линзы?". Да точно, точно.

В очках Валька выглядел непривычно. Серьезнее и немножко младше, чем на самом деле. Только вот целоваться в них было не особенно удобно. Зато снимать их... Шурик никогда в жизни бы не признался, что его это заводит. По настоящему, круче, чем любая порнуха, включая полный запредел, скачанный Валькой в интернете.

--- Саша... осторожно... -- Тальберг почему-то отступил к кухонной майке. А потом начал распутывать подвернутую манжету рубашки. И чего он ее таскает в такую жару?

--- Я думал, они меня просто уроют. А ничего, обошлось. Ты знаешь, из-за линз мама орала больше. А тут Андрей ей все объяснил.

Опять он про Андрея. По идее, Шурик должен был радоваться, что у Вальки наладились отношения с предками. Только вот... Выходило, что при нынешнем раскладе он Тальбергу не особенно и нужен. В том смысле, что есть и другие люди, с которыми Валька будет советоваться или шутить. Или даже посматривать просто так, без еле заметной усмешки, которую невозможно было убрать самым затяжным поцелуем. А вот это уже бредятина. Ну на кого Валька будет так смотреть? На мужа матери?

Додумать эту мысль Шурик не успел.

--- Саша... -- Тальберг лениво повел левым плечом, потом медленно-медленно ухватил себя пальцами за воротник. Видимо, рубашка должна была плавно соскользнуть на пол. Как и полагается во всех фильмах. Но со стриптизом как-то не сложилось. Ну и ладно.

--- Саша, ну чего ты делаешь? Сюда смотри. -- Тальберг, наконец, выпутался из ткани и теперь прижимал правую ладонь к левому предплечью. Как будто его пуля там прошила.

Шурик, кстати, сперва так и подумал.

Наверное через пару дней это выглядело бы уже красиво. Но сейчас синевато-коричневая змея, обвившая валькину руку, казалась страшной. Хорошо хоть, что жала не было видно. Вместо него из змеиной пасти торчал кончик ее же собственного пятнисто-синего хвоста. Странная картинка. Вроде и гадость жуткая, и смотреть хочется все больше и больше.

--- Валь, а больно было?

Тальберг чуть поморщился и неопределенно пожал плечами. А потом перелил из чайника в стоявший на полу тазик вскипевшую воду. И снова крутанул кран.

--- Да черт его знает. Я же привык, что в меня иголками тыкают.

--- Ну ты даешь...

--- В общем, Андрей с мамой на очередную экскурсию поперлись, я не помню куда, в Ватикан что ли... Или в Рим. А я просто по городу шатался. Ну, там на побережье что-то типа зоны отдыха. Гостиниц до фигища, магазины какие-то, казино... Ну вот я там и шастал, как Блэк на поводке.

--- Почему как Блэк?

--- Пообещал, что от гостиницы не буду отходить больше, чем на квартал. Иначе заблужусь, помру, утону и все такое, -- Валька закинул рубашку на спинку стула. Шурик потянулся было к Тальбергу, а потом пристроился на краешке стола, подальше от таза с кипятком.

--- Ну вот, а там тату-салон был. Даже не салон, а магазинчик. Ну знаешь, как у нас для байкеров. Майки всякие, диски, шлемы... Я смотрел-смотрел, там еще каталоги с картинками были. Ну и все. Оно на самом деле не очень дорого, у меня даже сдача осталась. Я только в гостиницу пришел, переоделся, чтобы бинт спрятать, а тут уже они вернулись. Саша, ты прикинь, мне мама крест привезла, вместо того, что санитары сперли. Вроде его Папа Римский освящал, что ли... --- Тальберг слегка поморщился. --- Теперь носить придется.

--- В смысле?

--- Ну, мне-то по фиг, а ей так спокойнее.

--- Валь, а... -- задавать Тальбергу такие вопросы Шурик раньше не решался.

--- Ну, она верит. И дедушка тоже верил.

--- А ты?

--- А я не знаю, Саш. Потому что, если Бог есть, зачем он тогда таких, как мы, придумал? Ну... это же вроде грех, зло и все такое. А какое там зло, если нам с тобой от этого хорошо?

У Шурика, честно говоря, были похожие мысли. Особенно в те дни, когда Тальберг долго не звонил и не писал. Только вот говорить об этом не хотелось. По крайней мере, не сейчас, когда за окном раскаленный июльский день, впереди полтора месяца каникул, а в метре от тебя стоит практически голый Валька и совершенно безнаказанно брызгается холодной водой.


3.

Они умудрились залить не только кафельный пол, но и помятую пачку "Бонда", которую Шурик по неосторожности оставил на столе. Тальберг решительно отправил испорченное курево в мусорку, а потом вытянул из кухонного шкафчика какую-то узкую ментоловую дрянь, явно принадлежавшую матери. Сигареты были слегка подсохшими -- видимо, пролежали на полке целый месяц.

--- Валь, а если она заметит?

--- Ну и? Андрей ей сказал, что он мне разрешил. Какие проблемы?

Да никаких. Сам Шурик до сих пор прятался от родителей, просто не так старательно, как раньше. А они честно делали вид, будто ничего не замечают. Отец, правда, недавно раскололся, что постоянно начал дымить в седьмом классе. То есть в восьмом, если по нашему. Но все равно, в открытую этот вопрос никогда не обсуждался.

Шурик собрался было уйти на балкон, но Валька только рукой махнул. Видимо, понадеялся, что кондиционер все вытянет. Устроился на столешнице поудобнее, прижался влажным плечом к спине Шурика. Картинно сбил пушинку пепла в лужу на полу. Потом, зажав сигарету в зубах, потянулся к подживающей татуировке. И в самый последний момент отдернул пальцы.

--- Валь, ты сам точно справишься? -- Шурик кивнул на таз. -- Хочешь, я помогу?

--- Ну помоги, -- Тальберг не сводил взгляда со своей змеи. Сейчас невозможно было поверить, что этот же самый голос звенел сквозь мембрану мобильника -- "Я соскучился". --- Тебе эту штуку мочить можно? --- Шурик отправил бычок в форточку и тоже взглянул на змею.

--- Не особенно. Там в сумке вроде бандана валялась, мне Андрей специально купил. Сейчас замотаю, --- Валька соскользнул со столешницы. Ушел в комнату и вернулся через пару минут с неряшливой черной повязкой поверх татуировки. Хотя Шурик затянул бы эту тряпку гораздо быстрее и аккуратнее.

--- А это... тебя из чайника, что ли, поливать?

--- Да зачем. Я сейчас найду что-нить, -- Тальберг потянулся к очередному шкафчику, слегка привстал на цыпочки.

Шурик только сейчас сообразил, что бандана и валькины плавки были одного цвета, будто их специально в комплекте продавали. Красиво. Только Тальберг все равно был жутко бледный, словно он не на Средиземное море ездил, а куда-нибудь на Северный ледовитый океан.

--- Подойдет? -- на подоконник с тихим звоном встал высокий кувшин из странного синего стекла. На полке он выглядел темным и непрозрачным, словно закрашенным гуашью. А сейчас замерцал под потоком солнечных лучей. По мокрому кафелю заплясали пронзительно-синие пятнышки. Как будто здесь была не кухня, а какой-нибудь храм с расписным витражом. Шурик видел что-то похожее в журнале про путешествия. Надо будет, кстати, спросить у Вальки, что они там нафотографировали. И, может, даже отобрать себе пару снимков. Так уж получилось, что единственное изображение Тальберга, которое у него было -- это большая фотка всего класса, сделанная незадолго до весенних каникул. Валька там был какой-то встрепанный и не особенно похожий на себя. Совсем как сейчас.


Он почему-то думал, что в ванной все станет на свои места. Или ему удастся слегка расшевелить Тальберга. Но ни фига не получилось. Валька оставался все таким же напряженным, и ворчал, что шампунь лезет в глаза, а повязка сейчас намокнет.

Шурику совершенно некстати вспомнились слова Юрчика Матросова, который после очередной ссоры с Людкой глянул на календарик, чего-то там отсчитал и хладнокровно заявил: "Через три дня у нее эта женская фигня пройдет, сама придет и извинится". Но к Тальбергу подобные фразы вообще не имели никакого отношения. Если, конечно, забыть, что перед самым отъездом Валька, неизвестно с какого бодуна, откопал в шкафу мамину помаду. И сперва это было жутко смешно, а потом, почему-то, страшно. Как будто вместо него рядом с Шуриком оказался кто-то совсем чужой. Причем даже не поймешь, какого именно пола.

Ну и ладно. Пускай будет мамина помада и еще какая-нибудь гадость, если Тальбергу так больше нравится. Только пусть сам скажет, не отмахивается дежурным "я тебе потом объясню".


--- Саш, ну ты осторожнее можешь? Она  ведь горячая, -- Тальберг раздраженно тряхнул мокрыми волосами.

Да твою же мать… Шурик понял, что сейчас сорвется и либо начнет орать в ответ, либо... Слишком уж сильно Валька наклонился над раковиной. Уперся ладонями в кафель, выгнулся. Как будто не голову мыть собрался, а… Ну, в общем, понятно. Оно ведь легко: быстро стянуть с Вальки промокшие насквозь тряпки, слегка развернуть, нашарить на полочке какую-нибудь косметическую дрянь. А потом молча, не отвлекаясь ни на что, прижать Тальберга к бортику ванны и резко сделать с ним то, чего у них уже три недели не было.  Хотя нет, такого точно не было: чтобы без спросу, грубо…   Как будто это вообще изнасилование. Тьфу.

Шурик поставил кувшин на пол и молча вышел в коридор. С удивлением заметил, что здесь жарче, чем ванной. А может это потому, что у него сейчас лицо горит. И если бы только лицо. 

--- Саша? --- каким-то образом Тальберг умудрялся выглядеть одновременно мокрым и невозмутимым. Шурик пожал плечами и начал аккуратно отпирать входную дверь.

--- Сашша, ты куда?

--- Домой. Голову я тебе помыл, дальше ты сам справишься, -- Шурик не ожидал, что может говорить таким тоном. Равнодушным и без малейшего намека на обиду.

--- Саша, что не так? – Валька придвинулся к нему поближе, задышал почти в ухо.

--- Лично у меня все в порядке. И у тебя вроде тоже.

Шурик сам не мог понять, что его так задело – валькина апатия, постоянные упоминания про родителей или…  Если бы поцелуи и вообще все такое можно было записывать, как слова в диктанте, то оказалось бы, что за этот месяц Тальберг сменил почерк. Как будто долго переучивался. С кем-нибудь.

--- Ну чего? Таз потом занесешь, он мне не нужен, --- ему совершенно не хотелось уходить. Хотелось ухватить Вальку покрепче и выяснить все непонятки. И после каждой фразы останавливать Тальберга, закрывать ему губы… Отодвигать, хоть ненадолго, какую-то очень неприятную  правду.

--- Саша, ну хочешь, я тебе все расскажу? -- Валька попробовал накрутить на палец мокрую прядь – не такую длинную как весной, но все равно красивую. Капля воды пронеслась по ладони и стремительно сорвалась с запястья на пол.

--- Ну? --- Шурик плавно скользнул спиной по дверной обивке, уселся  прямо на коврике. Рассеяно погладил возникшего рядом Блэка.

--- Саш, ты майку сними, она у тебя мокрая, -- Тальберг  подтянул сползающие трусы и пристроился рядом.

--- Нормальная. Ты говори давай, не тяни. – Все было каким-то странным. Как во сне, когда видишь, что лифт открывается, а вместо кабины там пустота. А ты в нее все равно шагаешь.

--- Сашша, ну… это почти на спор было. Я бы сам, наверное, не стал. А Андрей…

Чего? Шурику неоднократно снилось и представлялось, как Валька… Ну, такого же не бывает. Это ведь муж матери. Тьфу. Это же неправильно. Ненормально. Ага, а можно подумать, что у них с Валькой все нормально.

--- Что Андрей?

Из-за двери очень ощутимо дуло. А может, это до сих пор гнал холодный воздух невыключенный кондиционер. Вот простудится сейчас, он же мокрый.  Надо в комнату пойти или на кухню. Но не получается.

--- В общем, если бы он не сказал, я бы вообще не заметил.  Короче, у нас в группе была одна девка. Ты знаешь, я даже имя не запомнил, честное слово, -- Валька прижимался к нему. То ли согреться хотел, то ли удержать. --- А Андрей мне сказал, что она на меня запала. Ну я и решил, попробовать.

--- И как? Сильно попробовал?

--- Да ни фига… Просто поцеловал ее, ну на спор. Интересно было, она задергается или нет, -- Тальберг на секунду завел руки за голову, потянулся. А потом зацепил Шурика локтем за шею. Как-то получилось, что вздрогнули они одновременно.

--- И? --- По пальцам будто иголочки побежали. Так бывает, когда зимой приходишь с улицы и идешь мыть руки. И теплая вода кажется обжигающей. Ну что за бред, сейчас ведь лето. Жара. А их обоих трясет.

--- Да ничего. Полизались пару минут, потом я в номер ушел. И все. Она у Андрея мой телефон попросила, теперь сообщения  слать будет. Если что – я тебе покажу.

Можно было подумать, что Тальберг сейчас рассказывает про какую-то экскурсию или про то, как он татуировку делал.

--- Саша, ты не сердишься?

А он сам не знал. Шурику жутко хотелось попросить сейчас прощения. За дурацкие мысли, связанные с валькиным отчимом. И за то, что эти мысли никуда не деваются, сколько их не отгоняй.

Самое смешное, что к незнакомой девчонке он Вальку почти не ревновал. Даже наоборот, ее почему-то было жалко. Как будто это он сам занял чужое место.

--- Сашша… --- Тальберг почти нависал над ним, заглядывал в глаза. Как сквозь стекло стучал. --- Саш, ну я правда ничего не чувствовал. Честное слово.

Кажется, Валька хотел перекреститься. Или, наконец, сказать что-то очень серьезное. Как будто закрыть себя самого от других глупостей и других объятий. Только у него бы ничего такого не получилось.

Напряжение куда-то делось. Даже понятно, куда именно. Шурик поднялся, обошел разомлевшего от жары Блэка и опустился на валькин диван. Прямо в пропылившихся шмотках на чистую простыню.

--- Иди сюда.

Тальберг оказался рядом мгновенно. Как будто ждал этого ласкового оклика. Дождался, когда Шурик перевернется на пузо, и устроился сверху. Привычно забрался пальцами под футболку, от которой несло бензином, потом и пылью, как от раскаленных отцовских  "Жигулей".

Валька  втянул в себя воздух, и, наверное, собрался сказать что-то очень важное. А вместо этого почти присвистнул.

--- Ну ни хрена себе…

--- Чего такое?

--- У тебя на спине веснушки появились. Даже больше, чем на носу.

--- Ну и? --- честно говоря,  эти золотистые пятнышки мешали Шурику гораздо сильнее, чем казалось.

--- Да здорово. Как галактика.

Тальберг на секунду сдвинулся. Видимо решил, наконец, снять с себя белье. Но вместо этого поднял что-то с пола. Презеры, что ли?

Да ни фига. Через секунду по шуркиному позвоночнику заскользило нечто острое и щекотное. Фломастер.

--- Валь, ты сдурел?

--- Наоборот. Слушай, так прикольно. Как задача по геометрии. --- Кажется, Валька соединял веснушки между собой. – Плоскость Альфа проходит через куб под углом в сорок пять градусов к основанию…

Математик, блин.

--- Сашша, ну куда ты дергаешься?

--- Мне щекотно, -- Шурик попробовал не смеяться, но не удержался. А Тальберг, вроде бы, на полном серьезе собирался писать у него на пояснице какую-то формулу.

--- Ну и что? Угол БэЦэДэ равен углу…

--- Как я это смою? У нас, между прочим, воды нет.

--- Ничего, я тебе в чайнике погрею. Саша, ну, е-мое…--- палец Тальберга стрелой промчался по позвоночнику

--- Бля… Это что было?

--- Биссектриса. 



4.

--- Сашка, ну позвони ему еще раз. А то и сам мучаешься, и мы извелись, -- мама с раздражением подняла с грядки вторую резиновую перчатку. Оранжевое пятно пронеслось над метелками флоксов, с глухим чпоканьем упало на треснувшую плитку дорожки.

Шурик продолжал крутить облупившуюся щеколду на калитке. Над прошитым пронзительными солнечными лучами парником вилось облачко какой-то мошкары.

Закат, напоминающий сочную мандариновую дольку с белесыми прожилками облаков, казался чересчур ярким. Тревожным, что ли... Или это просто из-за того, что Тальберг, зараза, опять не берет трубку. И уже совсем непонятно: ждать его сегодня или нет. "Саша, ну я не знаю, это же от Андрея зависит".

Фишка была в том, что валькина мать снова куда-то свинтила, а он остался под присмотром отчима. Чуть ли не первый раз в жизни. И впервые без надзора матери после всей этой февральской истории с таблетками. Шурик, честно говоря, сам слегка струхнул. Потому как Валька снова мог чего-то учудить или просто переругаться вдрызг с Андреем Андреевичем.

Над приглашением на дачу Валька обещал подумать. Тем более что шуркины родители его и правда звали. А от самого Шурика просто потребовали явиться на родной участок в понедельник и "не трепать мне нервы". Хоть с Валькой, хоть без Вальки.

Ну вот, явился. А дальше-то что?

Вчера он долго рисовал на обложке какой-то старой тетради схему проезда. И как идти от станции, и куда поворачивать после деревенского магазина. Валька рассеяно кивал и говорил, что все это может не пригодиться, если Андрей повезет его на машине. А выражение лица у него было какое-то странное, будто он боялся оставаться с Андреем наедине. А может и правда боялся. И...

Блин, а вдруг это правда? То что тогда? В Питер Валька не уедет, там сейчас просто не до него. "Саша, ты представляешь, они уже и диван мой передвинули, и вместо письменного стола коляска стоит. Будто меня вообще там никогда не было". Набить Андрею морду? А толку-то?  Мать Тальбергу, скорее всего, не поверит. Хотя, кто ее знает. И в ментовку с таким тоже не пойдешь. Даже не из-за того, что Валька их на дух не переносит, а из-за... Ну, в общем, в таких случаях кроме ментов работают еще и врачи. А на такой осмотр Тальберг в жизни не согласится. Тем более, что любой врач заметит еще кое-что. А это уже вообще хана.

Ну что тогда делать-то, что? Вписать Вальку у себя? На пару дней такое прокатит, а дальше? И родителям ведь ни фига не объяснишь.

--- Сашка, ну что ты делаешь? Ты же ее оторвешь сейчас!

Оказывается, он крутанул щеколду так сильно, что он завертелась, будто вентилятор. Или пропеллер от деревянного самолета в детском городке.

Мобильник лежал на перилах крыльца. Чистый, без единого звонка или сообщения. И Валька снова не снял трубку. Ну что там у него, а? Да ничего. Может, он сидит с Андреем на кухне и треплется, а мобилу оставил в комнате. А вот интересно, валькин отчим пиво пьет? Ну, вот так, вечером, никуда не торопясь? Под гудение телевизора и сонные рассуждения за жизнь.

-- Сань, ну чего там? -- отец с тоской посматривал на загнанный под навес "Жигуль": вроде бы они собирались встречать Вальку на станции.

Шурик на секунду запнулся:

--- Пап, да он, наверное, не приедет. Поздно уже.

--- Ну, значит, завтра будем ждать, -- отец поднялся на террасу, хлопнул дверцей облупленной "Бирюсы", на которую год назад не польстились даже дачные воры.


На чуть помятом боку пивной банки четко проступали отпечатки отцовских пальцев.

--- Сань, ты серьезно про педагогический? Там же одни девки.

--- Ну и?

--- Как ты там с ними будешь-то? Десять баб -- один прораб.

--- Как надо, так и будет, Сереж, ну чего ты на террасе-то дымишь, иди на крыльцо, -- мама с неодобрением покосилась на пиво. -- Сашка, ты бы хоть помидор взял. А то будет, как в тот раз. Саш, а там подготовительные курсы есть?

--- А я знаю?

--- Ну так съезди, выясни. Тебе же поступать, не нам...

Разговор про поступление заходил не первый раз. Шурику, честно говоря, было не то, чтобы без разницы, но... В общем с точными науками у него всегда была запара. Соответственно, нужно было что-то такое, гуманитарное и чтобы с отсрочкой от армии. И мама вспомнила про свой родной педюшник. Все равно сейчас никто по специальности не работает, а диплом -- он и в Африке диплом.

--- А Валька твой куда? -- отец стряхнул подсолнечную шелуху с пальцев на блюдце. Звонко прибил комара, присевшего на выцветшую и очень жесткую клеенку.

--- Да я не знаю. Он весной про мехмат говорил...

--- Ну, он-то точно поступит, с такими-то родителями. Сашка, имей в виду, мы с отцом платное отделение не потянем.

Блин, если до поступления год, то от таких предъяв он точно ебнется. Хотя... В девятом было то же самое. А ведь ничего, все сдал, остался в школе. Ну и сейчас, наверное, сумеет. Только вот странно было представить, что через какое-то время они с Валькой будут учиться в разных местах. И что Тальберг каждый день будет разговаривать с какими-то другими людьми. И не только разговаривать....

-- Сашка, ты что, оглох? У тебя там мобильник надрывается, -- мама плавно перехватила его законную пивную банку. Ну и ладно.

Шурик выскочил из-за стола так стремительно, что жесткая клеенка хлопнула на сквозняке, будто кусок листового железа.

--- Сашша...

Голос был нормальный. Ну, может, чуть напряженный, а так -- ничего.

--- Саша, а где с шоссе сворачивать? Мы уже поворот на Холщевики проехали.

--- Ты с Андреем, что ли?

--- С Блэком.


Андрей Андреевич из машины так и не вышел. Проследил, как Валька лязгает калиткой, пропуская впереди себя Блэка, посигналил фарами, развернулся и уехал. Шуркины родители при виде собаки сперва слегка оторопели. Главным образом из-за того, что Тальберг не взял с собой поводок, и пес уже жизнерадостно ткнулся мордой в какую-то особенно редкую мамину азалию. Или магнолию, хрен ее знает.

От ужина Валька отказался, заявил, что вымотался в машине. И молча полез на второй этаж, прихватив с собой рюкзак -- такой же тощий и небольшой, как и он сам.

Блэк сразу облюбовал себе место на раскладушке, прямо поверх стопки принесенного мамой белья: неглаженного, разрозненного и пахнущего, как и все вещи на даче, подсохшими травами и еще чем-то летним.

Шурик с некоторым смущением уставился на расхлябанный узкий диван, привезенный сюда еще в те времена, когда мама была студенткой. Щелкнул настольной лампой -- тоже маминой, в потрескавшемся зеленом абажуре с еле различимым Олимпийским Мишкой.

Валька, пристроив рюкзак на столе, что-то сосредоточенно в нем искал. А Шурик тоскливо соображал, что родители лягут спать еще не скоро. Да и слышимость в деревянном доме... Блин, надо будет магнитофон включить. Или радио.

--- Елки, забыл... Саша, у тебя лишняя майка есть? Или рубашка какая-нибудь, только длинная? --- Валька засунул ладони в карманы джинсовки, слегка поморщился, а потом начал водить пальцем по стопке журналов, стоявших на полке хрен знает с какого года.

Шурик хлопнул дверцей тумбочки, перебрал шмотки. Потом вытащил черную футболку, которую Тальберг приволок ему из Лондона. Надпись была смешная, такая, что даже не знающий инглиш физрук Сань Борисыч ухохотался. "Двадцать причин, по которым пиво лучше, чем девушки". И никто ничего не понял.

--- Сашша, отвернись, пожалуйста, -- Валька все еще мялся у стола, вертел в ладони собственные очки.

Честное слово, Шурик бы и дальше изучал старый плакат с шуточной схемой метро. Ну, удивился конечно... Так ведь это Валька... У него по жизни все не как у людей.

Только вот Тальберг вдруг выдохнул. Резко, судорожно. Как будто поперхнулся чем-то. И Шурик, ясен пень, сразу же повернул голову.

--- Блядь... Валь... это что за... это кто тебя так?

--- Андрей.





Глава вторая

Скоро кончится лето...


"Мама, мы все тяжело больны, мама, я знаю, мы все сошли с ума...."

Виктор Цой.


Осень 2000 -лето 2001 гг.


1.

По идее, ты должен его ненавидеть. Ты так и делаешь. Стоишь, упираясь спиной в дверной косяк, и выслушиваешь мамины фразы... "Может, вы хоть сегодня познакомитесь... Валя, ты дома?" Дома, дома...

Отчество Андреевич отлетает сразу. Просто Андрей. Ты утыкаешься взглядом ему в переносицу и очень четко произносишь "А я -- мамино приданное...". А потом ты весь вечер то гордишься собой, то считаешь эту фразу верхом кретинизма. А ему без разницы, он даже не вздрогнул.

Ненависть, вообще, хорошая вещь. Как темные очки. Под ней ни черта не видно. У меня все в порядке. Я просто ненавижу твоего козла. Нет, не ору. Все, мам, я к Саше пошел...

Ты стараешься его не разглядывать. Просто замечаешь, что он седой. Что лицо -- как глиняная маска. И он отвратительно высокий... Особенно на фоне "метр-пятьдесят-девять... Валечка, ну... может, еще вытянешься?" Да ни фига... Хотя Сашина долговязость тебе не мешает, всегда можно привстать на цыпочки или подняться на одну ступеньку.

Ненависть никуда не девается. И ты ему честно об этом сообщаешь. И слышишь в ответ чуть удивленное "ребенок". Сам он -- ребенок...

А потом ты вваливаешься к нему в офис и идешь по коридору с таким видом, будто имел тут всех вдоль и поперек. Хотя, что касается "имел"... Вы ведь с Сашей только целовались. Ну, почти только...

А он, вместо того, чтобы заорать, совершенно спокойно говорит секретарше "Не соединяй ни с кем, я сейчас занят. И кофе принеси." А потом тем же спокойным тоном продолжает: -- Ты бы хоть куртку расстегнул, у нас тут жарко, как в Африке...

А когда до тебя начинают доходить слова, выясняется, что у Андрея нереально красивые руки... И ты никак не можешь понять, что это за фигня, и злишься еще больше.

А у дурацкой горькой ненависти оказывается вкус кофе без сахара. И она исчезает, только на донышке остается еле заметный след. Муторно-коричневый, как остатки снега на чистом офисном полу.

И ты сразу вспоминаешь, что тебя ждет Саша и вообще, фиг с вами, поеду, только по музеям меня таскать не надо, ладно?


Первый раз он обнимает тебя в аэропорту. В салоне самолета. Когда вы все-таки приземлились, и мамино лицо перестало напоминать фотографию в паспорте. Он почему-то прижимает тебя к своему пальто. "Валька, ну молодец, хорошо, что про таблетки вспомнил". И тебе хочется уткнуться носом в его плечо. Не так, как в сашино, а просто выдохнуть.

Ты никак не можешь заметить, когда все становится плохо. Ты же не маленький, ты же все понимаешь. И тысячу раз слышал похожие звуки. Правда не за стенкой, а из ванной. Только в отцовской квартире был диван за шкафом, и стена с привычным узором из серых рыбок. И осторожный голос Нонны... "Юр, твоя... валькина мать вообще хоть о чем-нибудь думает?" Третий лишний. Все нормально, все правильно. Ты просто утыкаешься лицом в собачью шерсть. Они ведь думают, что ты спишь...

Мать с Андреем думают то же самое. А ты прекрасно знаешь, как скрипит их кровать. И можно поморщиться, и думать про Сашу, и привычно ткнуться щекой в бок Блэка. Ну и... Ну и не надо ничего, вот.


Ненависти так много, что она начинает стучать у тебя в ушах вместо сердца. И ты почти уверяешь себя в том, что косметичку с таблетками мать забыла совсем не случайно. Зубную боль глушат обезболивающим. А тут тоже... обезболивающее... Просто другое. После третьей таблетки тебя начинает тошнить. Не от жизни, а по настоящему. Становится страшно, но ты все равно продолжаешь их глотать. Давишься колесами пополам с желчью и слезами. И, чтобы не струсить, начинаешь думать о какой-то ерунде. О том, что эта комната может стать кабинетом Андрея. И что они все так же будут скрипеть по ночам кроватью. Даже громче. Теперь нечего стесняться. Дома все свои. Никого... лишнего...

Зря ты врал Саше, что ни черта не помнишь. Помнишь. Просто, думать об этом так противно, будто к горлу опять подступила желчь. Кажется, что ты видел со стороны, как Андрей тебя трясет. Одновременно что-то орет в трубку и пытается заставить тебя разжать зубы.

Хотя нет. Это ты придумываешь уже потом, в палате. Сколько глаза не закрывай, а все равно ощущение, будто чертова кровать куда-то летит. Вверх или вниз, неважно.

К этому моменту ты уверен, что не имеешь к своему телу никакого отношения. Сколько не дергайся, тебя все равно будут снова щупать, переворачивать, приковывать к очередной капельнице. Поэтому, когда Андрей пытается тебя переодеть, оно уже по фиг. Точно так же тебя бы сейчас переодевали в морге. Только не в майку, а во что-то другое.


Про морг лучше не надо. Дурацкий запах. Кажется, ты на всю жизнь возненавидишь яблоки и свечи. И кашемировую шерсть. Потому что, наконец, уткнулся лицом в Андрея и заревел.

Потом начинается бесконечный разговор. Ты будешь помнить о нем еще долго. Вспоминать мокрый кусок асфальта, который фары выхватили из темноты. И красные дорожки огней. Ваша машина на обочине, а мимо проносятся другие. Нормальные.

Во рту уже давно ссохлось от сигарет. И от волнения. А Андрей почему-то начинает барабанить пальцами по рулю. И как-то очень спокойно спрашивает: "Валь, а ты действительно... с мужчинами?". На секунду кажется, что он это не просто так. Ты привычно начинаешь бояться за себя и за Сашу. Молчишь.

-- Не хочешь говорить с кем -- ну и не надо. Меня другое волнует.

-- То есть... для тебя это нормально, что ли?

-- Ненормально. Но это же ты, а не я.

-- Не понял.

-- Если ты считаешь, что это болезнь, то давай найдем ... я не знаю, врача специального, попробуем вылечить.

-- Это не болезнь. Это, просто, не все понимают...

Он обязательно должен сказать что-то типа "Ну, я не все, я пойму". А вместо этого Андрей затягивается:

-- Вы предохраняетесь?

Вот ведь бредятина.

-- Пфы... Слушай, ну я же не баба, чтобы залететь.

Он тоже смеется:

-- Валька, ну ты все-таки придурок.

И начинает втирать про СПИД и сифилис. И спрашивает, сколько их вообще у тебя было. Как будто речь идет о девушках.

И жутко хочется соврать, что до фига и больше, и все такое, а вместо этого честно говоришь, что ... один, и все, и ни с кем другим я не буду.

И он почему-то выдыхает:

-- Мне твоего Сашу жалко.

А ты от удивления пытаешься затянуться, и тебя снова начинает выворачивать наизнанку. Не от никотина, а от тоски по Саше, и от того, что уже ни черта не исправить.




2.

Он становится хранителем твоей тайны. Точнее -- твоей и сашиной, но Саша об этом не знает. А ты всякий раз чуть не проговариваешься, когда на сашином лице всплывает привычное беспокойство. Потому что Саша может обидеться. Сперва ты отшучиваешься или говоришь про Андрея. Упоминаешь его все чаще и чаще. А потом начинаешь про него думать. Причем в самое неподходящее время. В тот самый момент, когда Саша осторожно вытирает тебя подвернувшейся под руку майкой. Когда его ладони медленно-медленно сползают с твоих бедер. Когда он перебивает собственный шепот и начинает целовать так яростно, будто собирается выкачать из твоих легких остатки воздуха. В этот момент ты почему-то хочешь, чтобы рядом был Андрей. Не в смысле, вместо Саши, а в смысле тоже. У тебя бы, наверное, получилось... Уравнение с двумя неизвестными. Многочлен. Молодец, Тальберг, по алгебре у тебя всегда была пятерка.

Тебе перестает хватать Саши. Может быть потому, что он всегда ведет себя очень осторожно. Как будто ты до сих пор лежишь под капельницей, и Саша боится что-то повредить. Не то, чтобы тебе такое не нравилось, ну... Это немножко не то. Когда не просто хочется пить, а именно выпить кофе. Чтобы черный, без сахара и такой крепкий, что язык щиплет.


А Андрей ничего такого не замечает. Он вообще разговаривает с тобой так, будто ты нормальный. А ты киваешь, киваешь, киваешь... И тебе почему-то нравится, что у него такие седые волосы, и такой низкий голос... И что он ходит по квартире в старых джинсах, к которым все время липнет собачья шерсть. И ты стараешься ее стряхнуть. А потом кусаешь губы, когда он привычно прижимает к себе маму. Саша тебя тоже так прижимает, но осторожнее. Черт бы побрал сашину осторожность.


Однажды Андрей разговаривает о чем-то с матерью, а ты сидишь на заднем сиденье и рассматриваешь его затылок. И жутко морщишься, когда мамина ладонь проезжается по коротким седым волосам. "А Валька, все-таки, на тебя очень похож. Валь, тебя там не укачало?" Андрей почему-то думает, что ты теперь все время блюешь в машине.

Ты чего-то бурчишь и осторожно тянешь себя за мочку уха. Уши просто раскаленные.

А вечером закрываешь дверь на ключ и начинаешь разглядывать в зеркальном шкафу свое лицо. Привычно жалеешь, что ты не девочка. Даже не так. А вот интересно, о чем он думает, когда целует маму?

Днем ты обшариваешь карманы маминых вещей. Находишь в плаще тюбик помады. Жирная, липкая. Губы как будто медом намазали. А цвет прикольный. Саша выдыхает, а потом проводит по слою помады языком.

-- Ну как?

-- Валь... а может ну ее... Она же соленая, как маргарин.

Накладных ресниц у мамы нет. Равно как и лишнего флакона туши. Когда ты просишь в ларьке "Два "Невских" и пачку "Дюрекса"", то стесняешься больше, чем в парфюмерном магазине.

-- Валь, дай платок какой-нибудь, вытереть... А то я вчера пришел, мать за голову схватилась. Решила, что я к тебе домой вожу кого-то.

Ты смеешься. Улыбка получается неуверенная, потому что чертова помада стягивает губы словно пластилин.


На отдыхе все становится еще хуже. Потому что под рукой нет Саши. Ты и без того по нему скучаешь, но ночью еще сильнее. Стены гостиничного номера тоньше, чем в квартире. У них второй медовый месяц, а у тебя только собственные пальцы и сашины эсэмэски. Тебе все слышно. Даже когда они уходят в ванную. Блэка рядом нет. Ты мысленно рисуешь на стене узор из рыбок.


Ты никому в жизни не признаешься, что сделал татуировку только потому, что седой веселый мастер был слегка похож на Андрея. Ты почти ни черта не понял из того, что он говорил. Хотя его итальянский английский был лучше, чем твой русский английский. Просто сидел в кресле, и представлял, что над твоим плечом сейчас наклонился Андрей. И улыбался придурошно, хотя по ящику в тату-салоне крутили дикую хрень, какой-то футбольный матч.

Инструкцию ты прослушал. Потому что посмотрел на длинную кровавую полосу, которая потом станет змеей, и вспомнил про больницу. Тогда тебя дико удивляло, что на тебе заживают царапины. Что, если бы ты умер, тебя бы так и похоронили вот с этим синяком на бедре, и вот с этой вмятиной от неудачно содранного заусенца. А теперь тут гладкая кожа.

Через пару часов руку дергало только так, и жутко хотелось сорвать бинт. У ужина был какой-то ватный вкус, как всегда, когда заболеваешь. А мать с Андреем упорно тянули тебя погулять с ними по набережной и куда-то еще, в казино, что ли.

-- Валя, что у тебя с рукой? Ушиб?

Наверное, мать разглядела бинт сквозь рукав рубашки.

Кажется, что чертова вата не только в горле, но еще в мозгах и где-то в носу. И больше всего хочется закрыться в номере и содрать с себя повязку.

В гостиничном холле ты видишь свое отражение. Полный пиздец, в Склифаке было то же самое, только там еще фингал оставался. И ты пытаешься думать о Саше. А все равно получается, что о Саше и об Андрее. Как будто они сейчас помогают тебе раздеться и протирают эту кровавую кляксу лечебной мазью.

Андрей стучит в дверь так резко, что ты еле-еле успеваешь застегнуть рукав. И отскакиваешь, почти падаешь в кресло.

А он нависает над тобой. Смотрит. Он никогда в жизни на тебя так не смотрел. Оказывается, тебе так этого хотелось.

-- Сам снимешь или помочь? -- его пальцы упираются в верхнюю пуговицу рубашки.

А ты боишься поверить... Тебе одновременно страшно и хорошо. Правда, очень жалко, что Андрей решил сделать это именно сейчас -- рука болит, это будет отвлекать... от главного.

-- Как тебе удобнее... -- ты подаешься вперед. Какого черта Андрей не закрыл дверь? Ты не боишься, просто совсем не хочется, чтобы вам помешала мама. И одновременно хочется этого.

Андрей начинает расстегивать пуговицы рубашки, а ты прикусываешь нижнюю губу -- чтобы не полезть к нему с поцелуями.

Последняя пуговица оказывается на свободе. Он торопливо стягивает ткань, а ты жмуришься. И думаешь о том, что Саша никогда не был таким... грубым. Но Саше можно ничего и не говорить.

--- Твою мать...

Какого хрена Андрей отвлекается на эту змею? Какого хрена ты вообще решил наколоть ее именно сегодня?

--- Валь, ты зачем глаза закрыл? Крови боишься?

Че-го? Ты начинаешь разочарованно моргать. Андрей сидит на подлокотнике и внимательно разглядывает татуху. У него такое выражение, будто кто-то светит ему в лицо солнечным зайчиком. И он как-то странно выдыхает.

--- Тьфу... Я думал, ты и правда ширнулся.

Ты опять моргаешь.

Оказывается, Андрей принял тебя за наркомана. Только и всего.

--- А бинт почему вовремя не снял? Сейчас бы все воспалилось. --- Андрей дотрагивается до локтя, осторожно поворачивает руку. И тебе почти противно от его прикосновений, от того, что они -- совсем не такие, как хочется.

--- Сильно болит?

--- Да нет, вообще ни капельки.

Андрей делает вид, что поверил.

--- Идиот ты, все-таки, Валь. Сам себе отдых испортил. Теперь ни на море, ни в бассейн.

Ну и ладно. Можно подумать, вам там без меня скучно будет.

--- Давай вставай, сейчас промоем как следует.

Ты продолжаешь прижимать к себе рубашку. Как же все глупо получается. Все-таки хорошо, что он ни о чем не догадался. Он не мог догадаться.

Ваты во рту становится еще больше. И ты почему-то начинаешь засыпать. Стремительно, будто кто-то нажал кнопку "стоп".

И сквозь этот непонятный сон слышишь почти радостный голос Андрея:

--- Да не будет она на тебя ругаться, я ей сейчас все объясню. Оля! Оль, иди сюда. Сейчас увидишь, что твой красавец отмочил. Только не кричи на него...


3.

В последний вечер перед отъездом вы идете на ужин вдвоем: маму переклинило смотаться в центр и что-то там купить, а то завтра времени не будет. Ты пытаешься представить, как Андрей ухаживал за матерью, когда они только познакомились. Наверняка накрывал ее руку своей, когда что-то рассказывал. Подливал шампанское, щурился и наблюдал, как вздрагивает огонек в стеклянной штуке, напоминающей ракушку. С тобой он молчит. Пододвигает зажигалку и смотрит, как ты осторожно цедишь из своего бокала вино. А оно жутко кислое и больше всего похоже на холодный чай из какой-то сушеной дряни. Каркаде или типа того.

Но уж лучше пить, чем совсем ничего не делать.

--- Валя, а ты с девушками вообще никогда не пробовал? Или не понравилось?

Вопрос звучит совершенно спокойно. Тем же тоном Андрей спрашивает об обычных вещах -- "Валя, ты обедать пойдешь или мы еще погуляем?"

Наверняка надо сказать, что пробовал, не понравилось и вообще с ними не интересно. Но ты почему-то не хочешь врать Андрею. Совсем не хочешь. Обхватываешь левую ладонь правой, смотришь на полупустую бутылку и честно отвечаешь:

--- Ни разу.

--- Хочешь попробовать?

Ты сразу вспоминаешь какую-то книгу. Дурацкий детектив, из тех, что читал в больнице вперемешку со школьными учебниками. Там на день рождения главного героя отец заказал ему проститутку. Правда, шлюху убили по дороге, и вообще дальше уже началось расследование, но тебе все равно было интересно. Надеялся, что будет что-нибудь еще, такое... Неужели Андрей и правда сейчас тебе кого-то снимет? А он потом из номера уйдет или останется смотреть? Тебя начинает слегка трясти. Почти как дома, когда вы с Сашей закрываетесь в твоей комнате изнутри.

--- Хочу.

--- Поверни голову. Только осторожно.

За соседним столом сидят две девицы. Одна постарше, а вторая твоего возраста. То ли Катя, то ли Юля. Она подходила к тебе знакомиться на пляже, чуть ли не в первый день. Вы о чем-то поговорили, а потом ты ушел. Потом ты ее видел еще сто пятьдесят раз -- в основном в те дни, когда татуировка болела, и ты шастал по гостинице, стараясь не выходить на солнце. Ну и?

--- Валька, она за тобой третью неделю бегает. Я бы воспользовался. -- Андрей говорит это совершенно спокойно. А потом машет рукой старшей девице.

Минут через двадцать ты узнаешь, что девчонки сестры, одной двадцать два, а второй семнадцать. И Андрей как-то безобидно отбивается от старшей, которая липнет к нему, как Маринка Спивак к Саше. Надо будет запомнить, на потом.

А младшая продолжает на тебя смотреть и молчит. Ты неумело прикуриваешь ей сигарету (они оказываются жутко смешными, с разноцветными фильтрами) и несешь какую-то чушь. Про татуировку и почему-то про Блэка. А она кивает и напряженно рассматривает музыкантов, которые раскладывают свои инструменты где-то у тебя за спиной.

Тебе с ней не особенно интересно, но уж лучше разговаривать, чем танцевать. И Андрей смотрит на тебя. Как будто думает, что ты сейчас струсишь. Еще чего.

Вино уже не такое кислое, как казалось. Пока вы сидите за столом, не так заметно, что ты ниже ее. Ты раздраженно поправляешь очки -- мало того, что к ним невозможно привыкнуть, так они сейчас еще мешаться будут. Понижаешь голос, так, чтобы девчонка придвинулась поближе. Потом кладешь пальцы ей на подбородок. И начинаешь целовать. А она не умеет, кстати...

Помада не соленая, а наоборот, приторная. Но все равно невкусно. Очень хочется повернуться и посмотреть на Андрея. Но Катя (или все-таки Юля) вцепилась в твои плечи и трется коленом. Кажется, ты умудрился упереться локтем в вилку.

Ты слегка наклоняешь голову и проводишь пальцем по ее щеке. Там тоже какая-то гадость, типа крема. Главное -- не раскрывать глаза.

Когда вы целуетесь с Сашей, ты иногда косишься в зеркало. Если распахнуть губы вот так, то будет не очень приятно, зато красиво. Андрей просто обязан это оценить.

Шесть. Семь. Восемь. Хватит. Ты немножко задыхаешься.

Сидеть в такой позе абсолютно неудобно. Поэтому ты отлепляешься от Кати-Юли и срочно поворачиваешься к Андрею. Ну и как ему это?

--- ...а на Коста-дель-Соль лучше все-таки ездить в апреле. Купаться уже можно, а жара не такая сильная, -- Андрей помогает старшей девице прикурить очередную сигарету, на этот раз -- ядовито-розовую.

Можно подумать, что тут вообще ничего не было.

Ты забираешь со скатерти брелок с ключом от номера и молча уходишь. Лифт захлопывается так быстро, что девчонка просто не успевает тебя догнать. Надо будет спросить у Андрея -- она побежала за тобой или нет?


4.

Ты никак не можешь привыкнуть, что Саша тебе всегда радуется. Это даже слегка неудобно, потому что сам так не умеешь. Иногда жутко хочется сказать ему что-то такое. Но молчишь. Боишься, что потом Саше перестанет быть с тобой интересно.

Ты умудряешься думать про них с Андреем одновременно. Это легко получается. Будто они -- две прямые, а ты -- точка пересечения. Все просто. Как основы геометрии. Жаль только, что Андрей тебя не хочет. Совсем. Иногда из-за этого на тебя накатывает тоска и раздражение. Тем более, что Саша умеет быть только нежным и осторожным, сколько его не доводи и не провоцируй. Понятно, что если Сашу как следует попросить, он все сделает. Но это будет неинтересно. Надо, чтобы он сам догадался.

Саша не догадывается о другом. О том, что ты видишь перед глазами, когда он до тебя дотрагивается. И не только дотрагивается, но и сжимает, трется, проникает, выскальзывает. Что-то осторожно шепчет, когда думает, что ты не слышишь. А потом слегка приобнимает, чтобы ты не упал с дивана. Подушка и белье пахнут им всю ночь. Это отвлекает.


Ты как можно небрежнее узнаешь, что на время ближайшей маминой командировки Андрей останется с тобой. Ну да, конечно. За тобой ведь надо присматривать. Ты изо всех сил пробуешь этому не радоваться. И несколько раз говоришь, что уедешь к Саше на дачу. Мама начинает трындеть про свежий воздух, а Андрей молчит.

Весь вечер ты стараешься ни о чем не думать. Как тогда, с таблетками. Скидываешь с себя все, остаешься в одних шортах. Сбрасываешь Сашины звонки и бродишь между балконом и входной дверью. Почти как Блэк.

Андрей пробует открыть дверь своим ключом. Прежде, чем лязгнуть задвижкой, ты в очередной раз смотришь на себя в зеркало и снимаешь очки. Как будто...

--- Валь, ждешь кого-то?

Наверное, ты слишком внимательно разглядываешь Андрея.

--- Давай я к себе уеду, если так... -- Он думает, что у тебя сегодня свидание.

--- Нет. Не надо. Не жду.

Андрей только пожимает плечами и уходит в мамину комнату. Наверное, будет смотреть телевизор и прихлебывать из стакана что-нибудь совсем крепкое. Когда вы с Сашей пробовали в первый раз, то пили коньяк. Теперь ты на него смотреть не можешь. Саша сказал, что он тоже.

Блэк спокойно позволяет закрыть себя в ванной. Ты и раньше так делал, потому что Саша, кажется, до сих пор его побаивается. Ну и зря...

Андрей, действительно, лежит на кровати и щелкает пультом. Ты приближаешься к нему очень медленно. Как будто боишься спугнуть.

Наверное, надо его о чем-то спросить, но ты сам не знаешь, о чем.

И Андрей тоже не знает. Только садится поудобнее, освобождает для тебя место. Вот сейчас, прямо в эту секунду, еще можно затормозить. Рассказать какую-нибудь ерунду или попросить, чтобы он отвез тебя на дачу к Саше, потому что на электричке ехать лень. Или просто ничего не делать. И все будет хорошо.

А ты вместо этого забираешься на диван с ногами и кладешь ладонь Андрею на плечо. И облизываешь губы -- так сильно и тщательно, будто хочешь стереть с них невидимые следы. Так наводят генеральную уборку перед приездом важных гостей.

--- Валя, ты чего? -- он не поворачивает голову, давит на кнопки, пытается выбрать между боевиком и новостями. Потом вообще выключает телевизор и продолжает смотреть на черный экран.

--- Что случилось? Давай, рассказывай, не копайся...

Ты тянешься к его уху. И обхватываешь губами мочку.

--- Вот дурной...

Андрей не успевает сказать слово целиком. Потому что ты запускаешь руку за ворот его старой футболки. Проводишь пальцами по волоскам на груди. Отсюда не видно, но они все седые.

Ухо у Андрея соленое. Ты дотрагиваешься до него языком.

А еще через секунду ты лежишь на полу.

Неправда, что боль не чувствуется сразу. Очень даже наоборот.

--- И собаку успел закрыть. Вот молодец, -- Андрей на секунду выглядывает в коридор. А ты смотришь в потолок, а точнее -- на люстру, увешанную зелеными пластинами. Потом люстру больше не видно -- после первого же удара ты закрываешь лицо ладонью.

--- Башкой хоть иногда думать надо...

Ты никак не можешь понять, что у него в руках. Может быть потому, что тебя никто никогда не бил. Ни ремнем, ни вообще. Только Нонна пару раз звезданула по шее после какого-то родительского собрания, но это такая фигня.

--- Был бы хоть обкурившийся...

Ты не сопротивляешься, только продолжаешь закрывать лицо. Зря ты думал, что такие вещи могут возбуждать. И уж точно зря решил, что без белья -- оно сексуальнее. Оказывается, что больнее. Ты единственный раз произносишь "Андрей, не надо". И тут же жалеешь об этом. Потому что шорты слегка смягчали удар. А теперь их нет.

Ты приоткрываешь глаза только на секунду -- когда он перекидывает тебя на кровать. И пытаешься вжаться в покрывало, прикрыться. Да ни хрена. Он тебя разворачивает, упирается кулаком куда-то между лопаток. И уже ничего не говорит, просто хлещет по всему подряд. Рука, плечо, ягодицы. Еще раз, и еще. Оказывается, под коленкой -- это тоже больно. Оно вообще больно.

В какую-то секунду ты слишком сильно дергаешься и задеваешь спрятавшийся в складках покрывала пульт от телевизора. Обхватываешь его поудобнее, чтобы швырнуть в Андрея, но вместо этого просто врубаешь ящик.

По ТВ-6 идет рекламная заставка какого-то шоу. От громкой музыки вздрагиваете вы оба. Андрей отпускает тебя и садится на пол, поворачивается спиной. И дышит так тяжело, будто это его сейчас избили. А ты пытаешься закутаться в плед и никак не можешь разжать пальцы с пультом. Так и лежишь -- под прикрытием пледа и оглушающим звуком -- как под огнем.


Андрей встает, выдергивает шнур из розетки, опускается обратно. В тишине слышно, как поскуливает и скребется Блэк.

--- И кому бы ты стучать пошел -- матери или сразу мусорам?

Такое ощущение, что Андрей вообще никогда в жизни ничему не удивляется. Зато удивляешься ты.

--- Зачем стучать?

--- А на хера тебе этот цирк сдался? От большой любви ко мне?

Четверть часа назад ты бы именно так и ответил. А сейчас ты молчишь и пытаешься улечься поудобнее.

--- Ты зачем ко мне полез, уебок?

--- Захотел и полез. Захотел тебя и .... -- ты заглатываешь воздух вместе с пылью, которой пропитался плед. В доме такая жара, а плед теплый, зимний. Кажется, именно он лежал на кровати в тот вечер, когда вы с Сашей пришли сюда после школьного Нового Года. Сейчас ты думаешь о Саше не с привычным раздражением, а с нежностью. Только как он тебя успокоит, если ты ему никогда ни о чем не расскажешь?

--- Тебе одного Сашки мало, что ли?

--- Уже нет, -- ты снова закрываешь глаза.

Андрей молчит так долго, что ты успеваешь слегка задремать. Видимо думает, как вам теперь жить дальше.

--- А ты от мамы не уйдешь?

Если теперь его очередь тебя ненавидеть, то он запросто может это сделать.

--- Я через год поступлю куда-нибудь, и в общежитие... Или вы мне квартиру снимите.

--- Ерунды не городи.

Где-то в коридоре начинает подвывать труба. Саша ждет. Вставать лень. Не нет сил, а именно лень.

Андрей прислушивается к "Рамштайну" и прикуривает. Потом, не глядя, бросает пачку тебе. Тем же жестом ты бросаешь Блэку палку. Апорт.

Телефон замолкает.

--- Вроде ты на дачу собирался? Давай звони Саше, уточняй, как к ним ехать.

Ты все равно лежишь. Даже, когда тебе в лицо летит телефон. Ждешь ответа на свой вопрос. И думаешь одновременно про двух людей -- про маму и про Сашу. И про то, что ты только и умеешь, что делать глупости.

Андрей снова поднимается и выходит в коридор. На секунду задерживается в дверях.

--- Одевайся.

Потом смотрит на тебя, в упор. Полосует глазами.

--- Еще один такой фокус, и я тебе просто зубы выбью.

Значит, он не уйдет.

Когда ты пытаешься встать с дивана, тебе под ноги попадается собачий поводок.

Coda


--- Ну что, насмотрелся? Или тебе еще показать? -- Тальберг, так и не повернувшись к нему лицом, стягивал джинсы.

Шурик поморщился. Сильно, будто ему самому сейчас так врезали.

--- Валь...

--- Давай, смотри! Можешь еще добавить, если хочешь... -- Валька почти орал, но как-то беззвучно, шепотом. Сейчас на нем вообще ничего не было. Только пронзительная полоса татуировки и длинные розовые следы, похожие на порванную велосипедную цепь.

Блэк метался  по комнате, наступал лапами на упавшие с раскладушки простыни. С террасы доносился приторно-гнусавый голос какого-то пародиста.

--- Тихо ты... -- Шурик сам не понял, как он сгреб Тальберга в охапку. Просто прижал к себе и не отпускал, ощущая, как валькино сердце стучит где-то у него в ребрах. Или в затылке. --- Валь... это он... из-за чего?

--- Просто поругались, -- Тальберг не вырывался, но и не прижимался. Стоял и дышал Шурику в плечо.

Ну ни хрена себе. Шурик чуть сдвинулся, нащупал ладонью магнитофон. Не свой оставшийся дома "Панасоник", а какое-то непонятное старье, которое когда-то подарили родителям на свадьбу. Кассеты этот динозавр жевал только так, зато радио ловил нормально.

"... ну что ты шаришь глазами,

и как зверушка когтями

скребешь по стеклу..."

--- Валь, а из-за чего? -- Шурик вернул ладонь на то же место.

Тальберг вздрогнул. А потом очень спокойно ответил:

--- Не скажу. Саша, я правда не скажу, можешь обижаться. Можешь даже меня сейчас... Ты только скажи, как на станцию идти.

Вот дурак.

--- Валь... Ну ты чего? Ты только ... Он к тебе полез, да? -- кажется, Шурик слишком сильно вцепился пальцами в валькины плечи. Но Тальберг не дергался.

--- Нет. Вообще ни разу.

--- А чего тогда?

--- Ну я же сказал, что не скажу, -- Тальберг отступил к столу и начал натягивать на себя майку. Переступал босыми ногами по полу. Потом стал подбирать рассыпанное белье.

--- Сашша... ну, это не из-за нас с тобой, честное слово. Просто... ну, я сам виноват, короче.

Фраза была непривычная. Совершенно.

--- Ты давай на диван тогда ложись, а я на раскладушку, -- Шурик так и не сдвинулся с места.

--- Так там же Блэк. Его оттуда хрен сгонишь. Пошли вместе, а?

--- А...

Вальке и без того будет неудобно спать. А диван узкий.

--- А ты меня обнимешь покрепче и все...


Какая-то пружина и правда слегка впивается под ребра. Но это ничего, можно терпеть.

Где-то наверху, над чердаком, стучат по шиферу крупные теплые капли. Саша дышит слишком ровно для спящего. И ты тоже. Ты слегка поворачиваешь голову и утыкаешься губами в сашину щеку.

-- Саша... Саш, ты спишь?

-- Дождь слушаю.

-- Ну, слушай-слушшай...

Я. Тебя. Люблю.



Просмотров: 4259 | Вверх | Комментарии (1)
Помочь проекту

Код баннера




Код баннера




Код баннера
SiteMap generator